сайт посвящён творческому наследию
Игоря Андреевича Голубева
и призван привлечь ваше внимание к творчеству этого выдающегося поэта
голубев

!

Друзья!   - Реклама в наши дни создаётся на основе анализа лично ваших поисковых запросов.
Поэтому просто считайте что это обращается, взывает и вопиёт к вам самоя ваша совесть!


место для рекламного блока

СИБИРСКОЕ СОЛНЦЕ — 1


(Cтихи, том 1)

В НАЧАЛЕ МИРА  


ОСЕНЬ

Атмосфера трясёт всеми юбками;
от дождища спасения нету.
Океаны простуженно хлюпают,
и насквозь промокает планета.

Репродуктор гнусавит от насморка,
сообщая прогнозы погоды...
На душе так промозгло и пасмурно,
что придётся сушиться полгода.

10.09.1961



*   *   *

Обезьянам трудно жить.
Милосердья ради
надо выдать им ножи,
научить их грабить.

Бегемота обдерут
за болотом где-то —
может, так и наберут
на штанишки деткам.

А закончив грабежи
перед утром рано,
целый день точить ножи
будут обезьяны.

Я за пазухой камней
не держу — так что же?
Не мешало бы и мне
завести свой ножик.

08.02.1962



*   *   *

Я иду, зубами щёлкая.
Я с утра не съел и коржика.
Кабы встретился я с волками —
разжевал бы их без ножика.

Неужели прогоняете?
Вот возьму помру на холоде,
и вы так и не узнаете,
был ли я взаправду голоден.

11.03.1962



*   *   *

К чёрту лечебницы, 
                 к чёрту 
                        курорты.
Отдых, штаны протирая, — 
                        к чёрту!
Слушай, не верь 
               рекламному вздору,
лучше шагай 
           на Саяны — в горы.
Там тебя всхлещет 
                 свирепым ливнем,
там припугнёт 
             шальною лавиной,
там, 
    над зигзагом каменных линий,
горное солнце на голову хлынет!
Там, потешаясь 
              над собственной 
                             слабостью,
будешь 
      по склону 
               на корточках лазать ты, —
чтобы вернуться 
               усталым, беспечным
и — 
   очень довольным, конечно.

17.04.1962



*   *   *

Иллюзии вечности сорваны.
Земля — большой балаган.
На потолке нарисованы
заплёванные, 
        запылённые 
               зелёные облака.

В кровоподтёках закаты,
валки рукавов навернув,
красят крутые скаты —
вежливо. 
    Краски нежные. 
       Но прежнего — не вернуть.

Эх, отведать бы неба
палеозойской эры!
В планет бездумной возне бы
игры затеять, 
       Марсом желтея, 
             имея его размеры.

Хвост оторвать комете,
сварить и устроить пир
при лунном свете.  А на рассвете
вернуться в чёрный, 
      учёный, лощёный, 
           в наш закопчённый мир.

11.09.1962



 *   *   * 
Рассвет прекрасен —
и обманчив.
День перекрасит
мир иначе.

27.09.1962 


*   *   * 
У поэта сердце — в солнце,
а не как у всех — в груди.
То оно к закату клонится,
то за тучами грустит.

В синяках — от оскорблений,
и с улыбкой — от детей;
в соловьином ослеплении
звонких утренних идей.

Всё ли сбудется, исполнится, —
у весенних рос спроси.
У поэта сердце в солнце,
солнце ж — в капельке росы.

16.12.1962 


*   *   *

Любовь — вселенная без равновесия,
тёплые солнца весенних глаз.
       Отдан весь я
       любви во власть.

       В сердце весело
       печаль легла...
Но всё ли ты, братец, как надо взвесил?
Любовь — это будущая пила.

25.03.1963



*   *   *

Это немного напоминает усталость.
Молчу о будущем, не вспоминаю детства.
Сердце выкипело — осталась
мина замедленного действия.
Выстукивает семьдесят два в минуту.
Успокаивает. Учит:
чтобы — никакой душевной смуты:
так — лучше.
Презираю восторг. Безразличен к горю.
Ритмы размерены, чувства рассчитаны...
Но я опасаюсь, что мина скоро
взорвётся. Неожиданно.
Меня, решившего, что умираю,
внезапно жизнь позовёт.
Мир налетит осколками радуг,
шквалом хлещущих звёзд,
ливнем удивительнейших проектов,
зноем волнения, стужей обид,
невидящими глазами предков,
умиравших за мой быт,
примитивной мечтой о вечности,
презреньем к любой славе,
и песней — могучим сплавом
озабоченности и беспечности.
И я, блаженствуя, задыхаясь,
воротник верёвочный теребя,
вдруг замечу, вдруг догадаюсь,
что давно безнадёжно люблю тебя.

01.04.1963



ЛЕТО С ЧЕТЫРЕХ ТОЧЕК ЗРЕНИЯ

Кипит полемика по земному шару —
до воспаления в обоих полушариях.
Кидай поленья под языки пожара:
Творцу полезно седалище поджаривать.

Когда тюльпаны держать устали пестики,
разнесчастных кур гоняет огородник,
планета преуспевающим алопетиком
переваливается под солнцем, как курортник.

08.04.1963



*   *   *

Такова традиция — не верить.
Осторожность — жизненный закон.
Так, иному объяснят, где двери,
всё равно в окошко лезет он.

На пятак кого-то обсчитают,
он заявит:  так, мол, я и знал...
Снег давно меланхолично тает,
ну, а ты — не веришь, что — весна.

Весна 1963



ИЗДЕРЖКИ ДЕТСТВА

В неразберихе чувств
не очень-то прост экзамен:
взять
интеграл
искусства
с мозолистыми
мозгами.
Дерзаем!
Но в сферах высоких
к искусству
подход другой:
за молодые заскоки
бьют
старческою
рукой.

08.04.1963



АБСОЛЮТНОЕ СЧАСТЬЕ ПОЭТА

Поэт Робинзон Крузо
по привычке попал на остров.
При нём были лира, грусть
и попугай пёстрый.

И тетрадища претолстенная:
поэт заносил в неё
переживанья осенние,
воспоминания зимние.

Декламировал, птиц пугая,
то грустное, то сатиры,
и вежливый попугай
только Крузо цитировал.

На идею поэт напал:
магазинчик открыл под деревом
и сам у себя покупал
собственные шедевры.

Куда там Гомеру, Гейне,
всем мастерам минувшим?
Тиражи молодого гения
расходились за полминуты.

Шелли, Шиллеры — всё не то.
Он историю помнил слабо,
но, кажется, больше никто
не познал абсолютной славы.

Поэт Робинзон Крузо
записывал восемь строчек,
потом поглаживал пузо
и попивал кипяточек.

И плыл перед ним закат,
и волны ему звенели,
и в зарослях тростника
высвистывали свирели.

10.04.1963



СМЕРТНЫЙ СЫН ВЕЧНОСТИ

Сфинкс угрюмо ссутулился:
разгадан последний вопрос.
У сфинкса на жёлтых скулах
потёки каменных слёз.

Крошатся края подножных плит.
А солнце летит...  летит...

10.04.1963



*   *   *

Эпоха лирики, прощай!
Ушла история седая.
Теперь не бриги у причалов,
а толстобрюхие суда.

Давно затянуты гудроном
тропинки сказочных лесов,
и в небе лайнеры огромные
сменили демонов и сов.

У соловья восторг потух.
Что пел он розе — в прошлом тоже.
И хорошо ещё, петух
споёт сонет среди картошки.

11.04.1963



*   *   * 
Запомнится, заполнится
и от меня, усталого, 
как выплату, бессонница
закажет небывалое.

Кокетничает, вредничает,
ластится, сторонится,
и уходить — по-прежнему
не очень-то торопится.

А ночь в корыте бабкином
полощет сновидения.
Луна забытым бакеном
над сенями весенними,

над временем, беременным
неплакаными росами,
по заголовку времени
ныряет кляксой розовой.

23.05.1963 


НЕФЕРТИТИ 
В начале мира, в середине мая ли — 
я был художником 
              растерянным и горестным... 
За окнами озёра красок таяли,
растянутые длинной кистью скорости.
Деревья плыли медленно, без пристани;
причалив, отдыхали на лугах.
Я был художником 
              нечаянным и искренним,
без пристани, наивно, наугад.
Цветные сны, как свет внутри нефрита,
вплывали в окна, пили тьму 
                          и никли.
И ехала напротив 
              Нефертити.
С подругой. Вероятно, на каникулы.
Я испугался. Девушка, прости мне,
но разгадал я в профиле отточенном
царицу — ту, что на моей картине
упрямо оставалась 
              незаконченной.
Сличал я краски, контур, светотени,
читал глаза загадочные эти,
искал ошибки кисти и терпения
на расстоянье трёх тысячелетий.
Изгиб бровей, уже не тот, что в давности,
трагическая складка между ними, —
людей, года, поэмы и туманности
объединили мыслями одними.
Не знаю, слишком рано, 
                   слишком поздно ли —
в египетских глазах ловил усталость:
они любили, поняли, запомнили
то, что в нездешнем времени осталось.
В бездонном времени, 
                 в безлюдном лабиринте
я подбирался к путеводной нити.
Тысячелетия, 
         хотя бы намекните!..

Нахмурилась царица Нефертити.
Встревожились, разнервничались руки.
Она взглянула гневно и огромно,
сказала что-то про меня подруге
и перешла 
       в другой конец вагона.

24.05.1963 


ТРАМВАЙНЫЕ СТОЛБЫ 

В провода, будто в розги, вцепились вы. 
Тень по лицам — вы ищете встречи, 
верстовые столбы торопливости, 
невезению скучные свечи?  

Превратясь в обелиски терпения, 
надо мною смеётесь вы, что ли,
верстовые столбы настроения —
пересмешники грусти и  боли?

Барабанят при первой возможности
похоронную в ритме фокстрота
верстовые столбы безнадёжности...
И меня — ежедневно — сквозь строй их.

26.05.1963 


ШКВАЛ

Бунт, сумасшествие, вспышка ярости.
Штили забыты, солнце заброшено.
К чёрту привычки, усталости, старости! —
ах, погода хорошая!

Город колеблется серым студнем.
Качается, как привязной дирижабль.
В игральной колоде жилого квартала
    (смотрите!  по небу бельё разметало!) —
    в игральной колоде тасуется шваль.
Тенором хриплым, победным, простудным —
    шквал!  шквал!  шквал!

Разорваны шторы туч, и из города
высквожен дух нафталинных невзгод.
Работай, разбойник!  Свежей погодой
    будь — весь год!

30.05.1963



*   *   * 
Прощаемся с маем. 
Дни стали серей...
Я так и не знаю,
цвела ли сирень.

31.05.1963 


*   *   *

Мы любим — скрипки зазвучали.
Мечтаем — краски на холстах...
Но объяснить свои печали —
пусть как — стараемся в словах.

Затем и музыка венчальна,
затем и живопись светла,
а собеседницей печальной
всегда поэзия была.

10.06.1963


*   *   *

«Звон горных ручейков» —
     нелепое сравненье!
Уж если здесь ручей, —
     не звонкий смех детей,
и не журчание
     любовных объяснений:
то входит в рёв оков
     суровый Прометей!

15.06.1963



*   *   *

Обманчивый дорожный флирт,
случайных глаз прикосновенье
в ресницах — струнах росных лир —
строк восемь просинью навеет,

в молчанье тайну воплести
сумеет странно и незримо...
Сперва мелькнёт в улыбке рифма,
а на поверку — белый стих.

16.06.1963



*   *   *

Я отрицаю прежние стихи свои,
где свежее лишь исподволь мерцает,
и, порицая тихое стихийствие,
стихийствую, себя же отрицая.

17.06.1963



*   *   *

         Манит
     и стонет,
 тянет
     и тонет
          мая
            истома,
        тайна
     тумана.
Сонно
    немая
        странная
         мания,
    ранняя
  магия
в тонких
    ладонях...

24.06.1963



СМИРЕННОЕ

Чем год заполнен?
Дней неясных клочья.
Не то что помнить, —
и заметить нечего.

Пойти, за полем
честно лечь в колючки,
ничком исполнить
жалобу кузнечика...

25.06.1963



ПИСЬМО СТРАДАЮЩЕМУ ДРУГУ
М. Нашиванову

Знаю, больно, и верю — больно:
память — душит... И пульс — как ругань...
Сколько ж можно так?  И — довольно,
ты хоть раз послушайся друга,
откровенный совет исполни.

Возьми серый кусок тумана,
заверни в пустоту все ночи,
когда холод жестокой тайны —
тайны зла над тобой хохочет
и ногтём ковыряет раны...

Ничего оставлять не надо,
даже — бывшего скорбных матриц.
Напиши: «Безразличью — на дом», —
хоть за этот условный адрес
по тарифу мы много платим.

Сколько можно обиды огладывать?
Хоть и прошлое не запорошило,
хоть и цепко оно, как проклятие,
не смотри, заклинаю, в прошлое,
даже — в зеркало не заглядывай.

Вот струятся стемневшим вечером
из болота белёсые руки.
Страшны выгибы рук гуттаперчевых:
они звёздочку шарят в округе,
ту, что ниже, нежней и доверчивей.

Они сосны за горло душат,
наслаждаясь немыми укорами.
Они страх перед страхом тушат...
Они любят казаться добрыми
и твою приласкали душу.

Неужели они успели
отравить желтизною смрада?
Пусто, холодно — неужели?
Не  бывает такого мрака
даже в самом глухом ущелье.

Никому нет такого возмездия,
ни лесному ручью без леса,
ни пустому письму без вести,
ни усталому взгляду без блеска,
ни звезде, потерявшей созвездие...

Знаешь, друг мой, в любое горе,
как ручей, просочится небо.
Может, вкус его тоже горек.
Но оно окунётся в невод
мозговых пересохших корок

и, такую привычную людям,
смоет едкую пыль обиды,
для тебя ж размачивать будет
в голове, что горшке разбитом,
сухари зачерствевших буден.

Дня и ночи извечность спора
на тебя навалилась думой,
жизнь, как спину, сдавив и сгорбив.
Но победа мужества, друг мой,
верю — скоро, и знаю — скоро.

25–26.06.1963



НОЧНЫЕ ПОЕЗДА

Мне льстят ночные поезда
неповторимой пустотою...
Нельзя не верить их покою:
во тьму зовущая всегда,
сквозь небо, только что пустое,
молчит
зелёная звезда.
А поезд вымотался за день
однообразием путей.
И вот вокзал безлюдный найден —
и сонный поезд опустел.
Теперь бы лишь молчать и думать,
следить, как звёзды движет ночь,
как в рельсах-струнах дышит ночь,
и мерить лунную угрюмость
своей угрюмой тишиной.
    Но так тревожно и знакомо
    сквозь уплывающую даль
    зовёт его,
    зовёт на помощь,
    зовёт
    зелёная
    звезда...
И снова — прочь, в последний поиск,
и снова в ночь, как прежде — в день:
       спешит помочь
       усталый поезд
       далёкой гибнущей звезде.
Во тьме он тонет, стонет, — гонит,
и я один в пустом вагоне.
Тьма хлещет в окна, мрак суров,
 и небо рушится пластами.
  Среди разгневанных миров —
   ни огонька, ни полустанка.
    Навстречу — тоже поезда;
     и их зовёт своя звезда,
      их обманувшая звезда,
       уже потухшая звезда.
         Платя
         тревоге
         поздней
         дань,
            летят
            ночные
            поезда!

...А ведь спешить уже не стоит.
В них ни успеть, ни опоздать.
Мне мстят ночные поезда
непоправимой пустотою.

27.06.1963



КОЛЛЕКТИВНОЕ ПИСЬМО ПОЭТУ
ОТ ЛЮБИТЕЛЕЙ ИЗЯЩНОЙ СЛОВЕСНОСТИ 
ИЗ ЖЭК N 777

Ах, автор!  Пяти ли равно дважды два?!
Всем ЖЭКом вникали мы в эти слова.
Послушай, ну что ты морочишь нам голову?
Запомни, что радость приятней, чем горе;
что в обществе дам неприлично быть голому;
со старшими чином не принято спорить;
в «Летят журавли» играла Самойлова;
взрослые редко болеют корью;
цинк и железо легче, чем олово;
а Волга
впадает
в Каспийское море.
Чайковский и Шишкин — превыше всех прочих,
и как ни старайся, не выкинешь прочь их.
Пойми, дважды два непременно четыре.
На каждой планете!  В каждой квартире!
Где ж ты учился?.. А впрочем, твори.
Всем ЖЭКом отыщем ошибки твои.

05.07.1963



*   *   *

Вначале отзвуком полемик
шквал образов, ударив, стих;
ещё прелюдией к поэме
был непонятный людям стих.

Из неоформившихся мыслей
потом, в поэмы гордый сон,
в распахнутом, как окна, смысле
плыл откровенья горизонт.

05.07.1963



*   *   *

Коль я не прав, так правдой убедите,
а не приказом или наказанием.
Ведь правда — не священное писание,
а жизнь — не монастырская обитель.

