сайт посвящён творческому наследию
Игоря Андреевича Голубева
и призван привлечь ваше внимание к творчеству этого выдающегося поэта
голубев

!

Друзья!   - Реклама в наши дни создаётся на основе анализа лично ваших поисковых запросов.
Поэтому просто считайте что это обращается, взывает и вопиёт к вам самоя ваша совесть!


место для рекламного блока

СИБИРСКОЕ СОЛНЦЕ — 2

НА ПОДСТУПАХ К СОНЕТУ

(Cтихи, том 2)


I.  ВЕЧНОЕ ДВИЖЕНИЕ

От пустоты уходят в старость.
От боли дней — в больные сны.
От лживых снов — в обман весны.
От увлечения — в усталость.

От анархизма — в топот рот.
От одиночества — на танцы...
А уставая так мотаться,
заводят задом наперёд:

от нот весны — к мотивам буден,
от злых идей — на суд людей,
от злых людей — к никчёмным людям,
и снова — в мир пустых идей...

И тот блажен, кто видит ясно,
насколько жизнь многообразна.

26.05.1963


II.  УТРЕННЕЕ НАСТРОЕНИЕ

Всё!  Запрещаю я править судьбой
нашей — законам чужих поколений.
Я не хочу быть частицей Вселенной,
я остаюсь и останусь собой;

чтоб, избежав покровительства мумий,
чтобы, отдавшись стихам и земле,
жизнь свою мерить не цифрами лет —
температурами звёзд и безумий!

Чтоб растопить даже смерть, как помеху
дням или снам, что за нами стоят,
в тигле сарказма над пламенем смеха —
и опрокинуть в себя этот яд!..

Бог четвертован и прошлому продан —
я сочиняю законы природы!

02.06.1963


III.  СКАЗКА ЛОЖЬ...

Распяли!.. Траурной легендой
Христова эра началась.
И призрак скорбного чела
парил над тюрьмами и гетто,

глазами вымученной тьмы
смотрел, внимателен и властен.
...Но проверять правдивость басен
по жизни выучились мы.

Богам и идолам капризным
дикарь молиться перестал.
Я, верный духу атеизма,
не верю. Не было Христа.

О нём нескоро, но забудут...
Но был, бесспорно был Иуда!

05.06.1963


IV.  КОТ В САПОГАХ

Нас в детстве учат верить сказкам,
а позже учат верить в жизнь.
Но сказка нами дорожит
и выручает, как подсказка.

Мой вечный друг опять в бегах,
он вдохновитель всех эмоций.
Ему без подвигов неймётся,
коту в скрипящих сапогах.

Что впереди, что слева, справа,
прокомментирует всё сплошь:
где — недосказанная ложь,
где — опрокинутая правда.

«Вон этот дядя — Людоед.
Накрутим из него котлет?!»

06.06.1963


V.  ВЕЧЕРНЕЕ НАСТРОЕНИЕ

Я не влюблён... Никто не упрекнёт
за невниманье в соловьиный вечер.
Никто в шутливой ласке не пригнёт
передо мною ветки недоверчивой.

Не засверкает за полночь роса
мгновенными, как счастье, светлячками.
Не отразят лазурные глаза
прикрывшую рассвет листву чеканную.

Что из того?  Я счастлив всё равно
предчувствием июньской нежной ночи,
я счастлив долгожданным одиночеством
и тополем, глядящим мне в окно.

Стряхнув любви докучливое бремя,
плыву, как плот, по медленному времени.

Июнь 1963


VI.  В ЧЕТВЕРТОМ ИЗМЕРЕНИИ

В незвучность рифм ворвались краски осени,
в банальность образов плеснула влага звёзд,
скупой размер взорвался ветром вёрст,
раскинувшихся строчками раскосыми,

из притаившихся зловещих городов, 
пропитанных тоской многоэтажности,
сквозь тлен отбросов, свалок и продажности,
сквозь унизительность заученных щедрот,

над суматохой судеб, снов и воль,
под чёрной бездной звёздного горения
ведущих по путям радиоволн
в загадочном четвёртом измерении.

За то, что к звёздной пыли стих взлетел — 
поэта обвинили в слепоте.

31.07.1963


VII.  РОБИНЗОН  Прибоя грозный гул, как хлопанье дверей.
Сварливый шелест пальм, как шёпот злых соседок.
Скала, как стол. На ней — двух коршунов беседа.
А холод, ночь и смерть — всё гуще и верней.