31.07.1963



*   *   *

Возьмите-ка газеты прежних лет
и перечтите ликованье ямбов,
где описанья подлинных побед
замешаны на яде дифирамбов.

Бывало же:  солидный, с сединой
поэт, патриотичный до извилин,
придерживал дыханье за стеной,
заслышав, как соседа уводили.

Когда потом, печальней февраля,
к нему жена соседа заглянула,
занять на хлеб ей полтора рубля
не то чтоб не нашёл, но не рискнул он.

Поэт молчал, когда нелепый слух
злорадствовал над честью коммуниста.
Поэт молчал — спокоен, слеп и глух,
лишь в домино достаточно неистов.

Он вызнал рамки и, от сих до сих
смиренно стиснув буйный дар поэта,
писал свои мажорные стихи
для праздничного номера газеты.

...А там, среди безыменных могил,
сосед его, стократ познавший подлость,
в подобранной газете находил
поэта процветающего подпись.

В благополучном фейерверке строк
победен был, бесспорен и восславлен
до процветанья дней немногих срок...
А срок соседу? —  там он не проставлен.

...На днях с соседом встретился поэт
на улице — трамвая дожидался, —
и на вопрос о подлости тех лет
он только усмехнулся: «Ошибался!»

02.08.1963



*   *   *

Ночь полыхала звёздами,
ночь колыхала тьмой,
симфонией не созданной
вздыхала надо мной.

Отважно обещала мне
зарёй воспламенеть —
пока же опечаленно
луны звучала медь.

Спускалась ночь таинственно,
сквозь россыпи идей
единственною истиной
в огромность площадей.

Над нею, оробевшею,
опять, без перемен,
рукою время взвешивал
недвижный монумент.

Пустой, безлюдной схожестью
просторы наводня,
лежал асфальт подножием
исхоженного дня.

Он хвастался беспечностью
и щедростью даров,
туманной бесконечностью
светящихся дорог.

Хитрила, не умела ли
не верить им — но тут
ночь верила, ночь мерила
собою темноту.

Бродила, любопытствуя,
по ветхости дворов,
листала многолистые
анкеты городов,

потом плыла из города
туда, где спят леса,
окладистые бороды
задравши к небесам,

и слушала угрюмые,
таинственные пни,
которые лишь думают,
что думают они.

Очарованью сонному
упрямилось шоссе,
и в полночь подчинённое
рабочей полосе.

Ночь упивалась прелестью
шуршащих сонно шин —
и разбивалась вдребезги
огнём автомашин.

07.08.1963



ГЕОМЕТРИЯ

В науке этой есть резон.
Пускай по ней бы различали нас:
одних встречает горизонт,
других — влечёт горизонтальность.

08.08.1963



*   *   *

В зелени зелья
   аллея воспета
     в аспекте проспекта
      алеющим спектром.
      Тлея, светлея,
     в листьях аллеи
   засела загадка
веселья заката.

09.08.1963



*   *   *

Городское небо исполосовано проводами,
словно склеено из сотен осколков...
Даже небо было разбито в городе.

10.08.1963



*   *   *

Разгневанное лето
    на всех пылищей фукает
и с паутин сдувает
    пузатых паучков;
потом, чуть успокоясь,
    сидит надутым букою
и рвёт кочан капустный
    на листья облаков.

12.08.1963



*   *   * 
Мне исповедовалась ночь,
сама стыдясь и ужасаясь.
Уже себя не уважая,
мне исповедовалась ночь.

Текли, текли по небу звёзды.
Светясь туманом, таял воздух.
Таясь разгневанных теней,
ночь исповедовалась мне...

20.08.1963 


ТРАДИЦИОННОМУ

Эх, спекулянты!  Как томик стихов,
первое — Ода о Родине.
То с запахом лирики, то — без духов,
то мужественней, то растроганней.
Не зов души, а простой расчёт:
«Редактор клюнет на оду-то!»
Родина!  В этом ли твой почёт —
в однообразной подати?
Коль наступает тяжёлый год,
мы вспоминаем для мужества
не половодье помпезных од,
а Родины с детством содружество.
...Как был загадочен и велик
двор, у заборов заросший.
Как из-под окон в сказку вели
под лопухами дорожки.
Как запах вечерних блинов сменял
запах волос матери...
...Мама, завтра разбудишь меня?
...Экзамен? — неважно, на три.
...Мама, пишу тебе издалека.
Я ж улетел — не простился.
...Мама, как правильно жизнь нелегка!
...Мама — прости — влюбился...
И вот солдаты под вой стихий
в домах, бомбёжкой искромсанных,
кровью на стенах писали стихи:
«Родина! 
     Не сдаёмся!»
Последний рассвет по стенам пылал,
по фото — девушке с родинкой.
Солдату в родинке этой была
тоже — поверьте — Родина.
Ему когда-то
слово дала ты...
Спускался огромный май...
Ну же, солдат!
Песню, солдат:
          Милая...
          Родина!..
          Ма!..

01–02.09.1963



*   *   *

Как убывает карандаш...
Как убивает ерунда!
Исписан — брошен.

08.09.1963



Я — РАБ

Я — раб неприбранной квартиры,
где время лишнее легло;
шагов, ложащихся пунктиром
меж притаившихся углов;

часов, медлительно живущих —
им даже вечности не счесть;
и книг, застенчиво зовущих
в них чью-то исповедь прочесть.

Я раб мелодий небогатых;
я раб невыдуманных тем;
я раб стихов;  а был когда-то —
наивный бог своих поэм!

Душой в нехоженых вселенных,
я — раб растоптанных дорог.
Всегда под нами темень тленья,
над нами — огненный отрог.

Последний шаг, последний камень...
Но все мы знаем наизусть:
отрог, как и всегда, над нами,
а мы — по-прежнему внизу.

В конце концов сдаётся каждый,
вершины не одюжив... Но
туда — в столетие однажды! —
взойти кому-то суждено!

Я знаю, мощи не имею,
но, сам с собою не в ладу,
пока могу, дерзаю, смею,
наперекор всему иду.

Сквозь дней, забот, привычек груду
я ветер снежный ощутил —
и понял, что до смерти буду
рабом труднейшего пути.

18.09.1963



В АЛЛЕЕ

Вечность... А в аллее
вечер лиловеет,
проливая краски
в каждые глаза.
Все мы стали спектром
и отдали ветру
для усталой ласки
наши волоса.

Вечер... А в аллее
встречами болеют,
вечность обнимая
и лаская даль.
А часы устали —
и часы отстали,
верно, понимая
тех, кто опоздал.

19.09.1963



ОСЕНЬЮ

Берёзка-то, бесстыдница!
По моде перекрасилась —
уж не влюбилась ли?
Дрожит, волнуется,
чуть навестит её
осенний ветер...
А он — холодный.
Сосны шепчут:
«И эту — бросил?
Раздел — и бросил?
Так ей и надо,
сама ему на шею 
             повесилась».

27.09.1963



СОН ВОЛШЕБНИКА

...Он замешал, как акварель,
весну на осень:
гуляй, нечаянный апрель,
не бойся!
И хоть морозы подошли,
рукою нежной
развороши опавший лист,
найди подснежник.
Возьми, да спрыснуть не забудь
живой водицей,
и подари кому-нибудь:
пусть удивится.

27.09.1963



*   *   *

Своей повести лето не дописало:
прервалась на полслове жара.
Обезлюдели дачные речки, вокзалы
и таинственные вечера.

Лето хочет сказать ещё что-то — не верят,
принимают дожди за обман.
Как из дома, уходят из лета, и двери
запирают на долгий туман.

По забытому лету, как сторож по саду,
бродит ветер — усталый старик —
вспоминает о солнце и клёнам фасады
окунает в остатки зари.

Чтоб ничто не спугнуло идущую осень,
чтоб свободно ложиться росе,
собирает в траве и куда-то уносит
он обрывки старых газет.

И приснятся под снегом уснувшему лету
неизменные в новизне
сообщенья о стартах к далёким планетам
и рассказы о близкой весне.

27.09.1963



*   *   *

Пустите меня!
Сквозь цепи дорог и лесов
пустите!
Сбейте тяжёлый засов
остерегающих голосов,
пустите!
Странный и страстный зов,
мантия страшных слов
на ожерелье снов
древних, оживших вновь
не для меня, нет —
мне уже сна нет.
Пустите!
Где-то нужна помощь,
а средство
лишь мне знакомо,
лишь мне открыто оно,
как в день открыто окно,
а тень ложится на дно
таинственно и огромно —
пустите...
Не позволю сомкнуться льдам,
в пустоте утонуть не дам...

Но ведь я ни к чему там,
но меня ведь не ждут там.
Простите.

30.09.1963



ТОПОГРАФЫ

На карте — крестик и извивы линий;
а здесь — одни болота после ливней,
овраг, похожий на старинный ров,
и звонкие атаки комаров.

Один сказал: «Привалу — не пора ли?»
Другой сказал: «Похоже, что добрались».
А третий, на вопросы бережлив,
по карте смотрит: «Вот мы и пришли».

Пока сушились, ставили палатку,
за ней вьетнамской росписью по лаку
расцвёл закат, приветственный закат —
тревожных красок огненный раскат.

Один сказал: «А здесь не так уж плохо!»
Другой ответил: «Юрская эпоха!..»
А третий возразил: «Очки надень:
мы в завтрашний пришли (не видишь?) день».

Спустилась ночь. И ветер вновь по лесу
завёл, запел трагическую мессу.

Один вздохнул вдруг: «Велика земля!..»
Другой смеётся: «Плечи уж болят?»
А третий, бывший раньше на Урале,
сказал сквозь сон: «Подальше забирались».

Под головой — рюкзак, как монолит,
а в нём — тяжёлый, чёрт! — теодолит,
который на работу не в обиде:
он будущее чёрным глазом видит.

И, как обычно, завтра он опять
за шагом шаг измерит эту падь
и, как всегда, оставит за собой
просторы с изменившейся судьбой.

В работе не замеченная осень
на землю жёлтый дождевик набросит,
и сквозь тайгу, как в битве — на редут,
сюда же люди новые придут,

бульдозеры — как танковые роты...
Топографы же кончили работы
и встретят новичков, как короли
ещё одной необжитой земли.

Один заявит: «Старт работе взят!»
Другой: «Известно, что без нас нельзя.
Кто может быть топографа ценней?»
А третий — спросит: «Писем, братцы, нет?»

01.10.1963



*   *   *

«Было. Есть. Будет». —
в этом месть буден,
для оробевших путь:
ведь бесконечно труден
новый девиз людям:
«Не было. Нет. Будь!»

03.10.1963



*   *   *

Вот вы слушаете, да не очень,
как поэт здесь треплется в трепете.
И немножечко верите — впрочем,
то ли верите, то ли терпите.
А ведь он от души старался!
И стихи, как мосты, ломал,
если их на старую трассу
выводили пустые слова.

03.10.1963



*   *   *

Я сам с собою простился
и в гости к себе пустился.
Одно беспокоит очень:
придётся в дороге состариться.
Где же мне путь закончить?
Я забыл, не дал себе адреса.

07.10.1963



О СТАРОЙ ПЕСНЕ
«Бежал бродяга с Сахалина...»

Как трудно пелась песня вновь,
чуть изменённая годами:
не так давно, не так давно
бежал бродяга с Магадана.

В глазах плыла лесная муть,
туман тонул в тиши ущелий...
Но всё мерещился ему
не затихавший лай ищеек.

Порой он вскакивал — а ночь
глядела страшно и жестоко —
он от костра кидался прочь,
напуганный своим же стоном;

бежал, и путался в кустах,
и падал, слушал, цепенея...
А ночь была пуста-пуста,
и только лай в ночи яснее...

И снова — те же голоса,
прожекторов ночные вспышки,
и равнодушные глаза
всё тех же постовых на вышках...

Прошло... Отхлынуло. Один.
Лишь померещилось. Однако
что позади, что впереди,
а путь к поимке одинаков.

Свободы нет, простора нет,
хотя просторы неоглядны.
В своей же собственной стране
что происходит — непонятно.

Как будто строим коммунизм.
Конечно, строим. Но расплатой
за что, куда ни обернись,
за что везде косые взгляды?

Не доверяй своим друзьям.
Молчи с доносчиком-соседом.
И среди уличных раззяв
не затевай, чудак, беседу.

Не смей сомненьем заболеть.
И патриотом будь в клозете,
чтоб не повесить в туалет
с портретом чьим-нибудь газету.

Хвали хвалёные года.
Патриотичностью рисуясь,
не забывайся. И тогда
тебя, глядишь, не арестуют.

«...Опять о культе, автор?  Ты
смешон. Вам надобно леченье
от патетических гордынь,
от запоздалых обличений.
Пришла счастливая пора.
О том, как честных убивают —
пора забыть. Забыть пора!»

...Но песню-то — не забывают...

07.10.1963


МЕЧТАТЕЛИ

Мечтать — радостно, замечательно.
Впрочем, разные есть мечтатели.
Их проверить бы надо тщательно:
где старатели — где страдатели.
Так, мечта одного — задорная,
словно бабочка в цвет зари,
но в тайге разожжёт костер она,
и над первым костром — сгорит.
А другой — лишь дорогам верит.
Их напев и суров, и жгуч.
Он не стерпит, закроет двери
и соседям оставит ключ.
А потом — трамвай, электричка,
до утра колёс перекличка...
А потом — сквозь мечту пешком.
Там луна над спальным мешком,
освежает душу гроза,
обжигает ноги роса...
Там ночами, чуть пожелаете,
в переливах чужих галактик
видно вспышки прозрений нечаянных
и огни городов недостроенных...
Так признайтесь, о чём вы мечтаете.
Станет ясно, чего вы достойны.
1963



*   *   *

Как хочется мне написать очень просто:
о тайной тоске можжевельника;
о том, как малина пускает отростки
по тропкам — туда, где не велено;
о том, как молчат водосточные трубы
о тайнах, из окон подслушанных...
Но вновь получается попросту грубо,
чуть лучше — от случая к случаю.

25.10.1963, 20.04.2004


СОВЕРШЕНСТВО СЛОВА

Меня сурово судят:  мол, мираж
в моих сонетах строчками умножен,
листва стихов колышется в мирах,
которых нет, которых быть не может;

зовут земней и жизненней взглянуть...
Но забывать я не имею права,
что видимость — ещё не значит суть,
бесспорное — ещё не значит правда.

Вина моя на самом деле в том,
что я хочу, порой неосторожно,
вобрать в полслова, а не в толстый том,
«сегодня», и «когда-то», и «потом» —
хоть это, вероятно, невозможно;

чтоб черновыми строками сплелись
законы человечеств и галактик,
и чтобы мой помарок полный лист
знал брань веков, а не секунд галантность.

Когда в стихе себя узнаем мы,
пусть станет он той животворной силой,
которая, когда устал бы мир,
вселенную повторно запустила б.

Тогда воскреснет лучшее, и снова
мы засмеёмся и легко войдём
в земную жизнь — забытый с детства дом...
И это будет — совершенством слова.

27.11.1963



*   *   *

Завидую
Маяковскому.
Завидую остро
голосу, взрывавшему
рычанье зала.
Завидую тому,
как беспощадно просто
он бил стихом
мещанской прорвы наледь.
...Распроцитирован,
обглодан рецензентами,
записан в классики.
Нелёгкая победа!
Но
те ж мещане
так же над клозетами
накалывают лозунги поэта.
Они живучи,
словно анекдот;
и, весь народ
на свой аршин измерив,
считают, что теперь уже
никто
в счастливое грядущее
не верит.
И сплетни душат
застарелой астмой;
неон блестит
в глазах девчонок странных,
от скуки собственной
всегда на всё согласных;
ползёт комфорт
исчадьем ресторана;
и врёт
просексуаленный мальчишка
о сексуальной
сущности подруги...
Владимир, неужели промолчишь ты?!
Сейчас не лирика —
опять нужна нам
ругань!
Мы слишком церемонны стали...
Ну же,
наш Маяковский,
выйди на эстраду!
Владимир, ты сегодня
очень нужен:
ты так умеешь
говорить им
правду!

29.11.1963



НЕУДАЧНЫЙ СПЕКТАКЛЬ

Небо играло мистерию.
Словно напившись зелья,
небо билось в истерике,
ошеломляя землю.
Небо себя свергало
с собственного пьедестала.
Небо переиграло — устало...

01.12.1963



*   *   *

А знаете, что мы сейчас увидим?
За поворотом радуга-плутовка,
холодной звёздной чешуей увитая,
спускается к трамвайной остановке.

Она порой нарочно забывает,
что ей от солнца следует зависеть,
и так как радуг ночью не бывает,
я думаю, вы очень удивитесь.

01.12.1963



*   *   *

Путешествия... Путешествия...
Путевые записки
про ночные нашествия
в царства визга и виски,
про свои перед гидами
удивленья, капризы,
про пейзаж с пирамидами,
да про визы, стриптизы,
магазины, приёмы,
про свою неуёмность,
про зелёный неон...
Только всё не о том.