Десятки, сотни лет прошли со дня крушенья —
старик давно один. Одной надеждой жив.
Чуть тлеющий костер над берегом сложив,
сидит за ночью ночь над лунным отраженьем.

Где ж сыновья?  Суров у старости закон:
не то чтобы их ждать — дышать уже не просто.
Сквозь окна облаков — фабричной гари ком...
Что ж дети не спасут? — найти не могут остров...

А адрес острова был сыновьям знаком:
на пятом этаже, под чердаком!..

01.08.1963


VIII.  ОПАВШИЕ ЗВЕЗДЫ

Опять торопится мой вечер
отбыть провинность и уйти,
закат, как дым, пустив на ветер
и звёзды бросив по пути.

Он ничего не обещал мне,
прошёл, ленивый и пустой...
А звёзды — огненные камни
на почерневшей мостовой.

Мешается с листвой опавшей
обиженных созвездий рой,
порой бессмертных, а порой
по-человечески уставших,

встречающихся вечно вновь
сквозь бесконечность вечеров.

04.08.1963


IX.  ВСЕ ПОВТОРЯЕТСЯ

От нищего — каких тебе пророчеств?
Решил повеселиться, мальчик?  Что ж...
Любовь — найдёшь. Отчаянье — найдёшь.
Себя — возвысишь, братьев — опорочишь.

Неважно, лишь бы хлынул дивный дождь
богатств и ласк, чтоб стали все — твоими,
и как пожар твоё взвилось бы имя 
по всей земле. Ведь этого ты ждёшь?

Исполнится!  А это разве плохо?! —
Ты весь архив истории сожжёшь,
с тебя начнётся новая эпоха;
пронзишь века!.. Ведь этого ты ждёшь?!

Исполнится!.. Ещё не позабыл я:
всё это — было!

23.09.1963


X.  ОТВЕТ КРИТИКАМ

«Не стихи, а слова в целлофане,
и не слава, а так, разговор...»

Но вершины коралловых гор
в этих строчках меня целовали —
а не вас!  Для меня раскрывал
книгу бурь мой товарищ-кудесник.
По земле, разлинованной, тесной,
били вёсны, как горный обвал.

Непонятно?  А я, ежедневно
восхищаясь, люблю и сужу
жизни радость, расхристанность, гневность,
и опять для стихов ухожу,

чтобы вы это всё же постигли —
и меня никогда не простили!

23.09.1963


XI.  ОТВЕТНОЕ ПИСЬМО

Я научился удивленью
и вновь поверил в колдовство,
когда услышал голос твой
во вдруг ожившем отдаленье.

Или не слышал?  Но листвой, 
её прелестной жёлтой тенью
стихи читал мне лес осенний —
твой утомлённый вестовой.

Отвечу, слушай. В грозах вольных
мне тоже служит вестник свой —
и осень рушится раздольной,
внезапно хлынувшей весной!

Твои посланья солнца полны —
пишу тебе размахом молний!

24.09.1963


XII.  КОГДА-ТО

«Когда-нибудь!..»  В бездонном этом слове
бездонная и звёздная судьба.
Летим сквозь изумленье, сквозь себя...
Недаром день сегодняшний — условен.

Потомок!  Ты сумеешь поразить
галактики мальчишеским порывом;
но вдруг, где даже ты — пока впервые,
где вечность оглушает и грозит,

где звёздный свет угрюм, далёк и беден, —
найдёшь истлевший след того, кто мстил
за что-то ночи, думал о победе —
и не сберёг для возвращенья сил.

И, потрясённый, всмотришься в года ты,
в такое же бездонное «Когда-то!..»

26.09.1963


XIII.  СПРЯТАННЫЙ ГОРОД

Нависла белыми когтями
над чёрным городом зима,
увиденным потрясена,
как путник над змеиной ямой:

скользя, карабкаясь на скат,
туземцы молча, как вампиры,
подтягивались к краю мира
и пили траурный закат.

Чтоб никому не видно было,
как в их глазах горит разбой,
они под дымом, пеплом, пылью
сумели спрятать город свой.

И снежный взгляд зимы лишь камень
поймал ослепшими зрачками.

28.09.1963


XIV.  ЗАКОН НЕЧАЯННОСТИ ВСТРЕЧ

Разворошив наносы лет,
найди мне первую улыбку
и как задаток и улику
оставь на ней прозрачный след —
и обернётся откровеньем
закон нечаянности встреч,
сумевший зорко подстеречь
внезапное стихотворенье,
не хлынувшее шквалом рифм,
а развернувшееся полднем,
в котором воздух дней незрим,
но зримой сущностью наполнен
всего, от счастья просто быть —
до берегов твоей судьбы.

04.10.1963


XV.  ДОЖДАВШИЙСЯ

Ты ждал так долго, так нетерпеливо
в вечернем океане городском,
что фонари сложились в гороскоп,
и время в горло хлынуло приливом.

Прилизанные пресные дома
рассыпались;  возникшая деревня
растаяла;  на дикие деревья
легла литая звёздчатая тьма.

Тогда во мраке высветилось тело
её, как ты, прошедшей сквозь века,
и в волосах мерцание цветка
в твои ладони светлячком слетело.

Вернувшимся к истокам, вам опять
с себя земное племя начинать.

07.10.1963


XVI.  ПОД ЗАПЫЛЕННЫМ СОЛНЦЕМ

Ты бесконечно далеко —
на искалеченной планете.
Тебе слепое солнце светит
с усталой мудростью икон.

А у меня иной уклад.
Привычно всё и объяснимо,
и рок петлю швыряет мимо,
и нет сюжетов для баллад.

Клянусь глотком из родника,
ты мне опять необходима —
как на губах щелчок листка,
когда в июнь войти хотим мы.

А ты мечтаешь:  поутру
приду — и с солнца пыль сотру.

Окт. 1963


XVII. ПУГАЛИ НАС...

Пугали нас кометой и чумой;
трагическим избытком населенья;
коварных марсиан переселеньем;
сгоревшего светила тусклой тьмой.

Потом пугали медленным удушьем,
когда свои леса поизведём;
пугали информацией;  потом
пугали социальным равнодушьем.

Мы выдержали, выдюжили, вот!
Придётся шутникам смириться с фактом:
смотрите, человечество живёт,
хотя сейчас испугано инфарктом.

Что ж, милых игр не стоит избегать.
Так чем бы нам потомков испугать?

21.10.1963


XVIII. ЗАБЛУДИЛОСЬ СЛОВО...

Сегодня где-то заблудилось слово:
не то в японском хокку о вьюнке,
не то в твоём секретном дневнике.
Оно меня от немоты спасло бы.

Оно содрало б драпировку с тайн,
придуманных злорадным расстояньем.
Оно сказало б, как мы вырастаем,
пришпиленные к творческим крестам.

Однажды я заблудшим этим словом
косноязычный слог превозмогу,
и станут обязательным условьем
рассыпанные рифмы на снегу.

И будет что вызванивать капели,
и будет чем озвучить птичьи трели.

23.10.1963


XIX.  ПОЛЕТ ВАЛЬКИРИЙ

Вчера импровизировал смятенье
и, разорвав мелодий виражи,
в уснувший город рухнуть разрешил
какой-то непонятной, чуждой тени.

Шарахнувшись, ожили этажи,
минорным гулом отозвались стены
и осветились пурпурным сплетеньем
восставших ритмов, ночь насторожив.

Туман домов поднялся в изумленье
и обнажил былые миражи,
где поколенья, отданные тленью,
вставали вдруг, нетронуто свежи,

и снова начинали путь свой гордый
по зову зазвучавшего аккорда.

Окт. 1963


XX.  МЫ СПЕШИМ

Весна плыла за звёздный плёс...
Встречала нас она вначале
очами, полными ночами;
ночами, влажными от слёз

не объяснённой нам печали...
Но в шуме гроз, под стук колёс,
в сверканье зоревых полос
мы лишь весну не замечали.

Когда решишься и летишь,
сквозь были в сказку меря мили,
расколыхав былую тишь, —
потом, найдя лишь дней остылость,

спохватишься, что что-то было,
прошло, мелькнуло и забылось.

Окт. 1963


XXI.  В МУЗЕЕ ВРЕМЕНИ

Я поведу тебя по древним залам
музея откровения и лжи.
Смотри, как пылью под стеклом лежит
та жизнь, что Кембрий некогда пронзала.