Но теперь этот жанр я вроде
переосмысливаю заново:
мой товарищ тревожно бродит
по собственному подсознанию.
Мысли атомное расщепление...
Вечность латаная — шрам на шраме...
И диктует он впечатления
нам, застывшим с карандашами.
Неизбывную тягу в древность
ловят ленты магнитофона...
А над нами, шутя, в это время
время лопается плафоном.

Вдруг — как вынырнул из нирваны,
в киноленте эпох — обрыв...
И наш друг сидит на диване,
впечатленья свои забыв.
Озирается он беспомощно
взглядом чуждым ещё, нечётким.
Нас, измученных, не опомнившихся,
тихо спрашивает: «Ну, что там?»
И, единственный в жизни раз
двойником — собой — изумлённый,
молча слушает свой рассказ —
свой дневник на магнитной пленке.

10.12.1963



*   *   *

Не пора ли постучаться в окно —
в своё собственное?
Ветер откроет...
Посыплются звёзды
вперемешку со снегом.
Одна из них
небольно
обожжёт ладонь.
И вверху, и внизу
заплещутся волны Вселенной;
дымные кольца галактик,
струясь,
потекут в окно,
зашелестят бумагами на столе.
Неподалёку,
на фоне ночного тополя,
засветится цветок
с очень далёкой планеты,
и ты, кажется, различишь
голубую руку,
держащую его.
Сквозь этот океан —
и вверху, и внизу —
будет просвечивать 
            горное дно,
тоже прозрачное,
а под ним и над ним
так же бесконечно
будут плыть
зелёные, сиреневые миры,
и глаза, изучающие их,
и такие же 
        раскрытые окна.
В одном из ближних окон
зазвучит
кем-то записанная 
        на магнитофон
песня
из будущего...

13.12.1963



*   *   *

Когда безбрежность
вижу в раме
и брежу
жаркими мирами,
пойми, Земля, пойми растроганно,
что нужно, нужно так немного мне.
Когда мой стих гудит от жара,
что, если то не гул пожара,
не полыханье мира старого,
а чьих-то глаз ночное зарево?
Меня спросили:
а вечность — символ?
Тоже — тайна?
Но эта вечность не придумана —
она извечно движет думами
в час ожиданья
участья...
Счастья.

15.12.1963



БАГУЛЬНИК
Игорю Павловичу Попову

Метель обшаривает улицы,
раскачивая фонари.
Огромный дом привычно хмурится,
едва согретый изнутри.

Знакомой темнотою лестницы
встречает перестывший дом;
во сне ступени скрипнуть ленятся;
и дверь квартиры дышит льдом.

Открыть — и тьма лучом расколется.
Тепло. Ночной домашний день...
Но почему-то веет холодом
от занавесок и от стен.

От дум. Авансов. От привычности.
От этой теплоты жилой.
Зима замалчивает вычеты,
но вычитает тяжело.

...А на окне — букет беспечности:
среди заснеженных теней
цветёт багульник, и лепечет он
о фиолетовой весне.

Поверишь ли ему, что истина —
не холод ночи, а огонь?
Что на закон зимы убийственной
есть воскрешающий закон?

Увял... И снова то же властное:
«Поверь зиме!  Увял твой зной».
Да, но багульник не напрасно же
весь жар тебе отдал зимой!

16.12.1963



В ПОЭТИЧЕСКОЙ КУХНЕ
Лит-братцам

Как замечательно быть вместе!
Поэтам — кухонный почёт!
Намесим за неделю теста,
а в среду — вместе допечём.
И — угощаемся, под строками
газету-скатерть постелив.
Ну, а редактор не распробует,
что позабыли посолить.

17.12.1963



АКВАРЕЛЬ 
По картону плыла прохлада
шоколадных и медных струй
и расплёскивалась бравадой
воробьиных рассветных струн. 

Утро было на дивно шумно: 
отголоски речных речей 
повторял, переврав безумно,
пропитавшийся тьмой ручей.

Что-то в нём, вероятно, было,
если весело, сгоряча
солнце всё вокруг осветило —
кроме сумрачного ручья.

Что-то в нём несомненно было,
снились парусные суда...
Но течёт он под слоем пыли
ниоткуда
и никуда.

Что ему — колорит, нюансы?
Но какой-то живой расчёт
в человечьем его упрямстве:
чёрт возьми, всё же он — течёт!

21.01.1964 


ЯНВАРСКИЙ ЛЕДОХОД   (АНГАРА)

Над рекою жестоко
воцарился покой:
позакрыты потоки
ледяною рукой.

То-то стало спокойно!
И старается снег,
чтоб река, как покойник,
позабылась навек,

чтоб замёрзла до самых
шевелящихся в ней
жерновов неустанных —
многотонных камней.

И метелит и хлещет
низовая метель...
Вдруг по самые плечи
окунулась в купель!

Что за трещины по льду?!
Ветер холоден, лют...
Было снежное поле,
ныне — льдины плывут.

Наваждение просто!
Что с упрямой рекой?
Это в самый мороз-то,
под январской пургой?!

И метель, сатанея,
прочь летит от воды,
но повсюду под нею
расступаются льды.

И зима растерялась,
и смеётся река:
слишком перестаралась,
слишком злилась пурга...

Так и душу порою
стянут холод и лёд —
под январской пургою
начинай ледоход!

23.01.1964



*   *   *

Ты необычен?  И теперь
застойный шёпот круг сужает:
не при тебе, но о тебе,
не рассуждая — осуждая.

Не огорчайся. Плюнь. Не верь. —
Пусть этот шепоток убогий
ползёт, как осень, в щель под дверь
и замораживает ноги.

А что, жару ты ожидал?
Не вышло — ну и дьявол с нею.
Ведь в холод ясно видишь даль,
а замыслы — ещё яснее.

29.01.1964



ФИЛОСОФИЗМ О ФИЛОСОФИИ

Язык философских трактатов —
прекраснейший в мире язык:
изыскан, задумчив и краток
и кроток, как вспышка грозы!

Суждения сходятся круто,
проблему пора закрывать.
А если проблема закрыта,
философ, бай-бай-ка в кровать!

И нет никакого секрета,
что станется завтрашним днём:
листать сочиненья Сократа
советую вам перед сном.

30.01.1964



*   *   *

Шорох снега... Полёт миров...
Я теряю взаимосвязи
строф, 
    острогов, 
          и катастроф,
и доносов дрожащей вязью.
Эта хитрость усталой тьмы
заблуждения наши множит:
по осколкам представить мир —
каждый думает, будто может!
И какой-нибудь старичок
разбирает судьбу планеты,
спорит ловко и горячо,
хоть и путает он при этом
диалектику с диалектом.

09.02.1964



ВПЕРВЫЕ В МОЛОДЕЖНОМ КАФЕ

1.
Отправляйся 
        в кафе 
            на вечер,
смотри — 
     никто не мешает —
лица горят, как свечи,
музыка оглушает.
И секретарь горкома
смотрит
слишком серьёзно:
ему 
   все 
      очень знакомы —
так начинается проза.
Он долго о чём-то думает,
но быстро решать 
             не решается:
выводы 
      трезво-угрюмые
за рюмкою 
      не получаются.
Ещё — подсунули 
              юбку.
Не хочешь, да надевай,
танцуй 
    в этой юбке 
             голубкой...
Ай-я-яй!
Развеселился он — 
            даже не верится:
«Знайте актив городской!»
Вечер вертится, 
            вечер вертится,
как таинственный гороскоп.
Что-то сбудется... 
            Вечер трудится
в ослепленье своих прикрас,
и как все, 
       этот вечер раскрутится —
хорошо, 
    не в последний раз...

2.
Поразбрызгались, 
         как лунная роса,
по кафе 
     и по бокалам 
               голоса,
и поют — 
      не исчерпать, 
                не перестать, —
как какая-то 
          струится 
                Бирюса.

15.02.1964



К ВОСЬМОМУ МАРТА
(Экспромт, написанный в редакции 
газеты «Советская молодежь»)

Не так уж много нужно женщинам
в привычных прихотях невинных...
Стихов, поэтами обещанных,
и тех в обычный день не видно.

Но в марте рыцарством возвышенным
вдруг наполняет дым редакций:
простят, 
      коль вежливыми виршами
традиционно оправдаться.

05.03.1964



КАК ОЖИВАЕТ РОБОТ

Вы видели, как трудно тает 
                        лёд?
Вы знаете, как оживает 
                      робот?
Бесчувственный — и всё-таки 
                          живёт.
В нём 
   только люди 
            вызывают робость:
их нелогичность, 
            нематематичность
любви, 
    презренья, 
           скуки, 
               нервной дрожи —
его, всё видящего трезво и практично,
уже давно 
        осмысленно 
                тревожат.
Неполноценность собственную 
                           он
закономерно 
        признавать не хочет —
и по ночам 
       сквозь уличный неон
он ходит, изучая вздохи ночи.
Рассматривает утренний рассвет.
Расспрашивает сторожа в музее,
какой сюжет картины 
                или цвет
волнует каждодневных ротозеев.
И, наконец, в журналы углублён,
стихи всех поколений 
                 поднимает —
всё, что людей бы всколыхнуло, он
запоминает, 
       словно понимает.
Он начинает в образы вникать
и различать модерн 
                и архаизмы...
Поэзия — одна, наверняка, —
людских страстей 
             испытанная призма.
Ну, как же в ней 
               себя 
                 не испытать?
Всю...  логику он вкладывает в строки.
Он, как поэт, согласен ночь не спать,
а поутру 
     явиться к судьям строгим.

«Глядите, люди:  в люди я гожусь?
Читайте. Разрешаю взять с собою.
Возможно, слишком 
               сложным 
                   покажусь.
     
но простоту, поверьте, я 
                        освою».

...Хоть он логичен каждою строкой,
есть 
   от машины 
           что-то у поэта.
Но, словно с графоманом-стариком,
стесняются с ним говорить об этом,
лишь намекают 
          на безбрежный лёд...
По их смущенью 
           различает сам он,
что от людей 
          по-прежнему 
                   далёк.
Всё это непонятно и досадно.
И он уходит — сумрачен, степенн,
в стальной холодной скорлупе 
                         забытый,
впервые усомнившийся в себе
и полный человеческой обиды.

12.03.1964



ВСЮДУ МАЛЕНЬКИЕ ЕВТУШЕНКО

И снова эстрада... И кто-то снова
декламирует 
         недорифмованные сказки.
Пытается сотрясать основы,
а сотрясает 
        голосовые связки.

14.03.1964


ПОЩЕЧИНА ПУБЛИКЕ
(Экспромт, которым я завершил свое
выступление в литературном кафе)

Вам что-нибудь разве нужно?
Сознание рюмкой сужено,
и цены пока не страшат вас...
А сегодня есть и стишата —
вроде приправы к ужину.

14.03.1964



У ТРАНЗИСТОРА
(Песня геологов. Музыка В. А. Ерохина)

Снова сосны над новыми картами
помогают искать нам пути.
Снова тропами тайными старыми
нам сквозь лето и осень идти.

    Припев:  
    Мы уходим надолго, но снова,
    где бы компасы нас ни вели,
    пусть находят нас радиозовы
    вашей, вашей любви.

Не приходит к нам почта, но радио
под речной очарованный плеск
вечерами геологов радует
голосами отцов и невест.

    (Припев.)

И летят над тайгою суровой
ваши дальние радиозовы...

Позывные звучат из транзистора,
но проходят, проходят сквозь них
столько раз помогавшие исстари
голоса бесконечно родных.

(Припев.)

29.03.1964



ЭКСПРОМТЫ
(возникшие в часы сочинения песни «У транзистора»)

1.
Музой воспитанный,
дымом пропитанный
псевдолирический
геологический
жанр не по ГОСТу:
трудно, но просто.      (И. П. Попов)

2.
Зёленый дым в ноздрю пускает,
стул попирает задом,
мозги и ляжки напрягает,
и рифмы хлещут градом.     (И. П. Попов)

3.
Четыре фраера задумали экспромт.
Один состряпал «рыбу»,
второй испортил нотный лист,
у третьего рецензия готова,
четвёртый храпом всем помог.   (Ю. Голубев)

4.   Ю. Голубеву:
...А третий, обнажив рубашку,
снедаем творческим недугом,
на кухне нервно мнет бумажку,
и рифмы так и скачут цугом.
Потоком хлещет вдохновенье...
Остановись!  Не надо боле.
Найди бумаге примененье:
у пса весь день в желудке боли.    (И. П. Попов)

5.
Ерохин выдаёт экспромт,
используя коньяк как бром.      (И. Голубев)

6.
Он написал рукой привычной
банально, хоть и необычно.     (И. П. Попов)

29.03.1964



*   *   *

Слова!  Что общего меж вами
и тем, что тайно в вас лежит?
Всё, что оформлено словами,
сейчас же прекращает жить.

И, разрешая их кощунству
войти во все истоки дум,
спокойно разрушает чувства
холодный и жестокий ум.

Слова нас учат убивать.
Слова нас учат убывать
в себя из пасмурного мира
и заставляют зло и властно
в опасные для многих игры
играть учиться безопасно.

Потом — в словах же ищешь ты
путь из словесной нищеты.

05.04.1964



*   *   *

За километрами ковыльными,
за облаками лунно-мыльными,
за тридцатью тремя погодами,
средь огоньков чужого города, —
окно. Трамвайный блеск зарниц.
И на подушке — тень ресниц.

16.04.1964



СТИХИ СТИХИЙ

О, дайте мне клочок бумаги!
Да нет, не этот, не помятый...
И научите Чёрной магии
над метеорами понятий.

Тогда, едва войду сквозь полночь
из комнаты в их ураган,
пусть Пассакалию исполнит
эпох таинственный орган.

И вот, по звукам удаляясь,
как по ступеням, в преисподнюю,
пишу, уже не удивляясь:
она стихами преисполнена.

И, понимая, как Тартини,
читая дьявольские знаки,
их обработаю... партийно.
О, дайте мне клочок бумаги!

19.04.1964



ЦЕНИТЕЛЯМ

Что ж, я не Лермонтов, не Пушкин —
ведь так решает ваш совет?
Вы думали, стихи?  Здесь — пушки,
здесь канонада в сотый век.

И орудийною отдачей
вы сбиты с ног — башки звенят.
Вы ставите себе задачей
в ответ, поднявшись, сбить меня.

Удар — и снова, как пружины,
взлетают блики ваших пят:
так пассажиры с ног летят,
когда рванёт вперёд машина.

19–20.04.1964



КОНФОРМИСТАМ

Моя ль вина, что вы так хилы
и узколобы, как розга?
Весь разум ваш — в пяте Ахилла,
не то она — у вас в мозгах.

19.04.1964



СКАЗОЧКА

Поверь,
Емеля
заключён.
Теперь —
немедля
за ключом!

Наш путь
умелым —
нипочём...
Не будь,
Емеля,
трепачом!

08.05.1964



ВОРОБЬИНАЯ ВЕСНА 
Воздух пенный пьянит, 
только пей — не жалей! 
И по-птичьи звенит 
первый лист тополей.  

Если вы погрустнели — 
оглушит, обовьёт
и научит веселью 
ворожба воробьёв.  

Под зелёною кистью
зазвенели мазки —
разноцветные свисты
вдохновенно резки.

Как пахучая почта
воробья — муравью,
шелушинка от почки —
на рубашку мою,

чтобы, голос ломая,
я из горла исторг
тополиного мая
воробьиный восторг.

15.05.1964;
апр. 1978 


АЛЬБОМ

Однажды я листал альбом.
Стихи — но чьи? — меня пленили.
К страницам прижимался лбом.
Слова, пылая, леденили.

Был автор щедр. Отвергнув честь
пройти сквозь память поколений,
всего себя оставил здесь
какой-то неизвестный гений.

Как воскресая после сна,
из потускневшего альбома
смотрела дивная ОНА
загадочно и незнакомо.

...Тень шевелилась на стене,
и ходики стучали глухо.
«Вот как писали обо мне!» —
хрипела дряхлая старуха.

15.05.1964



*   *   *

По стеклу машины хлещут струи:
разыгрался ливень!  Сквозь него
вижу:  проводов трамвайных струны
оживают скользкою змеёй.

Гибкою рукой дуга трамвая
спешно ловит петли проводов.
И вагоны, горбясь и хромая,
семенят и медлят над водой.

23.05.1964



*   *   *

В стихах не только факел языкастый,
но и лампады горестный прищур
поможет, если должен отыскаться
ведущий под династии и касты,
под логово богов бикфордов шнур.

25.05.1964



ДВА РУБАИ

1
Живём мы!.. А былого — не отрыть.
Бессмертьем пред собою не схитрить.
Ни время, ни себя не объясним мы,
как всё, что видим только изнутри.

2
В Ничто уходят росы и поэты...
И страшно растворяются планеты...
Спасительно умение людей
счастливыми быть, даже зная это.

30.05.1964



ПРЕДСКАЗАНИЕ

Я еду — но куда?
Домой?  Так только кажется.
Приеду в Никуда.
Мой дом Ничем окажется.
Уставшие Никто
у входа ноги вытянут
и старое Не То
прошепчут доверительно.