Вот смысл векам и эрам данных числ
глядит, как череп, тяжело и пусто...
Смотри, каким окаменелым сгустком,
забытая, свернулась чья-то мысль.

В тумане дней величье власти тает,
в старинных колбах медленно пылясь.
А эта — без таблички и пустая —
витрина приготовлена для нас.

Оставим мы не подвиги, не были,
а — за стеклом такую ж горстку пыли.

25.10.1963


XXII.  СМЫСЛ УЛИЦ

Смысл улиц растерялся в перекрёстках,
прильнул к огромным пятнам фонарей,
просил у звёзд, у облачных морей,
чтоб стало всё по-прежнему и просто,

когда не тайно зло и красота видна, —
чтобы поднялся вдруг упавший вечер...
Но фонари, как траурные свечи,
не помнили скончавшегося дня.

А ветер бил по стёклам чёрных лужиц;
дрожали тополя, в ночи остыв,
и, открывая трепет свой и ужас,
стучали в окна, как стучат часы,

за днём тянулись к людям... Но, однако,
сон мудрых и кретинов одинаков.

13.07, 25.10.1963


XXIII.  СВЕРЖЕНИЕ КУМИРА

Дикарь свалил иссохший ствол,
стесал узоры бурой крови,
поджёг — и замер, хмуря брови,
пока пылало божество.

Как знать, каким был полон чувством,
каким заветам изменил,
когда себя он изумил
таким невиданным кощунством?

Нам снова не понять его
большого, страшного неверья.
Понять? — но начинать с чего?
Понять?  Но даже в нашу эру

тревожно вздрагивает мир,
когда свергается кумир!

25.10.1963


XXIV.  ЗАКАЛКА

Нет, слава — не критерий истины;
вредна дерзанию помпезность.
Одни бесславные, безвестные
от узколобых не зависимы.

Закон могущества капризен:
границы жизни раздвигаются,
гнилые статуи свергаются
лишь теми, кто ещё не признан!

Но их отравленными фразами
ведёт зависимость прямая,
и тем прекрасней подвиг разума,
чем яростней не понимают!

Куётся гений из призвания,
пройдя закалку непризнанием.

25.10.1963


XXV.  БЛАГОДАРСТВЕННОЕ

Пусть эта ночь отшелестит
ещё, ещё одним сонетом.
Уже светлеет незаметно...
Успеть бы мысли расплести!

Успеть бы только разобраться
в ещё не тронутой тиши,
с чем — непременно поспешить,
за что — не стоит даже браться.

Всё понял, повторил с азов
и — кончил то, что утром начал,
за эти несколько часов
стал удивительно богаче.

Ну, кто бы смог вот так помочь? —
благодарю я эту ночь.

25.10.1963


XXVI.  СМЫЧКОМ ЛУЧА

Когда по нотам и росинкам,
смычком луча пробив просвет,
играет выдумки Россини
цивилизованный рассвет;

когда сиренью или синью,
во всей застенчивой красе
улыбка светится в росе,
в ресницах утренней России;

когда берёзы, покраснев,
почти с туманом не простились;
но уж мечтают о грозе
овраги, сон свой пересилив, —

слежу сквозь вышину вершин,
учусь, как солнце пишет жизнь.

27.10.1963


XXVII.  ПЛАСТИНКА

Привычен рой ничьих острот.
Привычно бегство электричек.
И квинтэссенцией привычек
шуршит заезженный фокстрот.

Он надоел, как наважденье...
А был когда-то нов и мил,
когда-то автора пленил
идеей вечного движенья:

полёт!..  развитие!..  Без них
основы жизни не постигнуть.
Другие ритмы упразднив,
планета вертится пластинкой,

нас неустанностью смутив...
Но не меняется мотив!

03.11.1963


XXVIII.  ЧЕМ ЗАВЕРШАЕТСЯ МОТИВ

Не с бабушкиных книг старинных,
не с ледниковых катастроф,
не с первобытности костров, —
мир начинался с чувства ритма.

Был замысел велик и горд,
когда, сосредоточась хмуро,
писало Время партитуру,
в которой мы — один аккорд.

Пустяк!  Мы даже не в финале.
Чем завершается мотив?
Мы это, может быть, узнали б,
наброски нот сумев найти, —

но вдруг тогда услышат люди
строку в бездарнейшем прелюде?