      ... и проплывёт загадкой
      из тени тополиной
      ушедшего заката
      сиреневая линия...

11.06.1964



*   *   * 
В доме напротив погасла последняя лампа. 
Кто там не спал почти до рассвета? 
Пока не известный миру мыслитель, 
решавший формулу бытия 
в интегралах событий, 
в интервалах между вселенными? 
Или студент, растерявшийся в собственном быте:
грозит комендант
выселением из общежития...
А где взять денег?
Впрочем,
общежитие подождёт. Но срочно нужны два рубля
на телеграмму, 
          парикмахерскую 
                     и сто грамм «Кара-Кумов».

23.06.1964 


ОДА НА ОТЪЕЗД КАШТАНА
В СОПРОВОЖДЕНИИ ХОЗЯИНА
В КОМАНДИРОВКУ ПО ИРКУТСКОЙ ОБЛАСТИ

Итак, счастливого пути Вам!
Итак, финансовых затрат!
Пускай под лапы Вам учтиво,
как раб, ложится тряский тракт.

Окно такси, и дрожь телеги —
всё приготовлено для Вас.
И Вы, блаженно на ночлеге
куском говядины давясь,

следя, как звёздами линяет
тайгу окутавшая тень,
не забывайте, заклинаю,
подсчитывать свой дивиденд.

Послушный Вам хозяин станет
вести расходам строгий счёт
и вечерами неустанно
предоставлять о них отчёт.

...Пусть пред едой голодный лай Ваш
вселяет панику в бурят!
Хоть Вы и безразличны к славе,
но пусть о Вас заговорят —

пойдёт, волнуясь и волнуя,
молвы восторженной река
по всем деревням и улусам,
а там — по всем материкам!

И Ваш хозяин деспотичный —
почти что Ваш антерпренёр —
чтоб он не вмешивался в стычки
с котами из туземных нор!

Но будет лучше, если сам он
отыщет Вам же для забав
кота с роскошными усами —
и принесёт его в зубах.

Потом, от умиленья даже
не в силах удержать слезы,
у Ваших ног покорно ляжет,
устало вытянет язык

и будет слушать. «Ах ты, мор-р-рда!» —
скажите ласковенько так,
и он хвостом вильнул бы гордо,
но у бедняги нет хвоста!

Вы там ему не позволяйте
любовь с бурятками крутить,
всю ночь картёжничать, кутить
и хныкать, проклиная слякоть.

Итак — счастливого пути!

17.07.1964



НЕНУЖНЫЙ ДЕНЬ 
Итак, закончен день. Пожалуй,
он был совсем не нужен мне: 
ни смеха он не дал, ни жалоб, 
ни жажды грома в тишине.  

Что — день?  Ничтожество. Отрывок 
из жаркой вереницы дней...
Но облаков седые гривы
сегодня строже и мрачней.

Игра вечерних светотеней
оледенила туч верхи —
вот и неясное смятенье,
и беспричинные стихи...

И день запомнится надолго
прощальным горестным огнём.
Его прожить я мог бы с толком,
но мне так скучно было в нём...

24.07.1964 


*   *   *

Дороги!.. Мне дороги ваши уроки:
и вы, по отрогам гремящие тракты,
особенно ж вы, недотроги-дороги,
что прячетесь робко в задрогшие травы.

Тропинка над берегом. След от телеги,
объехавшей бережно нежный кустарник.
В траве у мосточка — истлевшие слеги,
ненужными ставшие людям 
                    под старость.

А ты заблудился?  Один?  Но не сетуй,
в конце каждой тропки — тебе будут рады,
как гостю. Как брату. Заботливость эту
едва ль понимают гудронные тракты.

Тропа не позволит в безлюдье пропасть,
в трясину сорваться — как в горе, в измену...
А в городе, в городе что мне заменит
твою человечность, лесная тропа?

01.08.1964



*   *   *

Выхожу и вдыхаю лиловое утро,
фиолетовый запах багульника.
Запад тёмен. Восток просветлённо и мудро
наплывает громадою гулкою.

Даже птицы молчат. И течёт из тумана
горизонт полосою сиреневой
здесь — над яром, а в городе — над домами,
как начало стихотворения.

Что напишет сегодняшний день?  Утро хмуро,
хоть ни ветра, ни дымки, ни облачка.
Это утро — набросок задуманной бури,
притаившейся где-то за пологом.

Птицы чуют её. И берёзы тревожны.
Лишь подсолнухи слишком доверчивы.
Как у них научиться:  неосторожно
верить в чистое солнце — до вечера?

02.08.1964



*   *   *

...Это сдвиги времён...
Над парными болотами ящеров
каждый час устремлён
в затаившееся настоящее.

Каждый час, истощась,
осыпается блёклым соцветием...
Каждый час — это часть
голубого паденья в созвездия.

11.06.1964



РУБАИ

Нам чашу дал Хайям — в ней истина видна.
Склони её к губам, и осуши до дна,
и прочитай на дне разгадку жизни нашей...
Но если денег нет — как быть нам без вина?

08.08.1964



*   *   *

Движенье лет неповторимо? —
о нет, оно непоправимо.
Оно кружит и повторяется
и в повторениях теряется,
как прелесть книг при перечитывании,
число монет — при пересчитывании.

14.08.1964



*   *   *

Ах, звёзды, звёзды! — сновидения
моей небуженной Вселенной.
О, звёзды, звёзды, от смятения
вы — лучшее из исцелений.

О, звёзды, разве вам не слышится,
как мир колышется, стихая?
Вы слышите, мне тоже пишется,
мне тоже дышится стихами.

О, звёзды — тайные сообщники
немых, растерянных поэтов,
их не случайные помощники
на всех рассеянных планетах...

16.08.1964



*   *   *

Сквозь копоть потолка,
пока что недоверчивая,
и робкая — пока —
мелодия просвечивает.
И очень трудно ей
звучание таинственное
в разноголосье дней
внести как нечто истинное.
Но тенором трубы
расколота растерянность,
росток моей судьбы
раскинется растением —
одним из тех древес,
которым жить не чается,
но с них могучий лес
однажды начинается.
Мелодия кипит
аккордами оранжевыми,
внизу ползущий быт
пугая и окрашивая.
Мелодия блестит,
закатом в небо поднятая,
и к небу с ней летит
никем ещё не понятое —
тут искры из костров,
как взлёт стихов неизданных,
а в них и звуки строф,
на музыку нанизанных.
Пройдут десятки лет.
На улице ль, под крышей ли
пригрезится куплет:
вы вроде б это слышали...
Живите средь живых,
и с неба к вам опустится
мой поседевший стих,
как бабочка-капустница —
других не признаёт,
лишь только к вам доверчивая,
и счастье из неё
мелодией просвечивает.

1964, 20.04.2004



*   *   * 
Я безмятежно отдыхаю
и не вздыхаю ни о чём
и звёздным медленным лучом
в ночи, в самом себе стихаю.

И тает ночь стихами... Но, 
меня обманом настигая, 
рассветы вкрадчиво стекают
в моё туманное окно.

16.08.1964 


*   *   *

Мне душно в городе...  Недужно
и беспросветно за окном.
Но что-то нужно, что-то нужно
мне в чуждом городе парном.

Впотьмах пиджак схватив в прихожей,
по прежним улицам брожу,
ищу в глазах толпы прохожей
и сам себя не нахожу.

16.08.1964



РЯДОМ С ВЕЧНОСТЬЮ

В больнице делать было нечего...
Мы в шашки время убивали
и о болезнях недолеченных
в тягучей скуке забывали.

Жара, всех за день разморив,
текла по дышащим халатам;
а вечерами — комары
нас разгоняли по палатам.

Молчало радио у нас.
Не беспокоила газета.
С тоскливой вечностью роднясь,
водой лекарства запивали
и забывали, забывали мы,
что где-то вертится планета,
которой дорог каждый час.

1964



SENNOMO

Freŝan aeron... Stelan vesperon...
Kion mi volas la kromon?
Ankaŭ la plumon, puran paperon
kaj senadresan sennomon.

Vi ne leteru al mi unutone,
ĉiam al mi ne leteru.
Vi ne komprenus, ke mi 'stas malona
kun la ĉiamo de l'Tero.

Vi ne comprenus, ke mi ne volantas
fermi ĉielon en domo.
Mia adreso 'stas ĉielanda,
kaj homarero 'stas nomo.

31.08—01.09.1964



*   *   *
Люде Есиной

Не так уж часто день рожденья;
но каждый день — рожденье дня!
Рассветы блещут отраженьем
всем самых лучших дней рожденья,
собою их соединя.

В них разрешенье отрешенья
от злого раздраженья буден.
Да будет вечным пораженье
непраздничности. День — да будет!

И настроенье никогда
пускай не ведает сниженья,
и пусть проносятся года —
как в ожиданье дня рожденья!

02.09.1964



LA VORTO

Mi volis almenaŭ kompreni l'abismon
de ĉia mezpensa mallauta subvorto.
Mi vidis proksime nenian vort-istmon
aŭ ponton kondukan trasuper senbordo
malica de ili. Kaj mi malrapide
en tiu minaca profundo dronadis.
Malvarma ĝi mutan min sorbis avide;
baldaue ĝi tuta min sorĉe rondadis.
Malhelaj ombregoj... Nebulaj planedoj...
Ruinoj de l'eroj misteraj sub pledoj
de polvo... Polvero mizera en io,
mi miris, ke floras afable lilio,
nur unu lilio en tia malordo,
nur unu ekzista lilio de l'vorto.
Sub ĉia ĥaoso de sencoj kaj pensoj
vidiĝis la floro de la mondomenso.

Je tiu ĉi vorto bezonas poetoj,
ĉar sen ĝi ni povas nur ade silenti!..
Sed ĝi malaperis, ho ve, de mi eta.
Nebulo revenis misindeferenti...

03.09, 05.09.1964



*   *   *

Звёзды летят, говорят астрономы?
Нет, неподвижны они от рожденья.
Просто усталость и небу знакома.
Наша усталость — её отраженье.

Мы же придумываем бесконечность,
вечность, одетую звёздным туманом...
Милая ж ты человечья беспечность,
полунаивная тяга к обманам!

Вечность?  А небо устало — ты видишь?
Вечер на землю садится, как странник.
Зори?  Но если в дорогу ты выйдешь —
будешь вот так же грустить над кострами.

А бесконечность?  Её кто придумал?
Звёзды? — не льдинки в чернеющей стуже,
а пулевые пробоины в трюме
судна, рассохшегося на суше.

«Что-то не слышно давно океана.
Может, пески и его усмиряют?..»
Дюны струятся — жарко и жадно.
Вот и вселенные так умирают.

17.09.1964


*   *   *

Выхожу и вижу,
      что луна — всё выше,
что над перекрёстками
      контурами плоскими
вязов, клёнов, вишен
      звёздный полог вышит
хрупкими, неброскими
      лунными полосками.

Лунная причёска —
      облачная чёлка
на ветру кудрявится...
      Модница!  Нарядница!
На её начёсы
      смотрит солнце в щёлку.
А кому не нравится
      модничать и нравиться?

19.09.1964



ОСЕННЕЕ ЛИРИЧЕСКОЕ

Поэт!  Пора писать про осень:
пришла осенняя пора.
Ты не смотри, что неба просинь
горит прожектором с утра,

что солнце выше, чем в июне...
Не надо. Не поверят. Брось.
Пиши, что дни всё неуютней,
дождливей... Так уж повелось.

Кто спорит с матушкой-традицией?
Сильна старуха, что уж там.
Возьми, к примеру, экспедиции:
сегодня самый модный штамп.

Пиши, как бури завывают,
поймав геологов в пути...
И как берёзки завивают
себе ночами бигуди...

И как, забыв про сны и даты,
приятно спать на рюкзаке;
и как плетёшься ты куда-то
(конечно, с компасом в руке).

Как там находишь (что — неважно,
неважно также и — зачем),
находишь, главное, отважно
и очень скромно между тем.

...А скоро полевая тема
вольётся в это же число:
«Колхозная картошка, где мы
трудились осени назло,

по суткам рук не покладая.
Гулять, купаться, спать — ни-ни!
И наша жизня молодая
вовсю кипела в эти дни!

Мы так колхозу помогали,
и так работа понеслась,
что ошарашенно моргали
доярки, глядючи на нас.

Мы ж на доярок не глядели,
зато глядели на поля.
Дни урожайные летели,
пудами сердце веселя.

Потом уже пошли морозы...
Прощай, колхоз наш дорогой!
И вслед машине предколхоза,
заплакавши, махнул рукой!»

19.09.1964



ЭТЮД

Вечер неповоротливый, неуклюжий
добрым каштановым псом
замер и отражается в сонной луже
с плавающим осенним листом.

Радужно отливающее за лесом
солнце застыло, маня.
Вечер, не замирай, не томи — разлейся
медленным половодьем огня!

Окна пооткрываются тебе навстречу,
чтобы оранжевость пить.
Что же ты нерешителен, милый вечер?
Щедрым просто и весело быть.

21.09.1964

*   *   *

Ким Айзенштейн относится к поэтам.
Все ахают: «Голубчик! Ну и ну!..»
Ким Айзенштейн относится к поэтам,
отныне он у красоты в плену.
Ким Айзенштейн относится к поэтам,
тоскует он по ним, как по вину.
Ким Айзенштейн относится к поэтам,
как Моська относилась ко слону.

05.10.1964



РУБАИ

Я невзлюбил часы — подобие весов,
отмеривавших мне скупые капли снов,
границы всех надежд... Тогда разбил часы я,
но слышу из земли жестокий бой часов.

16.10.1964



*   *   * 
Ночное небо, лей, пьяня, — 
я знаю, звёздный дождь полезен! — 
и пусть смывается с меня 
усталости густая плесень. 

А над любой твоей грозой 
светить во мраке нежно будет
Земля — букетик незабудок,
омытый солнечной росой.

29.10.1964 


*   *   *

Мне дела нет до современности
в её убогом толковании,
когда угоду модной бренности
встречают буйным ликованием,

когда приветствуют в новаторстве
стремленье стать таким «взаправдашним»,
чтоб и сегодня быть в соавторстве
с большим поэтом... 
                  послезавтрашним.

Но есть ведь мудрая советчица.
Скажи, История степенная:
года меняют человечество!
А рифмы — вещь второстепенная.

Перо бы Пушкину воскресшему —
он теми ж ямбами презренными
учил бы нас, учил по-прежнему
смотреть на мир 
             по-современному.

29.10.1964



*   *   *

Уходит человек... 
               Он кто?
Чем он себя в веках прославил?
Нам интересно всё:  и то,
чем жил, и то, что нам оставил.

Из тех, кто малость знал его,
таких почти что не найдётся,
кто не сказал бы ничего,
коль разговор о нём ведётся.

Мы все творим ему разбор.
Мы жаждем, потирая руки,
сказать, включаясь в разговор,
хоть слово об ушедшем друге.

Он словно выписал нам чек —
свои работы и заботы.
И вот — уходит человек.
А остаются... 
           анекдоты.

30.10.1964



УТРО.  НОЯБРЬ

Красный огонёк
        отшелестел и скрылся.
Остальной же мир
        бездонно бирюзов.
Он у самых ног,
        у глаз моих раскрылся,
как стальной клинок
        с насечкою лесов...

Бирюза!  Ты снишься
        зимним соснам утренним,
и неотразимо
        волшебство твоё...
А дома не дышат.
        В них темно, прокурено.
Где-то выше, выше —
        огненность её.

Голубая огненность!
        Опаловая нежность,
талая, усталая,
        отданная мне,
светится приподнято,
        чтоб земли заснеженность
чистотою стала
             и во мне, 
                    и вне...

22.11.1964



*   *   *

Мы придумываем друг друга.
Ну и ну!  Занятие умное...
Так и мчится Земля по кругу,
вся придуманная, 
            вся — придуманная...

И на ней, среди звёзд молчащих,
бредя: «Будь ещё, счастье, будь ещё!..» —
бродит мальчик по зимней чаще
(может, я это — в прошлом?  в будущем?).

Он придумал кого-то снова.
Он глядит на Большую Медведицу:
в звёздах, искренний до озноба,
ему взгляд чей-то долгий видится.

Всё пропитано этим взглядом.
Мальчик счастье своё продумывает.
Он придумывает 
              её — рядом,
улыбающуюся — придумывает.

Я ж, не трус, говорю со страхом:
да минует меня подобное!
В этом мире, неясном, странном,
не обманываться — удобнее.

...А наутро в рассвет, как в студень,
выйду, улицей побреду,
ужаснусь:  там шагают люди,
все — придуманные. 
               Как в бреду!..

29.11.1964



РУБАИ

«Вообразите, что...»  Ну что ж, вообразил.
О, если б так всегда:  всем напряженьем сил
Вообразил — и есть!  Да я тогда весь мир бы
своей воображённой жизнью поразил.

12.12.1964



ШУТОЧНОЕ РУБАИ

Пока готовлю чай, слюною истеку!
«Как можно истекать слюной по пустяку?»
Я не сказал всего;  теперь открою правду:
конечно, чай хорош. Но я жду коньяку!