03.11.1963


XXIX.  СОЛЬ ВРЕМЕН

Привычек ваших обветшалость,
пусть ошибаясь, дразнит стих. —
Ну, что б я смог вам принести,
когда б ни в чём не ошибался?

Так нарушается уют
грозой, сорвавшей планы лета.
Так ошибается планета,
дав человечеству приют.

Ошибка — это соль времён,
ошибка — это терпкость бытий,
а не изъян и не урон
в обычно точном колорите.

Я должен ошибаться! — Пусть
хоть в этом я не ошибусь!

04.11.1963


XXX.  ИМЯ КОШМАРА

Не любим мы давать названий
незваным, незнакомым снам.
Они, как вьюга низовая,
кровь обмораживают нам.

И потревоженная память
с утра болезненно шалит,
насторожёнными губами
неосторожно шевелит.

Как только именем кошмара
коснёшься воздуха дневного,
в глазах на миг сожмётся снова
живой комок земного шара,

и, шевельнув портьеру дня,
ночной сквозняк обдаст меня.

17.12.1963


XXXI.  ВРАЩЕНИЕ

Мне не верится, мне не верится,
что таинственная Земля —
символ радости, истин, зла, —
просто вертится, просто вертится.

Да косил бы царей инфаркт,
наносил бы разве визиты
Галилею страж-инквизитор
лишь за этот банальный факт?

Так же вертится жизнь часов;
так же год оборотом мерится;
так же вертится колесо —
а оно просто так не вертится!

Но что кроется в превращении
безразлично какого вращения?

30.01.1964


XXXII.  РОСТОК

Порою задаёт вопрос
росток, что в мир плевков и гвалта
сквозь оккупацию асфальта
под каблуки людей пророс.

Его обходят;  или кто-то
шагает прямо по нему;
ему — и луж бездонных муть,
ему — пожаров позолота.

Пропитан дымом хмурых утр...
Но он далёк от укоризны
и этим недоступно мудр:
и жизнь, и всё, что будет в жизни,

он принимает без прикрас
не как вопрос, а как приказ.

30.01.1964


XXXIII.  ПАВЛИНИЙ ВЕЕР

Опять идёт откуда-то весна,
пока что осторожно и не гулко —
и лёд из лужи в лунном переулке
сверкает, словно хитрая блесна.

Подманивать меня?  Не так доверчив,
и не обманет, не заступит власть
павлиний веер недоступных глаз,
который распускает вешний вечер.

А если и отправлюсь я бродить
по улицам, с угрюмостью аскета,
и молча наблюдать, как впереди
луна сочится дымкою, — так это

лишь просто так. Мне до весны нет дела...
Вот только стужа слишком надоела.

15.03.1964


XXXIV.  СТУДЕНТКИ

Вы в читальном зале тихо шепчетесь,
две девчонки в модных свитерках.
Словно от шального ветерка,
прячетесь от собственной беспечности.

Вы себе придумали зарок:
о весне не думать до зачётов.
Так боитесь, словно к вам за что-то
деканат невиданно суров!

И, пожалуй, правда... Но смотрите вы,
у зароков скверная черта.
Вот соседка ваша — осмотрительна,
в клетку книг и книжек заперта, —

к ноябрю спохватится устало,
что весну приметить — опоздала...

24.03.1964


XXXV.  КАК ПИШУТСЯ СОНЕТЫ

Как пишутся сонеты? — Очень просто.
Вначале диалектику затронь:
мол, есть у темы несколько сторон, —
а дальше мысли строятся по росту.

Какую грань возьмёшь ты в первый раз?
Ну, например, обманчивым затишьем
второе прозвучит четверостишье —
и подготовит красочный контраст.

А в третьем — ты пусти стихии в драку,
подлунное сюсюканье развей —
но на поток безумия и мрака
нарвётся обжигающий рассвет.

Кончаешь выводом — и мудрым, и картинным...
А завтра твой сонет летит в корзину.

20.03.1964


XXXVI.  Я ЖДУ

Я над землёй протягиваю руку —
в неё ложатся облака и дни.
Ленивые, как медленный ледник,
светясь, эпохи движутся по кругу...

Всегда в пружину скрученные круто,
пути планет, пути людей видны.
За прошлое не чувствуя вины,
история ложится грузом грубым.

Не этого я жду... В ладони тонет
весна, что над планетой поднялась,
созвездия чужих счастливых глаз
блестят на ней подлунным талым льдом...
Я жду. Весь мир уже лежит в ладони —
но где она, но где твоя ладонь?

03.04.1964


XXXVII. СУЕТА

Как плохо нам, что всё в природе просто.
Неясное умеем мы понять,
груз непосильный можем мы поднять,
а самый лёгкий — от бессилья бросим.

Считаем мы очарованье просек
не по живым деревьям, а по пням,
и жизнь — не по столетьям, а по дням,
и дни — не по ответам, — по вопросам.

Случайными гостями под зарёй
спешим, бежим тропинкою сырой,
в досаде на невыспанность и слякоть...

А это час, единственный в году,
чтоб нам стоять, смотреть, счастливо плакать
у всей земли весенней на виду.

04.04.1964


XXXVIII.  ОДИНОЧЕСТВО ПОЭТОВ

Поэты бесконечно одиноки.
Не то чтоб их совсем не понимали,
не то чтоб их твореньям не внимали,
но в общем — невниманье суждено им.

Порой поэт игрою слов занятен...
Но что — слова?  Одни слова... Не правда ль,
в глазах людей не может быть оправдан
чудак с таким бессмысленным занятьем?

Играют с ним:  возносят, низвергают.
Ведь надо же развлечься на досуге!
Он в вашей власти!  И стихи сверкают
от скуки прежней и до новой скуки.

А если и понявшие найдутся?
Похвалят. Улыбнутся. Разойдутся.

04.04.1964


XXXIX.  ОДИНОЧЕСТВО ПОЭТОВ

Поэты не случайно одиноки.
Их никогда настолько не поймут,
чтоб им поверить — это потому,
что кажутся пускай не всем, но многим

совсем не одинокими они.
И ловят в их словах суждений странность,
за непривычную их безобманность
в обмане так привычно обвинив.

Что делать им?  Поверить?  И придумать
свой мир. Свой склеп. Свою — с решёткой — клеть.
Вот почему, случается, в бреду лишь
им кто-то верит, кто — не разглядеть.

Что делать?  В мир придуманного счастья
они уходят. Не винят. Прощайте!

04.04.1964


XL.  ОДИНОЧЕСТВО ПОЭТОВ

Поэты беззаветно одиноки.
Они — как те, кого в густой ночи
пытались образумить палачи,
швыряя трупы их себе под ноги.

Они — как те заложники дерьма,
запомнившие в самообреченье,
что при едином слове отреченья
в простор олив их выплюнет тюрьма.

Но отрекаться?  Нет — чем резче злоба
судей-подонков лица исказит,
тем беспощадней оглушает слово,
пусть даже вырван бунтовской язык.

Поэты велики — не потому ли,
что в этом одиночестве тонули?!

05.04.1964


XLI. ГЛАЗА

Не верьте красоте:  защитный слой
меж взглядами и внутренним объёмом, —
она проникнуть глубже не даёт нам,
как сторож-пёс в усадьбу ведьмы злой.

Она уводит прочь, как ложный компас,
у сути перехватывает власть,
и внешности поверившая страсть
останется поверхностным знакомством.

А если там, под внешней красотой,
прекрасный мир живёт неразличимо?
Его задушит броская личина
и станет оболочкою пустой.

Нужны глаза нам. Но глаза — какие!..
И вот поднять пытаюсь веки Вия...

Весна 1964


XLII.  ОШИБКА

Случайности жестоки!  Я однажды
родился на планете не на той,
в угрюмье скал с багровой темнотой
и чёрных рек, не утолявших жажды.

Она казалась родиною мне,
там было интересного немало...
И всё ж она меня не понимала,
и делалась багровей и темней.

А ты, Земля, одной из звёздных искр,
себя за незаботливость виня,
ночами надо мной спускалась низко,
искала и не видела меня.

...А по Земле скитался отчуждённо
такой, как я, — случайно там рождённый.

07.04.1964


XLIII. БЕЗДОРОЖЬЕ

Спасибо вам!  Вы учите идти
не спотыкаясь, не мозолить ноги,
предпочитать привычные дороги,
утоптанные пыльные пути.

С подтекстом намекаете вы, с толком,
что на земле больших дорог не счесть...
Боюсь, они успели надоесть
до вас прошедшим бесконечным толпам.