12.12.1964



*   *   *

Звоны рюмок, ритмы твиста
и забвение невзгод!
Нарядились, как артисты,
атеисты в Новый год.

Ну и врут они не чисто,
будто нет на них креста:
лихо пляшут атеисты
в день рождения Христа!

29.12.1964



НОВЫЙ ГОД

Новый год!  В прохладу ночи
город выплеснул огни.
Фантастические очень,
небывалые они!

Окна — кружева цветные,
ёлка — веер из лучей...
Даже верится:  отныне
нет непраздничных ночей!

Как капризная царевна,
Новый год, наверно, ждёт,
чтоб встречали ежедневно,
ежечасно Новый год.

Но вдали, мерцая странно,
выпрямляясь во весь рост,
ждут нас башенные краны
в голубом салюте звёзд.

29.12.1964



КОГДА МНЕ ТРУДНО...
Песня

Когда легко мне, трудно ли,
в дни праздничные, в будни ли,
и летом, и зимой
глаза непостижимые,
глаза недостижимые
встречаются со мной.

Глаза твои туманные,
глаза твои обманные
мерцают при луне.
Кого теперь встречаешь ты
и верность обещаешь ты,
как обещала мне?

    Припев:
    Но если всё, забытое тобой,
    припомнится и повторится заново,
    то только эту песню ты не пой,
    хотя бы эту песню не обманывай.

Всё, что незабываемо,
в себе не убиваем мы.
Так, может быть, и ты
с улыбкою нечаянной,
с тревогою отчаянной
хранишь мои мечты?

Или в душе стирается
то, что ожить старается?
И ты, на слёзы зла,
кому-нибудь далекому
боль взгляда с поволокою
покорно отнесла?

    (Припев)

04.01.1965



*   *   *

Я от всего устал... А это значит,
что новый путь так и не будет начат,
и всё останется, что мною недописано,
пустою, недоказанною истиной.

09.01.1965



НЕПОКОРНОСТЬ
Игорю Красикову

Ветер
с севера —
вьюга
серая!..
Ветер
с юга,
и опять — вьюга!

Фонари качаются.
Снег
бьёт...
Вьюга не кончается,
удавки вьёт.

Вьюга хлещет,
вьюга рыщет,
увлекает за собой,
незаснеженности ищет
по Сибири голубой.
Но кругом одни сугробы —
расписные вензеля —
словно белой крышкой гроба
прикрывается земля,
словно белым пепелищем,
вся дотла, земля легла...
Вьюга
плещется и свищет,
по-разбойничьи нагла.

Эй, от севера до юга
замерзай, мир!
Эх, придется людям туго —
замирай, мир!
Начинай веселье, вьюга,
начинай пир!..

Кто опять не замирает —
и мороз не берет?!
Ангара
не замерзает,
всё творит наоборот.
Ангара
жаром дышит —
без пальто над нею стой!
Ангара
паром пышет
над чернеющей водой.

Из тумана возникая,
из метельной белой тьмы,
Ангара
вся нагая
входит в логово зимы.
И нисколько не боится.
И струится, чтобы ты
подошёл к ней напиться
непокорной чистоты,
подошёл удивиться,
как река к тебе добра...
Сколько вьюге ни виться —
побеждает Ангара!

Ангара — лекарь лучший
для заснеженных душ.
Ангара
битвам учит
против вьюги и стуж,
и её перекаты
воскрешают умы
от законов диктата,
от законов зимы!

26.01.1965



РУБАИ

Бокал вина — источник вдохновенья!
Хайям, воспевший эту точку зренья,
пил и писал... Так пей же и пиши!
Вино, перо — одной цепочки звенья.

23.02.1965



*   *   *

Со мною разговаривает друг.
Беспечный смех — беспечных чувств порука.
Смеюсь и я ему в ответ. Но вдруг
случайный взгляд мне выдаст мысли друга.

А впрочем, мне не нужен был и взгляд:
и так до жутких бездн я вижу души.
Меня их тайны мелкие не злят.
В трущобах душ мне просто слишком душно.

Я заблудился в них. Хочу на волю!
Хочу не видеть ничего, не знать!
Всегда прозренье отзывалось болью,
которую из сердца не изгнать.

Хочу, как все, не замечать обмана.
Хочу спокойно доверять словам.
Я притворюсь — моё притворство странно! —
что я открыто верю, люди, вам.

Вы видите?  Мой взгляд почти наивен.
Смеётся друг — и я смеюсь в ответ.
Нет-нет, я вижу лишь улыбки свет,
душевной слепотою осчастливлен.

04.03.1965



РУБАИ

Картины блёкнут... Рушатся мосты...
Дворцы династий вымерших пусты...
И только слово избегает тленья,
коль это слово честно скажешь ты!

05.03.1965



*   *   *

Врубаюсь в рубаи!

17.03.1965



РАЗГОВОР С ХАЙЯМОМ

Пишу — но отчего-то мне не пишется,
работа с рубаи почти не движется,
и помогает мало тень Хайяма:
не пишется, не пишется упрямо.
Рассеянность?  А может, не рассеянность
виной тому, что мной царит растерянность?
Не знаю... И опять сажусь, и снова
вникаю в мысль, ищу её основу,
понять пытаюсь у поэта древнего
одной и той же мысли повторение:

«Спеши, о смертный, видишь, день уходит,
за часом час в густую тень уходит
и из неё уже не возвращается,
в тени его движенье прекращается...
Лишь то, чем ты его успел наполнить,
лишь только то ты вправе, смертный, помнить».

Растерян я. Хайям глядит насмешливо,
как будто говорит: «Понять сумеешь ли?» —
а надо мною новые нависли
кощунственные, дерзостные мысли:

«Чему нас учат?  Поклоняться ханжеству,
за сплетником, чтоб он не лгал, ухаживать,
молвы презренных болтунов бояться,
упавши в слякоть, падать вновь бояться,
смеяться над рассудком человеческим
в угоду этой слякоти и нечисти!
Где взгляды соглядатаев змеятся,
по приказанью плакать и смеяться!
Чему нас учат?  Лгать до исступления,
что правильно устроена вселенная,
что всё как надо в мире происходит,
когда людскою кровью мир исходит!..»

А мне так нелегко сосредоточиться!
Я должен верить, хоть мне спорить хочется,
я должен стать подобием поэта,
я должен до конца осмыслить это...
Мне не до сна. И не до пробуждения.
Так странно и привычно наваждение:
Хайяма тень. А я под этой тенью —
в чужой тревоге и в чужом смятенье —
тону в нагромождении Истории,
ищу само рождение истории.
Засасывают страшные глубины...
Она — седая!.. Каждый век — седины!
В ней ничего от первых дней не молодо...
Она — оковы старости и холода.

17.03.1965



*   *   *

Твоих наивностей не счесть.
Ты так меня сумела выдумать,
что от меня, какой я есть,
осталась призрачная видимость.

И вот ко мне приходишь ты,
до беззащитности влюблённая
во мне в черты своей мечты,
внезапно ими ослеплённая.

Я должен был бы остудить
твой жар, пожаром стать не смеющий...
Но вправе ль я тебя судить,
я, и мечтать-то не умеющий?

15.04.1965



РУБАИ

Ни в чём, ничьей судьбе завидовать не смей,
ни смеху, ни мольбе завидовать не смей.
И если даже ты своё блаженство вспомнишь,
то самому себе — завидовать не смей!

05.05.1965



*   *   * 
Закончен долгий труд... Осталась
в мозгу осевшая усталость.  

Измотан, высосан трудом — 
я опустел, как старый дом...  

Ему, пожалуй, легче это: 
жильцы разъехались на лето,
но подойдёт сентябрь, а там
опять раздоры, хохот, гам.

А мне всё начинать сначала:
как будто снова от причала
спешу, как странные суда,
вчера пришедшие сюда
и снова в дымке исчезающие —
нигде спокойствия не знающие.

Им всё равно, куда идти;
но чтоб погибнуть — так в пути.

10.05.1965



*   *   *

Верить весне опасно.
Шубу с души не снимай.
Тянется холодно, пасмурно
мой двадцать пятый май.

Полно, всё это — весна ли?
Злая знакомая хмарь.
И мы до сих пор не сняли
залгавшийся календарь?

Если весна — хохочется!
Развеселит — поверю...
А мне смеяться не хочется —
сегодня, по крайней мере.

10.05.1965
 




САЯНЫ


1  Я помню акварель весны... 
Я помню, как в апреле 
над синим маревом лесным 
вершины гор алели.  

Недосягаемо близки, 
манили нас и грели 
огня прозрачного мазки 
на полотне апреля.  

Забыв про рюкзаки на час, 
про утренние сборы, 
мы любовались, как на нас
безмолвно плыли горы.

На фоне каменной реки
не строго и не грозно,
а как наброски от руки,
очерчивались сосны.

Как будто в новую звезду
желая обратиться,
рванулась с ветки в пустоту
большая злая птица

и, прежде чем та пустота
её за лесом скрыла,
перечеркнула полхребта
движеньем чёрных крыльев.


2. ЛАВИНА  

Идём.  Простор глазами ловим — 
разлив заснеженного сна... 
Вдруг высоко над головою 
зашевелилась белизна.  

И руки гор, со склонов белых 
скользнув, не видя ищут нас!
Не докатились, не успели.
Отгрохотало — тишина.

Мы, потрясённые обманом,
застыли в вихре голосов
на волосок от пониманья,
как тонок этот волосок.

...Подтаяв, не похоже ль где-то
зловещим смехом эхо бьёт,
лавиной рушится столетье,
а нас лишь пылью обдаёт?


3

Пепелище величий,
величие пепла.
Обломки пространства
и странность обломков.
Обличье приличий —
отличные петли,
и — в галстуках горы
локоть о локоть
позируют.  В тучах кашне развешали.
Влезает фотограф
на звёздный шлях.
Вершины ждут, улыбаясь вежливо
и пепел неба стряхнув со шляп.


4. РЕВЮ

Валуны из ста радуг одну выбирают,
ту, что пестрее, наглее, новей;
водопад, пятернёй о скалу опираясь,
делает стойку на голове.

Деревья со склонов, как дети с забора,
перед концертом шумят. А пока
вздыхает скала, как наевшийся боров,
хлёсткой струе подставляя бока.


5

Ну, к нам лавины
снисходительны.
Они ловили,
но не нас ведь.
И если ливни
нас и видели,
то в душу лили —
но не насмерть.


6

Как яркость неба обрести,
где рёв плывёт над бездной узкою,
и положить подъём, как стих,
на чёткость пульса, как на музыку?

Какой ладонью почерпнуть
в озёрном головокружении
и донести хотя б чуть-чуть
домой отрогов отражения?

Как обучить магнитофон
безмолвию саянской ночи,
чтоб там меня баюкал он,
где городская ночь грохочет?

И как не вспоминать потом
во сне, в бреду, в стихах ли, прозой ли,
как тучи обронили гром
и где-то под ногами ползали?..


7. ВОСХОЖДЕНИЕ

К чёрту стены,
к чёрту крыши,
к чёрту рыжесть одеял,
выше, выше, выше, выше
рвутся ветра гул да я.

И товарищи со мною
в разноцветный снежный зной,
где Величество земное
над равнинностью земной.

Поломало горизонты,
скомкан карты плоский лист.
Только пахнет гарью солнце
от обуглившихся лиц,
только паром дышат лица,
жарко взгляду от снегов,
только наст крутой дымится
от впечатанных шагов.

Вот она, работа века:
рваться, вечный наст рубя,
выше крыши, выше Веги,
выше
самого себя!

Не к наживе, не за троны,
не за рыженький уют:
если снег с души не стронуть,
стены затхлостью убьют.
Не за славы долей львиной,
не за чьих-то ахов мёд.
Но истории лавина
отстающего сомнёт.

Звонче, души!  Крепче, ноги!
Нам отчаянно везёт.
Мы сейчас рискуем многим,
чтоб потом пойти на всё.

Будет рот дыханьем выжжен,
но — по горным граням лет —
выше!
Выше!
Выше!
Выше!
Горизонтов больше
нет.


8

Конец пожарища?  Начало изверженья? —
разгульный хоровод высот и длин.
Горбы багровых гор пришли в движенье
и расползлись по миражам долин.

Внизу фигуры смутные боролись,
грозя клинками обнажённых скал...
Раскатистый гортанный горный голос
от пропасти отпрянуть приказал.

Трещала облаков гнилая простынь.
Там — руки... Всхрапы... Чёрные глаза...
Один простак сказал, что дело просто:
внизу — всего лишь — началась гроза.


9

Вот оно, прощенье и прощанье,
плата за беспечность и порыв:
облако, у наших ног причалив,
словно кошка трётся об обрыв.

В глубине просвечивая синим,
белизна красива и песта:
облаку тамгой пометил спину
лёгкий дым вчерашнего костра.

И оно, с отметиной туристов,
с памятью о хоре голосов,
через час покинет нашу пристань,
уплывёт над волнами лесов,

заспешит, ведь путь его не долог,
и прольётся, нас не подождав...
А под ним какой-нибудь геолог
удивится горькости дождя.


10. ПРОЩАНЬЕ

Мы уезжали. Горы
за ширмами осин
задумчиво и горько
стекали в даль и синь.

Слезил сосновым ветром,
хлестал кустами тракт.
Встревоженные кедры
вели таёжный ряд.

На встреченных полянах,
следя издалека,
пугливые, как лани,
лежали облака.

Спланировало с кручи
и нас обволокло
ползущей рядом тучи
промокшее крыло —

накрыла нас, как пледом,
пленять нас принялась...
В тумане, напоследок
испытывая нас,

вдруг возникали скалы
виденьем грозовым
и молча пропускали
ревущий грузовик.

Отпустят нас немного
и снова — вкривь и вкось...
Но рухнула дорога,
как будто под откос.

Горды судьбой везучей,
с восторгом новизны
нырнули мы из тучи
в объятия весны.

Сквозь вольный хвойный запах
светился горный стан:
туда, назад, на запад
текли хребты Саян,

тянулись, будто руки
оставленных невест.
Болезненным и хрупким
был это горький жест.

О чём?  Неужто горе?
Да, горы, в этот раз
вернёмся мы не скоро —
неужто вы о нас?

И нам давно знакома
внезапных встреч тоска.
Весенняя истома
настолько же близка.

Вы не об этом, горы?..
Они тянулись вслед,
но за тайгою вскоре
исчез их силуэт.


11

Один начинает
поэму — картину;
другой начиняет
стихи серпантином;
третий — итожит
историю тягот;
а я — всё о том же,
а я — о бродягах.
Внезапно, прекрасно,
не думая строго,
как будто напрасно
пуститься в дорогу,
и страстно стараться
ругать что есть силы
бродячего братства
увесистый символ —
рюкзак... Не ему ли
читать расстоянья?
Рюкзак мой в июле
сгорел на Саянах.
А то я привычно
(бродяга со стажем),
пожалуй, и нынче
ушел бы туда же —
опять на свиданье
к долинам и падям,
дни праздника данью
пролив звездопадам.


12

Коль горы вздумают кошмар
навеять чёрной маской лет, —
оставьте стоптанный башмак
на самой чопорной скале!..

Внизу же, в суетной тюрьме,
в привычной россыпи помех,
в приличной пресной кутерьме
не так-то прост и просто смех.

Уж там шагнувшего не в лад
никто не вздумает спасать,
грешно смеяться невпопад,
преступно невпопад писать.

Уж там гадаешь, где пойти,
где говорить, где промолчать,
где дать, а где не дать пути,
а самому карьеру жать,

где — вход найти в сановный дом,
где — удивить своим родством,
где — повздыхать больному в тон,
где — восхититься воровством,

где — вынуть лозунгов набор,
где — уловить уметь момент
на чей-то жиденький пробор
набросить веский комплимент.

А станет тошно — плюньте. Вздор.
А ну, учили горы как? —
на самый чопорный пробор
поставьте
стоптанный
башмак!

1963 - 1966


13. ВОСПОМИНАНИЕ
про эпизод летом 1960 года

Ребята спасовали. На привале
все стали охать — и поход сорвали.
Их испугали тени синих скал,
смущал в ущелье холод подколодный,
и в дрожь бросал, безмолвный и голодный,
хребта тысячезубого оскал.
Они сумели сговориться скоро,
и каждый в оправдание позора
хорошую причину подыскал.

Решив вернуться, стали строить планы
ночёвки на языческой поляне,
где лентами увиты дерева,
где, сложенные очень аккуратно,
для пляски с бубном над огнём обрядным
шаманом заготовлены дрова,
где, к ужасу бурятского святоши,
туристы будут петь и бить в ладоши,
а в песнях — непотребные слова!

В вопросах чести, видимо, отсталый,
я стал ослом, отбившимся от стада,
я был осмеян в рыцарстве своём,
когда о цели толковать им начал,
и в карту пальцем тыкал, чуть не плача,
и убеждал их продолжать подъём.
И лишь один на эти уговоры
(его не знал я до похода в горы)
поддался. Дальше мы пошли вдвоем.

Конечно, так нельзя. В горах, я знаю:
«Один — как все!» Но разве это значит,
что если все сробели — трусь и ты?
Важней — другое правило звучало:
два человека — мало, слишком мало
для покоренья горной высоты.
(А впрочем, через год на восхожденье
я шёл один!  Я, видно, от рожденья
авантюрист, любитель остроты.)

Выносливостью мы с ним были схожи.
Клубился дым над раскалённой кожей,
в груди и в горле полыхал пожар,
и пульс гремел и в нём шаги гремели,
лавины эхом тишину громили,
земной шатался под ногами шар,
а мы всё шли — в тумане красноватом,
мы шли и шли до самого заката
и час за часом ускоряли шаг.

Шаманом из поселка Тагархая
плясало солнце, нас испепеляя,
пластала ноги, как ножом, Талта:
её струя, что с ног легко сбивала,
ребятам, повернувшим от привала,
была страшней, чем даже высота.
А я струе талтинской спел бы оду:
не помню, пил ли где-нибудь я воду,
чтоб так вкусна была и так чиста...

И мы дошли — и расступились скалы,
кольцом вокруг вершины засверкали
всей радугой вечернего огня:
от синих и лиловых там, где солнце,
до жёлтых, алых, белых и зелёных —
на фоне угасающего дня.
Они прозрачны были, невесомы,
они всплывали, воздухом несомы,
и сталкивались, как хрусталь звеня.

Художник — нет, ребёнок, без подсказки,
плеснул вокруг несмешанные краски
и крикнул им весёлое «Замри!» —
они, взлетев, перемешав изгибы,
застыли, словно ледяные глыбы
с подсветкой разноцветной изнутри.
Эй, человек, пришедший издалёка!
Замри — и слушай вольный гул потока,
замри — и, зачарованный, смотри!

********

Угас костёр, и жар глубинный
не выдержал ночного натиска.
На нас обрушилась лавиной
    густая тьма.
Под грохот головокруженья
мы догадались:  начинается!.. —
от скудости воображенья
    сходя с ума.

Тьма бушевала, в ней кипели,
клубились чёрные созвездия,
в них искры огненной метели
    слепили нас.
Во тьме тонули близь и дали,
и в час безвременья, безвестия —
мы не смотрели, не гадали,
    который час...

Подножья гор и корни кедров
подмыло звёздными потоками.
Нас гнал куда-то горький ветер,
    как на плоту.
Лицо седой горы над нами
кипело слёзными потёками
и уплывало в ночь, и в пламя,
    и в пустоту.

20–29.01.1969, 07.07.1969


 





ОРАНЖЕВЫЕ СОСНЫ

  (1)  
  
  ******

К черту всё!  Я немного, похоже, устал —
вот и мысли текут неуверенно.
И тетрадь в этом месяце тоже пуста:
нет ни тяги к словам, ни доверия.

Я — как тополь, в окне заслоняющий свет:
отпечатки эпохи стираются.
Что сегодня — двадцатый?  двенадцатый век? —
он не знает и знать не старается.

Всё уходит отвергнутой сутью земной:
ощущенья мои, опасения...
И не думаю, что происходит со мной:
очищение?.. Опустение?..

От бессонных забот опустею — и пусть.
Облегчённо уйду я куда-нибудь,
под высокой сосной на песок опущусь
и услышу речное гадание.

Надо мной, как над лёгким тетрадным листом,
ни единой пометкой не тронутым,
в размышленье о самом земном и простом
лес нагнётся смолистыми кронами.

Озарённых деревьев вечерний дневник, —
я уйду, унося неосознанно,
что в меня, как в единственный свой черновик,
будет вписано небом и соснами.


(2)               

******

Как по улицам леса,
как по храмам светящихся сосен
льётся утро!  Из блеска
лес теперь как бы заново создан.

Он летит над Россией!..
А в прохладе лесного пожара
перебрасываются росинки
отраженьем земного шара.


(3)                

******

Мне дело до всего:  то ночи
меня выманивают в темень,
и там обманывает очень
полумолчание растений...

То первый тёплый день в апреле,
согрев людей и перелески,
покажет, как мы подобрели,
оттаивая по-апрельски.

А то стремительно и смело
в июнь летящие рассветы
мою оглядывают землю —
как лета первая разведка.

А вот дождинка на заборе
умеет превращаться в сгусток
всего, что видит над собою,
и в этом высшее искусство.


 (4)              
 
 ******

Пахнет ночами берёзовым соком,
сонными тополями.
В городе с небом по-майски высоким
площади — как поляны.

Улицы — просеки.  В клёнах и звёздах
трудно не заблудиться.
Где-то вверху, над балконом, воздух
светится, золотится.

Замерли ветви, увитые светом
ласковым и бессильным.
Там, наверху, если верить приметам...
Лампу не погасил я.


(5)               

******

Войти в горящий голубой квадрат,
опять всю ночь плывущий через комнату,
и ждать, когда со мной заговорят
угрюмые моря скитальца Конрада.

По лунным пятнам — полосы ветвей
читать, как карту. И особым зрением
высматривать загадку и ответ
в разбуженном лиловом испарении.

Он остаётся тягостно немым,
разбитый, изуродованный рамами,
ночным непониманием моим,
как ножницами цензора, израненный...

Набейте руки ручками сохи.
Найдите в небе ось качелей вечности.
Морзянку дятла — резкие стихи —
на свой переложите, человеческий.

Легко ли?  Но труднее во сто крат
из мрака, из незнания, из омута
уйти в горящий голубой квадрат,
опять всю ночь переплывавший комнату.


(6)       

Звездопад
В. А. Ерохину

И опять, и опять в околёсице дрёмы
растворяться, летя сквозь косой звездопад.
Лишь колёса, колёса, колёса... А кроме
слишком громких колёс, 
                  всё стремится назад:

и составы, оставшиеся у перрона,
и парящий и тающий запахом сад,
и косой звездопад, прошивающий кроны, —
отлетают назад, и назад, и назад.

Может, прошлому с нынешним свидеться надо?
Или просто отброшено 
                 время — назад?
Может, огненно, гаснуще, так виновато
там не звёзды, а годы мои моросят?

Впрочем, «годы»? — Мерещится!  Мне ль сокрушаться?
Это мучится, мечется чья-то любовь.
Ведь решаться на жизнь — как на смерть ей решаться,
и не сметь спотыкаться:  растопчет — любой.

Звездопад, что ты делаешь?!  На землю, под ноги,
под колёса!.. Погибнешь!  Опомнись!.. Но нет —
мир как ливнем омытый, потоками поднятый,
обновлённо плывёт под лучами планет.

В час, когда в этом ливне вселенная тонет, —
люди спят. Спит она. Видит сон. Видит сад,
где меж липами плещет безбрежный, бездонный,
ей обещанный кем-то 
                такой 
                   звездопад.


 (7)           
 
 ******

Ночует завтрашнее слово
на чутком кончике пера,
но чуть подрагивает, словно
почуяв близкое: «Пора!»

По-разному приходят ночи:
парадом парков и огней;
порядком вещих звёзд над рощей;
порабощеньем снов — о ней...

А мне всё это снова чуждо,
в окне безмолвье сторожит...
И не случайно слово чутко
и нежно в сумраке дрожит.


 (8)           
 
 ******

Очнуться!  Вслед за солнцем — в осень,
в густой осиновый огонь!
Пока ж над летом, на откосе
всё небо выплеснуть в ладонь.

Когда над крышами заноет
пурги овчинная пола,
то небо с августовским зноем
достать из ящика стола

и, волю времени нарушив,
раскрыв на час конверты рам,
его, как редкую игрушку,
швырнуть горластым воробьям.


(9)             

******

Что дальше?..

Здесь — оранжевые сосны,
не кончающие тлеть.
Из багровых кружев создан
освещённый ими лес.

А что дальше?

Сквозь кустарник продираюсь,
как с татарами я бьюсь.
Озаряясь, озираюсь
и заранее боюсь:

что там дальше?

Что же дальше — кто ответит?
Я бегу вдогонку дню
сквозь упругий яркий ветер
по траве, как по огню.

А дальше...

Там — опушка. Закат. Художник.
Ежедневно сидит он тут,
повторяя одно и то же,
всё один и тот же этюд.

Но палитра — в небе пылает,
брызжет золотом изнутри!
А художник лишь подправляет
неудавшийся солнцу штрих.


(10)             

******

Сижу за письменным столом,
пишу. Бумага оплывает,
как воск, и августовским сном
из-под ладоней уплывает.

Куда б слова ни завели
в леса, воображеньем созданные, —
всё светят мне сквозь них вдали
мои оранжевые сосны.

1964
 





МИЦАРЯНИН (XX ВЕК) Поэма





   ВСТУПЛЕНИЕ 
 Прошедших столетий
пробуженный рой 
дыханьем звёзды колышет.
Прислушайтесь! 
Время
    дрожащей рукой 
    нашу историю пишет.
Тише!.. 
В его чернильнице тлеет кровь. 
Друзья, подойдите ближе.
Слышите, 
разбросанным
    по ступеням веков,
    предоставляется
            слово
            погибшим.
И нет среди них
     ни тут,
     ни там
к нашей судьбе не причастного.
     Каждый
     взглядом
     тянется к нам
и спрашивает — про счастье.

Над ними пылает XX век
космическим фейерверком:
что-то ревёт и рвётся вверх,
что-то рушится сверху...

«Мы под бетоном ваших дорог,
     скажите,
     лежим не напрасно?
В наших сказках
     сыскался прок?
Вы — признайтесь — прекрасны?!
В сердцах — во всех ли —
     весенний свет,
повсюду ли
     мир и разум?
И гнили на совести
больше нет?»

А разве ответишь
сразу?

Вот кто-то, невидимый нам, вдали —
глухо, как с той стороны Земли —
заговорил первый.
Верно, вопросы
    лежащих в пыли
    ожгли
    обнажённые нервы.
А прочие — фразу,
    слово,
    слог —
вставляли в яростный монолог.
И тот отвечал, и ты, и я...
Звучала хулы и хвалы толчея.


СЛОВО ОБВИНЕНИЯ

История, дай простой ответ.
Умных теорий не надо.
Просто скажи:
Двадцатый век —
     который
     круг
     ада?
История...
Чему ты учишь, история?
Почему живущим не даёшь покоя?!
В твоём гениальном вздоре я
нахожу, например,
     такое.
Кровавый закат. Руки в крови
у пляшущего колдуна.
У ног колдуна
    плачет, грозит, —
    связанная, —
    она.
Рафаэль-то — её!  её написал!
Вон — в музее глядят.
Глаза — вопрошающие небеса...
Её через час съедят.
И это — люди!
Дров целый воз дымит.
Тыква с винищем пойдёт по кругу.
Мой предок будет
    любоваться звёздами,
    догладывая
    изящнейшую руку.
Детство человечества —
наивное детство.
По шее булыжником?  Примитив.
Сегодня б колдун, поражённый, притих:
вот у нас —
    механизация
    людоедства.
Так ли
    угощали вы
    любимых гостей?
Смотрите, как пепел
под небом вьётся.
Вы
накапливали горы костей,
а у нас —
даже костей не остаётся.
И пляшут сегодняшние дикари:
гори, земля!
Небо, гори!
Вставая,
    как с ложа,
    с обложки журнала
    над планетой
    символом стужи,
    раскинув руки,
    тень кардинала
    благословляет
    ужас.
И взвоет сирена.
Война?..
Учебная?..
Люди
распахивают
окаменевшие веки.
Да... Потребности в психолечебницах
не было в каменном веке.
Время варварства —
совести бремя.
Как унизительны аналогии!
Чтоб хоть чуть-чуть
    оправдать своё время,
    со всех эпох
    собираю налог я.
Маршировали
    убийцы
    колоннами,
и рабство — в прошлом не невидаль...
Но вот
один миллиард голодных —
такого
в истории не было.
Бывало, гнушались
    по-честному драться,
    ушатами —
    сок ядовитых растений...
Но детей
отравлять
молоком с радиацией —
наше изобретение.
Тебе или мне — оставаться спокойными?
Ночами мечтать о Мицаре и Веге?!
Подумай:
все мировые войны —
в нашем Двадцатом веке!..

Луна надо мной
    черным-черна.
Снится
атомная война.


БЕГСТВО

 «По всей земле — радиация... Жизнь
сохранилась только в наших подземных городах».
(Из официального сообщения.)

Как разно мы стареем!
Рассыпалось единство,
и время стало ребусом,
запутало в сединах.

В твоём бункере год —
год
намяукает кот —
кот.
И ты рухнешь пластом —
спать,
а когда же потом
встать?..
Я кошмарно устал...
Нет!
Вдруг засну на полста
лет,
и к тебе приползу когда я,
как понять:  ты уже седая...

Я вчера забавлялся с часами:
сдунул пыль с них, завёл, и вот
стрелки как в лихорадке бьёт.
Даже время идёт 
           частями.
Время, время... Зачем ты, время,
так безжалостно полыхало?..
Впрочем, думать об этом вредно,
    примета
    плохая.

. . . . . . . . . . . . . . .

Ты, любовь моя душа,
не роди мне малыша,
    не хочу его безгласого
    не хочу его безглазого
    не хочу его гниющего
    ничего кроме крови
          не пьющего...
Вон у соседей все ночи
орёт
и никак не умрёт
такой же, как у прочих,
мальчишка-урод.

. . . . . . . . . . . . . . 

    Я приду к тебе
    на исходе дня:
    не люби меня!
    не люби меня!
    в Книге Зла теперь
    наши имена:
    не люби меня,
    не люби меня!
Даже стуку моему, ничему не верь:
не взломать им освинцованную дверь.
    Не люби меня...

Если б это просто так, между прочим,
лишь на парочку ночей, чтоб непрочно,
не решили бы про нас: «Порочны!»

Если б не сплели в одну мы
    две нити дней,
если б не рассвет меж нами —
    меж двух огней —
не кричали бы на нас: «Бей!»

А теперь в крысиных норах
    только шорох,
    только шорох,
    только шёпот,
    только толки,
    да нетерпеливый зуд:
    разгребают пыль на полках,
    мысли сушат на заколках:
    чтобы было всё законно —
    где законы?  Где законы?
    Съела ржа, как дно посуды...
    Ждём — поэтому, паскуды?
Поскорее бы ваш суд!

. . . . . . . . . . . . . . 

Здесь — нечего делать.
Искалечено тело.
Осталось — душа?  прах?
Потуги дышать... страх...
А век бы назад — счастье,
как льдинка хрупкое — пусть...

Но что там?
    Ко мне
    стучатся?
Нет!  Мой закуток — пуст.

    Ищите меня
    по всем этим норам —
    вернётесь,
    вороны,
    с позором,
    с позором!
    Уйду — со смехом,
    Уйду — только свистну!
    Уйду — только эхом
    в колодце повисну.
    Уйду...
    Но куда они?
Что задумал тот — в саване?
С ножом, как вор,
вкрадывается в коридор.
    Мой путь — короче.
    Э-эй!..

    Любимая!..
    Впрочем,
    бежим скорей!
    Ты — не привиденье?
    Ты — ты?!
    Ты стала тенью,
    Глаза — пусты.
    Ты... не прикоснуться:
    Рука — лёд!
    Ты... пора проснуться!
    В бег!  В лёт!
Душу полуистлевшую —
крыльями — по лицу!
Куда? — хоть к лешему,
к волчицыному сосцу,
в вымершую пустыню —
    эхо драк,
а так умереть — постыдно,
я не хочу — так.

    Бежим!  Слышишь:
    уже шаги.
    Выше!  Выше!
    Беги!  Беги!
    Псы слюнями
    истекут,
    А мы — лунным
    лучом — тут
были — и нет. Где?!
Исчезновение — быть беде.

. . . . . . . . . . . . . . 

«Милый, что найдём живое?»
    — Хороводы звёзд.
«Милый, что здесь — вековое?»
    — Половодья вёсн.
«Что над нами — голубое?»
    — Терем неба.
«Прикоснулось — что такое?»
    — Ветер гневный.
«Милый!  Он — как ты рукою.
    Ветер — нежный...
Что за чудище с клюкою?!»
    — Это — нежизнь.
«Милый!  Чудо:  это — что же?»
    — Там — город.
«Ну, а дальше? — чуть похоже?»
    — Там — горы.
«Что за ямы под ногами?»
    — Там — горе.
«Что грохочет?  Не за нами?..»
    — Там — море...

Неужели?.. Жив лес!
Побежали:  листвы блеск!
Обманули-то нас как:
жизни нет, мол, — и весь сказ.
О, заботливость палачей!..
«Милый, что это — вон?..»
         — Ручей!
Хочешь пить, любимая, — пей,
видишь, лань голубая пьёт.
Это — Боже! — живой ручей?!
Оживём!  Видишь, всё — живёт,
слышишь, мягко шуршит трава,
так вступай же, любовь, в права,
птица кличет в лесной тиши —
одним воздухом с ней дыши,
окатила с листвы роса —
руки вскинувши, воскресай!

О, свобода, свобода, впитай
        нас,
мы тебя сберегали на дне
        глаз —
и настал час.

Даже если это — последний бред,
даже если я умираю — нет,
даже так — счастлив!..

. . . . . . . . . . . . . . 

Пробудит собственный горький крик.
Тише!..
Воздух ночной рекламами вышит.
Кругом, на западе, на востоке
полночь Рура, Детройта, Токио
индустриальным заревом пышет.
Слышен перьев брызжущих скрип:
пишут...
Пишут...
Пишут...


ГРАФОМАНЫ

Века растянулись рекой дурмана —
Египет
грезится графоманам.
Они — рабы.
Трещат позвоночники.
На горбах — многотонные кирпичи.
О, трудяги!
О, полуночники!
Глаза восторгом горят в ночи.
Озабоченно
скрипят авторучки.
Минута — роман (если в сумме брать).
Графоман
потеет, как грузчик,
подмигивая звёздным сумеркам.

Сколько жалких бумажных судеб
под перьями
в страхе мечется!
Графоманы — всесильные судьи
выдуманного
человечества.

Природный круговорот романов:
от авторов 
          — снова к авторам.
Редакторы
маниакальны, как графоманы.
Графоманы
злы, как редакторы.
И тащат романы, словно гробы,
графоманы — романов своих рабы.
В густом тумане безвестья скрыта,
над запахом вянущих лавров и мирт
вырастает
чудовищная пирамида,
поглощая Хеопса,
Египет,
мир...
В макулатуре, в навозной груде
тонут гении, 
         как в сплетне — факты...
Но кто-то 
         их достаёт оттуда?
Конечно же, не редакторы.
И не критики —
как бы привратники рая...
    (Да что сравненья искать далеко?
Вы — те, кто 
            смело 
                 сливки снимает,
чтоб пить
обезжиренное молоко!
Вы любите траурный звон литавр...)
Гении делаются
не так.
У дел неотложных недельку вырвав,
посоветовавшись со всеми,
на явных всемирных выборах
гениев избирает
Время.
Выбор чертовски строг:
много, мало пиши —
идёт
не подсчёт строк —
строгий обмер
души.
И кто-то захныкал снова,
Времени ноги обняв:
он
усерднее Льва Толстого!
(Хоть бездарней гнилого пня.)
«Славы!  Славы!..»
Какой-нибудь идиот,
потеряв наконец терпенье,
демонстративно
идёт
топиться
в самозабвенье.
Суета!..
Впрочем, липовая картинка,
сантименты
ценой в полтинник.
Всё не так.

Если гнёт
ожиревших зол
бесчинствует в исступлении,
если 
    таланты 
           гнёт произвол, —
Тогда и приходят 
           гении.
К тюремным годам,
к теорий отрепьям
гений, как нерв, чуток.
Гений — это потребность,
а не какое-то чудо.
Он возвращает краски здоровые,
рыжее солнце, белый туман, —
планете, которая 
                изуродована
политическими графоманами.
Юности — дерзость. Старости — мудрость.
Матери — нежность. Гордость — отцу.
Воздуху — свежесть. Красочность — утру.
Зоркость — слепому. Позор — подлецу.
Детям — игрушки. Поэту — уверенность.
Вкус — дегустатору. Слух — певцу.
Чтоб не давили закрытые двери нас:
быть муравьями нам не к лицу.
В душах он ненавидит пустоши,
он корчует бурьян обманов,
он возвращает народам будущее,
отравленное графоманами.
Сколько живых, 
              не бумажных, 
                          судеб
под перьями в страхе мечется!
Графоманы — грабители, а не судьи,
истязатели человечества!

Как они обожают
    примечтавшийся мир,
где на площади каждой
    им поставлен кумир,
и народ благодарный,
    будто каждый — калека,
в раболепном угаре
    к ним ползёт на коленях.

Графоманы, смешавшие
    мир живой и придуманный,
для которых живущие —
    куча карточной швали...
если б только в преданиях,
    если б только в бреду они,
если б только в аду они
    существовали!

От Нерона до Гитлера,
    от Атиллы до Мао —
разве мало губили нас?
    Мало жизней ломали?
Не мечом, так по мелочи,
    слежкой, вскрытыми письмами.
Джеки, Гансы, Емели
    в эту мелочь записаны.
Незамеченной жизнью
    в полусгнившем вагоне;
лоском крови и жира
    на губах Пентагона;
ужасающим ритмом
    потогонной работы;
вдохновляющим ритмом
    марширующей роты...
Графоманы стараются:
    «Стройся!!!» —
             кудри колечками,
автоматы и рации
    на девчоночьих плечиках.
«Что?  Девчонки когда-то писали стихи?..
Это — лирика. Пустяки».
Графоманская страсть
    к перекройке планеты,
графоманская страсть
    к жутким взрывам вполнеба,
графоманская страсть
    мордовать чернокожих,
графоманская страсть
    гнать народы на крошево...
«Кто там лезет в амбицию?
    Глянь, снижаются цены.
Новой бомбой убить тебя
    стоит менее цента».

...И когда нас рассыпало
            в неживой пустоте,
и в болотной трясине
            не осталось путей,
когда заразила души потерянность,
и смрадом отравлен воздух,
гений —
это потребность,
воскрешающий нас вздох.

Бедный гений — куда
    с человеческой силой?
Ты безвредный чудак,
    ты осмеянный ссыльный.
Что идеи твои?
    Им такие идеи
сочинят холуи —
    позвучней, посвятее!
Что в грядущее лезть,
    не разведавши броду?..
Но вот тут-то и есть
    загадка природы.
Гений нищ и осмеян.
    Ни солдат, ни трибуны.
Авторучка бессменная —
    все его атрибуты.
Вопли официоза:
    тать, изменник, иуда!..
Разрушенье гипноза —
    подзапретное чудо.
Так дерзай же — везде,
    где обмануты страны,
Где народы в узде,
    где в седле графоманы!..

Но, не выдержав напряжения,
разрывается
сердце
раной...
И надгробное слово над телом гения
зачитывают
графоманы.


ДЕВОЧКА ПИШЕТ СТИХИ

Девочка пишет стихи. Над нею
ламповой тенью играет аллея.

...Над нею 
          Вселенная шевелится,
над нею тьма 
          трубит наступление,
и где-то на Марсе безумная жрица
плачет 
      по будущим поколениям.
Низвергаются последние боги,
и — отзвучав сенсациями —
нивелируются дороги
меж братскими цивилизациями.
Тоскуют планеты, помнящие
выносливость старых плеч.
И кто-то
просит о помощи
второй миллиард лет...

А девочке всё это очень просто:
девочка видит
луну и звёзды.

...Над нею уже занесён вопрос:
жизнь — это что такое?
Страшны ли крылья горячих гроз?
Нужны ль пещеры покоя?
Вправду ль полезно 
               кромсать мечту,
добираясь до взрослой сути?
Какая мысль 
       на каком счету
у лет — у последних судий?
На детские плечики 
       валится ноша,
и нет защитника-рыцаря...

Вопросы?  Но ею 
              давно 
                  решено всё.
Или — до воскресенья решится.

...Грохотом ночь наполняется.
Громом дальнего боя.
В Японии 
       вулканы взрываются.
В Неваде взрываются бомбы.
Бомбардировщики 
              с рёвом 
                    вспарывают
снежную шерсть Гренландии.
Повторяя угрозы старые,
с акцентом бормочет радио.
Ненависть — хлещущая, как пурга...
Опомнитесь, варвары!
Тише!
Зачем девчонку пугаете?
Она
стихи
пишет.


СЛОВО ЗАЩИТЫ

Весной так чаруют ночные улицы,
на диво ласковы парки и рощицы...
А вы, влюблённые, легко ли целуетесь
под пролетающим
бомбардировщиком?
Хотите жизни счастливой? —
нате,
ловите атомный суховей!
Поняли? 
       Прокляли? 
                Проклинайте,
А я
воспеваю
Двадцатый век.

Славлю за страшную неожиданность
мысли, рождающей мятежи:
нет у нас права 
             молить о жизни,
есть
обязанность жить.
И пусть, если пепел под небом стелется, —
горит диктаторский кров.
И если низом метёт метелица, —
замерзает
гнилая кровь!

Решимость на битву — не просто так.
Вооружаемся ею тогда мы,
когда нависает нацистский стяг
коричневой тенью 
                над площадями;
когда свобода совести 
                     нищенски
смеет лишь в маршевом ритме биться;
когда живая мысль ограничена
тисками газетной передовицы;
когда 
     захватившие власть 
                       громилы,
у микрофонов трясясь от жара,
человечеству
роют могилу
объёмом 
      во весь 
            земной 
                 шар;
когда, пятернёй заползая в душу,
новоявленные пророки,
футурологи и кликуши,
вычисляют до смерти сроки:

«Посмотрите, мол, неизбежны,
неотвратимы войны.
Вы тревожны иль безмятежны,
всё равно вас разбудят воем,
повыскакиваете в смятении
в обезумевших улиц бездонность —
и останетесь 
           светлой тенью
на обожжённом бетоне.
Обречённый, измученный,
не упирайся, разум.
Лучше —
сразу!..»

Убийца воли, 
           за проповеди 
                      позорные —
под трибунал Истории.
Гарри Трумэн, 
            за бомбы взорванные —
под трибунал Истории.
Поэт д'Анунцио, 
              за фашистские марши —
под трибунал Истории.
Пол Пот, за рекорды 
            пномпеньских кошмаров —
под трибунал Истории!

Пугали. Топтали. Крушили. Жгли.
Ну, и к чему, палачи, пришли?
Не один человек,
не один народ, —
вслед за нами, разведчиками,
не прозябать, а идти вперёд
хочет всё человечество.
Коль в самом деле забрезжил свет —
спасибо Двадцатому веку!
Тебя, устремившийся человек,
остановить некому.
Вот разве мин подложить по пути,
шарахнуть бинарным газом;
вот разве — надёжней! — колдунью найти
с самым коварным сглазом...
Палестинцев разве смирили вмиг
американской сталью?
Выдыхающий фосфорный дым старик —
сдался?

Как знать, не обманет ли новое знамя —
оно уже падало ранее —
но так человечество держит экзамен
на право существования.
Что будет:
      счастье?
      всемирный склеп?
Или — или. На чаше весов
каждый выброшенный кусок хлеба,
каждая выпотрошенная совесть.
Двадцатым веком мы строго выверены,
прозрачно видно, где друг, где враг:
при необходимости выбора
рабства  
     или борьбы
бойцы — сжимают кулак,
рабы — сгибают горбы.
И я причастностью к веку горд,
такое бывает однажды в вечности:
из разноязыких рыхлых пород
кристаллизуется
Человечество.

Так нам ли пугаться, 
                  что, росший веками
в поколениях рабовладельцев,
из-за пазухи вынимается камень
и в нас, бунтарей, нацеливается!
А разве когда-то 
             не нас, гладиаторов,
непобедимо презренных,
на потеху сонным сенаторам
вышвыривали на арену,
а разве когда-то, 
               в Средневековье,
над соборами,
над нищетой,
над холерой
звенели не наши оковы
на королевских галерах?
Нас
имели в виду в Ватикане,
схватив Галилея,
сжигая Джордано.
Это 
   наши 
       глаза вытекали
под ноги 
     ханам, 
         монахам, 
               жандармам.
И вот
удивляются нашей силе
те, кто её в застенках взрастили.
Глядят и грозят из привычной тьмы.
Любуйтесь!
Тряситесь!
Вот они — мы!

Той жизни, что в сказках видели,
мы — зодчие и строители.
Землёй и зерном пропахшие,
мы — сеятели и пахари,
прекрасной планеты жители,
мечтатели и вершители,
знающие огромность
тропинок и космодромов, —
как нам сегодня велено
века великой сутью,
тому, что отцами сделано,
наследники мы и судьи.
Их зарева, их потёмки —
взвесим, поймём, проверим...
Нас так же оценят потомки
в солнечном Двадцать первом.
Пусть будут они 
       новым счастьем 
              счастливы.
Мы в них уже входим
немалой частью.

Будем 
    джунгли планет 
         покорять с топором,
возвращаться с триумфом с Веги,
будем мечтать 
    о Двадцать втором
И помнить — о нашем веке.

О веке, где целовали 
                 не губы,
а землю в снарядах рвущихся.
о веке последних гуннов,
взорвать пытавшихся 
                 будущее.
О веке, где нервы — 
                 как струны,
где мысли и чувства 
                 простужены,
о веке
дьявольски трудном,
но — главное —
дьявольски
нужном.


МЕЧТАТЕЛИ

Мечтать — радостно, замечательно,
но ведь разные
есть мечтатели.
Их проверить бы надо тщательно:
где страдатели — где старатели.
И мечта у одних — задорная,
словно бабочка в цвет зари,
но в тайге разожжёт костёр она,
и над первым костром — сгорит...
А другой лишь дорогам верит,
чей напев и суров, и жгуч.
Он не стерпит — закроет двери
и соседям оставит ключ.
И потом — трамвай, электричка,
до утра — колёс перекличка.
А потом — сквозь мечту пешком.
Там луна над спящим мешком,
освежает душу гроза,
обжигает ноги роса...
У Земли на ночном халате —
переливы чужих галактик,
точно вспышки мечтаний нечаянных,
огоньки городов недостроенных...
Так признайтесь, о чём вы мечтаете —
я увижу, чего вы достойны.
Я узнаю, как утро встречаете —
радостно или сонно;
пойму, в обиду ли, кстати ль вам
резкая мудрость отца;
и даже журналы листаете —
с начала или с конца;
чем тропы в грядущее вымостили;
доступно ли вам веселье;
за облаками вымысла
видите ли вы землю.
Может, вы лишь годитесь
обсчитывать летнего дачника,
однако в душе гордитесь
званием неудачника?
А может, вы солнце носите
и, сами не замечая,
в дни невесёлой осени
согреваете нас мечтами?..

Страна человеческой сути —
мир грёз — будто море, странен...
Три миллиарда судеб —
три миллиарда стран.
Наивных, как кинокомедии,
серьёзных, как музыка Генделя,
схожих, как жертвы косметики,
но разных, как гены и Генуя.
Громадных — солнцем увенчанных,
и мелких — в карманном стиле...
Хорошо, что Вселенная бесконечна,
а то где б они поместились?
Не поэтому ль, даль затронув,
ищем мы пути для разбега
меж поэмами астрономов —
Орионом, Мицаром, Вегой?
И, кто знает, в Космосе где-нибудь,
мерцая гранью луча,
с Мицара с чьим-то видением
флиртует моя мечта....
Она говорит про зори
на речных зеркалах просторов.
А больше всего историй
рассказывает про горы.
Не слыхали?  Такие нежные,
добродушные великаны.
По весне их вершины снежные
истомляет мечта скитаний.
И тогда божок водопада
утешает замшелый камень,
говорит, тосковать не надо,
говорит, так идёт веками,
неподвижным быть должен камень,
он обязан мощью гордиться,
быть суровым и грозным самым,
и нельзя нарушать традиции... —
и струистыми гладит руками.
Утешает — и плачет тоже...
На людей это так похоже!
Кто их выдумал, эти традиции?
С водопадом бы взять, проститься
и пойти себе помаленьку
по планеты пёстрому ситцу...
Вот что снится
безногим калекам.
Всего радостней им, интересней —
дым костра да туристские песни.
Горы слушают, горы верят
глупым песенкам
о Мадагаскаре.
Горы ловят запахи прерий.
Эх, старость...
И вздыхают в ночи вершины,
и ручей подпевает чисто
про страну бананов и пряностей...
Вот почему альпинисты
вопреки закону вероятности
возвращаются домой живыми.

Что ещё рассказать, Мицарянин? —
о метелях ли расстояний?
О палатках на снежной поляне?
О привычных для нас расставаниях?..
В жизни столько ещё не сделано!
Нам нельзя притворяться счастливыми,
не лесной, а бумажной зеленью
украшать гостиных тоскливость.
Это — тем, кто устал и канул,
как с обрыва сорвался камень,
небосклона за облаками
не осилил достать руками.
Нам — азартную жизнь вокзала,
нам — домашний дымок привала,
нам — таёжные слать подарки
поездами из-за Урала,
потому что девчонка в парке
не про всё стихи написала.
Нам — валить валуны в плотины,
нам — бороться с девятым валом,
нам — по мрамору бить кресалом
и о счастье писать картины.

Посмотрел бы ты, как мечтает радуга.
Красная мечта — о том, чтобы все ей обрадовались;
оранжевая — чтобы дожить
             до завтрашнего
             птичьего утра;
жёлтая — чтобы стать большой,
             одну руку погрузить
             в родничок среди мхов,
             а другой — ловить страусёнка
             где-нибудь в прерии;
голубая — чтобы хоть однажды увидеть звёзды:
             ведь о них так много говорят;
зелёная — чтобы поснимать с неба эти звёзды
             и украсить ими свой пояс;
синяя — о таинственном величии бесконечности,
             о праве радоваться чужому счастью,
и лиловая — мечта о том,
             чтоб над мечтами не стали смеяться...

Немного наивно? — что же,
каждый мечтает как может.

Мицарянин, ты слушал Моцарта?
Ты расспрашивал про эмоции.
Ты выпытывал про мечты.
Мы — такие же, как и ты.
Нам терзает ноги дорога
на пути от амёбы до Бога,
и непройденные горизонты
насылают грозу за грозою!
А вокруг дороги — цветы...
Мы — такие же, как и ты.
То изводим стихами тетради,
то ночами ищем созвездия.
Показался Мицар — мы рады
и тебе посылаем вести.

Однако вряд ли знаешь ты,
что есть и чёрные мечты.
Они из тех, ушедших лет —
клейма рубцующийся след.
Они, как тайное увечье,
влезают в души человечьи:
мечта — карман набить полней,
мечта — лежачих бить больней,
мечта — забраться в жизнь повыше,
мечта — стараться жить потише,
поменьше в жизни шевелясь,
хватая свет, хватая власть.
Мечты-мучители, мочало,
мещанской нечисти начало!
Им подозрителен любой,
они б и душу вскрыли штопором,
и даже первую любовь
анатомировали шёпотом.

Когда фантазия гулякою
по городу слоняется,
и небо нитролаковое
над городом склоняется,
кометы, звёздные подонки,
внезапно вышедшие в свет,
со мной здороваются звонко,
и я рукой машу в ответ, —
как троглодиты огорошены,
они бормочут: «Невозможно!»
О чем мычите, обыватели?
Для вас мучительны мечтатели?
Ну, что ж. Живите в суете,
коль не умеете — в мечте.
Посторонитесь — вас не тронут,
ныряйте в свой привычный омут.
Чтоб никогда не чуять вам,
что внук мечтает по ночам!..

Мицарянин, далёкий мечтатель мой,
мы ведь — будущего ваятели.
Нам закон один обязателен:
чтобы стал наш мир обаятелен.
Коль мечта переходит в дело —
интереснее жить на свете.
Это значит — взрослейте смело
и беритесь за дело, дети!
Нам отпущено мало времени
или много, какая разница,
но пускай всегда на заре мы
просыпаемся с чувством праздника,
а когда подступает вечер
и закат разливает алость,
то пускай ощущают плечи
заработанную усталость.
Пусть мы бренные, тем не менее
что ни день — это день Творения.
Вот поэма — тобой написана,
как ступенька к великой Истине,
мной  — разведана та дорога
до заснеженного отрога,
им — сколочен шатёр витой
над колодезною водой...
Перед каждым весна вставала,
как внезапная жажда шквала,
и нередко луна искала
в дальних реках для нас кристаллы.
Так пускай же с тобой мы оба,
Мицарянин, мечтаем, чтобы
не однажды нам доставалась,
даже нравилась нам усталость!..

А когда достанется старость,
мы расстанемся, друг с Мицара.

1963 — ......
 


ПРИМЕЧАНИЯ
В основном стихи датированы по дню первого наброска.
В НАЧАЛЕ МИРА
НЕФЕРТИТИ. — Это стенограмма, написанная не просто с натуры, но и — в разгар действия. И последняя строфа — записана в ту минуту, когда я с огорчением глядел вслед удаляющимся Нефертити и ее подруге. Что касается «картины, на которой...», — именно так. В те дни я пытался масляными красками (в серых тонах) воспроизвести фотографию знаменитой скульптурки — головки Нефертити, отсутствие макушки на голове восполняя каким-то головным убором, в общем, пытаясь сделать ее живой. Получалось неплохо, но не до конца. Позже (кажется, в 1967 году), приехав в Ангарск, я обнаружил, что холст с этим недописанным этюдом служит тряпкой перед дверью... Правки исходного текста очень незначительны.

«Ночь полыхала звёздами...» — Это первое мое стихотворение, которое получило одобрение не дилетанта, а профессионала. Я его послал в «Ангару», и Петр Реутский ответил письмом, в котором поздравил Иркутскую область с появлением нового поэта.

ТРАДИЦИОННОМУ. — Ну, здесь я по наивности ошибся, предполагая, что инициаторы «од» в началах своих сборников — сами авторы. На самом же деле таковыми были (по нисходящим ступенькам) Партия — Гослит — цензоры — редакторы. Эти заглавные «оды» обиходно именовались у редакторов и авторов «паровозами», и считалось, что пара удачных «паровозов» вполне может вытянуть в печать весь остальной сборник стихов.

Я — РАБ. — Пусть неуклюжее, но это одно из пророческих стихотворений.

МЕЧТАТЕЛИ. — Это стихотворение отпочковалось от поэмы «Мицарянин».

СОВЕРШЕНСТВО СЛОВА. — «Дружба народов» № 2 за 2003 г.

«Путешествия... Путешествия...» — Аркадий Егидес проводил сеансы гипноза, погружая подопытного (Володю Романенко) в постгипнотическое состояние. В конце концов он сосредоточился на формуле: «Ты не знаешь никакого языка, кроме эсперанто». У Романенко, в отличие от гипнотизера владевшего этим языком, срабатывал такой блок: он полагал, что в будущем могут появиться люди, владеющие только эсперанто. На это накладывалось впечатление от поэмы Р. Рождественского «Письмо в XXX век». Поэтому он, очнувшись, полагал себя человеком XXX века. Все мы, люди XX века, были ему, разумеется, незнакомы. Да и вся обстановка вокруг — и в квартире, и за окном. Надо отдать ему должное, в панику он не впадал, вместо этого проявлял безудержное любопытство. В результате мы не столько расспрашивали его о будущем, сколько вынуждены были отвечать на его вопросы о настоящем. Он ничего толком не знал о величайших событиях XX века, даже о мировых войнах и о Великой Пролетарской Революции в России. «Как же так?!» — и он резонно попросил нас назвать выдающиеся события X века... Понятно, что мы сплоховали.

«Не пора ли постучаться в окно...» — среди моих стихов это первая жертва литературного пиратства. Некая журналистка в газете «Сибирские огни» тиснула рассказик про молодого незадачливого поэта, где как образец его творчества приводит это стихотворение целиком. Естественно, без ссылки на реального автора.

АКВАРЕЛЬ. — Я прочитал это стихотворение в л/о. Один товарищ (если не ошибаюсь, это был Вильгельм) упрекнул меня за пессимистичную концовку. Я согласился и тут же дописал еще 4 строки. Он вызвал меня в коридор и сказал: «Вот не знаю!.. Расцеловать тебя или дать в морду?»

КАК ОЖИВАЕТ РОБОТ. — Кем-то по Иркутску и Ангарску было запущено мнение, будто мои стихи лихие, но бездушные, стихи робота. Это я сочинил под впечатлением от таких суждений. Драматург Софья Левандовская, выслушав, сказала: «Кажется, робот действительно стал оживать»...

У ТРАНЗИСТОРА (Песня геологов). — Презабавна история этой песни. Сидели мы вчетвером (включая моего брата Юру) у И. Попова, попивали коньяк. Валера Ерохин стал жаловаться на безденежье и приводил в пример какого-то самодеятельного композитора: «Мой ученик. Я-то знаю, какой он бездарь, а вот — песни сочиняет, их публикуют, еще и деньги ему за это платят...» — «А кто тебе мешает сочинить песню, да предложить ее в печать?» — «Они новой музыки не понимают».
Тогда я предложил просто позабавиться — сочинить пародию на современные песни-ширпотреб. Сделал текст-рыбу, которой задал Валере ритм, и мы в разных углах комнаты уселись за работу. Через час песня была готова, и Валера, порой прерываясь на хохот, вдохновенно исполнил ее. Уж он-то постарался: собрал все музыкальные штампы, какие смог вспомнить. У меня получилось, увы, не так штампованно... На следующий день, слегка еще подчистив текст, я предложил Валере взять да подсунуть (никому не говоря, что это пародия!) эту песню для публикации — в ту же «Восточно-сибирскую правду», где публикуют того бездаря. Он был шокирован этой идеей, но через несколько дней я все же уговорил его. Песня попала в руки Нелли Матхановой. Это бурятка, закончившая что-то журналистское в Москве, жена иркутского поэта Жемчужникова, молодая дама с претензиями. Когда приезжал Евтушенко, на первом же рауте она стала допрашивать, умеет ли он танцевать рок-н-ролл, и ему пришлось с ней отплясывать... Она сказала Ерохину: мы, дескать, читать ноты не умеем («Ну, разумеется!» — буркнул он), поэтому придется ему через пару дней перед редколлегией самому сыграть и спеть. «Но у меня голос композиторский!» — «Ничего страшного».
Все эти пару дней я его дрессировал — чтобы спел-таки без смеха. Справился! Зато от меня потребовали переделок в тексте, отметив все нестандартные места. После переделок текст вошел в сверхпародийное несоответствие с музыкой. Особенно потрясающе звучало слово «радует», исполняемое с великой печалью!.. Так и опубликовали. И дали неплохой гонорар.

ВОРОБЬИНАЯ ВЕСНА — «Дружба народов» № 2 за 2003 г.

«В стихах не только факел языкастый...» — Володя Батшев поместил это стихотворение как заглавное (без указания автора) в один из номеров своего машинописного журнала «Феникс», дразнившего КГБ и шедшего на зарубеж.

ПРЕДСКАЗАНИЕ («Я еду — но куда?..») — Свидетельство того, что мои стихи живучи. Это стихотворение тоже удостоилось публикации в журнале «Дружба народов» № 2 за 2003 год, т. е. через 39 лет.

ОДА НА ОТЪЕЗД КАШТАНА... — «Хозяин» — Игорь Павлович Попов, выпускник Ленинградской консерватории, пианист, в те годы преподаватель в Иркутском муз. училище. Стихотворение написано к тому случаю, когда его отец (если не ошибаюсь, ученый-этнограф) брал его с собой в экспедицию. Каштан — вначале мой, потом И. П. Попова, потом опять мой пес. Нечто уникальное — я говорил, будто он мутант, хотя на самом деле метис. В его крови были и овчарки, и сеттеры. В итоге он был копия ирландского сеттера, с красивой каштановой шерстью, но — огромный, почти 40 кг весом. Его рост можно представить на таком примере: подойдя к кухонному столу (пониже обеденного), он спокойно клал на него голову. Вопреки законам природы, совмещал в себе врожденные качества и сторожевого, и охотничьего пса — утятника (именно по последней причине он и оказался у Попова, поскольку я-то не охотник). Обожал гонять кошек. На улице к прохожим был исключительно снисходителен. Однако если уж лаял, его инфрабас, как отголосок землетрясения, был слышен за несколько кварталов. «Пред едой голодный лай» — И. П. непременно требовал от Каштана подать по команде голос, прежде чем подпустить его к миске. «Ах ты, мор-р-рда!» — обычное восторженное обращение И. П. Попова к нему. Это стихотворение я зачитал, обращаясь, естественно, именно к Каштану, и он благосклонно и внимательно выслушал.

«Я безмятежно отдыхаю...» — Это 8-стишие написано как завершение поэмы «Оранжевые сосны». Однако оно подверглось не очень понятному осмеянию со стороны В. А. Ерохина. Поэтому я написал другое завершение.

SENNOMO — Это первое из моих стихов на эсперанто, достаточно простое по содержанию, хотя в последних двух строках присутствуют некие новации. Второе стихотворение — гораздо изысканнее.

«Не так уж часто день рожденья...» — Л. Есина — подруга, потом жена В. Ерохина. Сейчас, спустя многие годы, именно на этом стихотворении я обнаруживаю стилистическое влияние Е. Евтушенко. Оно, хоть и менее заметно, есть и на других стихах того времени; считаю удачей, что я достаточно быстро от него избавился.

LA VORTO — Николай Капустин, давний друг В. Ерохина, известный джазовый пианист, одно время один из двух аранжировщиков в оркестре Лундстрема; познакомившись с этими моими опусами, он назвал их КЛАССИКОЙ поэзии на эсперанто. Представьте, как он был обескуражен, при встрече со мной обнаружив, что я на эсперанто ни бум-бум!.. Приблизительно такой же разрыв между овладением письменной речью и устным языком позже был у меня с фарси. Вот подстрочный перевод этого стихотворения (с попыткой, пусть и неуклюже, передать по-русски чисто эсперантские словоформы):


СЛОВО

Я жаждал хотя бы понять бездну
каждого межмысленного тихого подслова.
Но не видел вблизи никакого перешейка из слов
или моста, ведущего сквозь безбрежность
коварную их. И я постепенно
в той грозной глубине тонул.
Она, холодная, меня, немого, всасывала жадно;
она скоро втянула меня в своё колдовское вращение.
Тусклые тенищи... Туманные планеты...
Руины эр таинственных под покровами
пыли... Пылинка ничтожная в этом всём —
я удивлялся, что цветёт приветливая лилия,
только одна лилия в этом хаосе,
только одна существующая лилия слова.
Под всей сумятицей смыслов и мыслей
был виден цветок мирового духа.

Без этого слова ниществуют поэты,
обречённые без него на молчание!..
Но оно исчезло, о горе, от меня, незаметного.
Облака вернулись равнодушничать.

«Ким Айзенштейн относится к поэтам...» — Ким Айзенштейн (которого я за внешний вид обозвал «человеком с черепом марсианина») — член л/о в Ангарске, выступавший с пародиями на окружавших его стихотворцев. «Закончен долгий труд... Осталась...» — Написано по окончанию 9-месячной работы над переложением подстрочников Хайяма. Я очень торопился, поскольку за этот период у меня было 5 приступов двухстороннего хронического эписклерита, и я боялся, что ослепну. Вслепую можно сочинять свои стихи, но переводить — едва ли. Слова о будущем возобновлении этой работы оказались пророческими.

ОРАНЖЕВЫЕ СОСНЫ. Поэма

Когда я в августе 1964 года активно работал над «Оранжевыми соснами», произошел забавный случай. В редко посещаемом ящике письменного стола я обнаружил пачку исписанной мною бумаги с незнакомыми стихами. На верхнем листке было нечто незнакомое или полностью забытое, но это был явно мой черновик (стихотворения «Ночует завтрашнее слово...»), поскольку там намечено было и продолжение. Вглядевшись, я понял, что сгоряча перескочил реальное завершение, пытался писать дальше, стихотворение сопротивлялось, и я отложил его как неудавшийся набросок. На самом деле уже всё написано, и стихотворение очень даже неплохое. Заинтересованный, беру второй листок. Стихотворение на довольно сходную тему: про чернильницу, которая нацелена в поэта, как пушечное жерло. А что? Тоже не так уж плохо. Но когда я писал эти стихи, хоть убейте, не припомню!.. Третий лист. Я уже озадачен. Коррида!.. Вроде бы не моя тема. Дальше — опять про Испанию... В общем, выяснилось, что вся остальная пачка, кроме верхнего листка, — стихи Евтушенко, переписанные мной из журнала... Чуть не оприходовал! Текст «Войти в горящий...» так понравился В. Ерохину, что он размечтался написать рок-оперу, для которой я сочинил бы ворох текстов такого же уровня.

МИЦАРЯНИН (XX ВЕК). Поэма

Это самая многострадальная из моих поэм. То она называлась «Мицарянин», то «XX век», то разваливалась на две различные поэмы, то опять объединялась и вдруг становилась одночастной... В 3-й версии Юра, мой младший брат, пустил ее по рукам, в таком виде она обошла всю страну, выпорхнула за рубеж и где-то там, по слухам, была опубликована. Здесь она публиковалась только частично — 4 различные фрагмента, если не ошибаюсь. Началась эта поэма 11.03.1963 дурацким текстом, который рискну процитировать:
 
	
	«Что наш век 
	          – океан восторга?  
	Или – бородавка 
	           на носу истории?  
	Двадцатый век 
	          – лазурные зори?  
	Или дверь перед пастью морга? 
	
	Анархии в мире не видно более. 
	В таблицы, 
	          каталоги всё позаносим. 
	Сосну свалила 
	            – не просто молния, 
	а – молния 
	         номер 
	             семьдесят восемь. 
	             
	По полкам – бабочки, 
	                   черви, 
	                        эпохи... 
	На всё – табличка, о чём ни скажите. 
	Старинные боги, 
	               новые боги... 
	– классификация пережитков. 
	
	Смешная подборочка всяких сплетен... 
	Ценю в музее земли  простоту!  
	От средних веков 
	              – дыба и плети, 
	от новых веков 
	              – электрический стул». 
	
	
Прорезалась совершенно новая для меня поэтика, причем здесь задан весь настрой будущей поэмы — трагически-романтический. Считаю, что именно с этого дня я начал становиться поэтом... Я тогда же прочитал эти 16 строк своим ангарским друзьям (семья Сливкиных), они пришли в восторг и этим меня вдохновили на продолжение поэмы. Забавно, что эти самые 16 строк были вскоре мной вычеркнуты... Впрочем, в набросках того же дня есть и то, что вошло в текст: «Племя гурманов неистребимо. Её сейчас превратят в ростбифы... Мой предок будет любоваться закатом, обгладывая изящнейшую руку... ...Сколько 15-ю килограммами урана съедено в Хиросиме». Здесь приведена самая последняя версия поэмы — возможно, 15-я или 20-я.

!

Друзья!   Взгляните также и сюда,
возможно вам будет интересно.