А я сверну навстречу взмахам туч,
где за горами первобытье живо,
где всё полно коряг, болот и круч,
где всё полно открытий и ошибок.

Возможно, заблужусь я там — и пусть!
Но бездорожье — самый верный путь.

12.04.1964


XLIV. ПРИЛИВЫ

Сухой песок дождался, и сюда
идёт волна обманного прилива
так вкрадчиво и так неторопливо,
что берег верит:  это — навсегда.

Полдневный зной спокойно смыт волной,
и все невзгоды позабыты вскоре...
Но час проходит — и уходит море,
и вновь дыханье духоты полно.

Так часто, бесконечно терпеливы,
все мысли ожиданьем опалив,
мы верим постепенному приливу,
не думая про будущий отлив...

И всё ж, как ни губительны отливы,
на смену им опять идут приливы.

15.04.1964


XLV. ВДРЕБЕЗГИ

XX век разбился, как тарелка,
о мраморную лысину мыслителя.
Тот повернулся сонно и медлительно,
желая видеть, чьи это проделки.

Он обратил внимания не более,
чем на асфальт, на острые осколки.
Они так и валяются, поскольку
XX век — подумайте! — уволили!

Они цепляют за ноги, как старость,
и в отраженьях облака коверкают...
Но лучше подобрать их с тротуара
и положить на столике под зеркалом —

и можно на рассыпанных годах,
как на бобах, о будущем гадать.

19.04.1964


XLVI.  ИСТЛЕВШИЕ СЛОВА

Любое слово истлевает быстро...
Нож тупится, как бы ни был остёр;
как жарко бы ни бушевал костёр,
до звёзд, увы, не долетают искры.

Всему на свете ясен свой предел.
Для будущих племён, весь мир познавших,
ни слова не останется от наших
ни самых злых, ни самых добрых дел.

Любое слово... Траурно и мерно
слова уходят. Мне смотреть невмочь.
Иным словам, прекрасным, хоть и смертным,
я словом «вечность» думаю помочь.

Но здесь читатель возмутится: «Снова
шаблонное, приевшееся слово?!»

05.05.1964


XLVII. ВДОГОНКУ ЗА ТЕНЬЮ

Гирлянда фонарей. Ночные стены.
По улице пустой спешу домой.
А мимо вереницею немой
меня, как люди, обгоняют тени.

Мои же тени. В детстве я порой
спешил за ними:  нагоню, поймаю!
Напрасно... И теперь я понимаю,
что кроется за этою игрой.

Стихи мои, поэмы — только тени
ушедших, неосознанных поэм.
А те сквозь мир несозданно летели,
отбрасывая тени грозных тем.

Но в освещенье, в зареве, в смятенье
эпох и солнц — и вас не видно, тени.

21.04.1964


XLVIII.  ОПАСНАЯ КРИСТАЛЛИЗАЦИЯ

От суеты я уходил устало
к своим несуетящимся стихам,
в которые безлюдный мир стекал
и застывал подобием кристалла.

И из его блистания с трудом
Вселенную я как бы строил снова —
спокойно, без угара, без озноба,
обдуманней, чем люди строят дом.

Потом счастливо поглядел вокруг.
Века сквозь мир летели облаками.
Но вместо мира я увидел вдруг
сверкающий и очень мёртвый камень.

И я кричал!.. Напрасен зов мой был:
о людях я нечаянно забыл.

11.05.1964


XLIX.  ПРОСНИТЕСЬ, ЛЮДИ!

На тишину асфальта, как на дно,
тьма оседает медленно, свободно.
Рассвет, как купол телескопа, вогнут
над тучами, над ночью, надо мной.

Ночь раздробилась и забилась в окна.
А в соснах — утро!.. Я иду домой
и радуюсь:  мне первому дано
сегодня встретить новое Сегодня.

Лишь час назад — с друзьями смех и спор
и сборы в несомненное бессмертье...
Иду домой. Усевшись под забор,
усталый сторож самокрутку вертит.

Над ним и улицею тучи — как в салюте!..
Проснитесь, люди!  Что вам снится, люди?!

21.06.1964


L. ВЗРОСЛЕНИЕ

Я начинался, как ручей, с тревог,
чтоб кончиться — как океан — тревогой.
Надеясь отыскать свою дорогу,
я никогда не выбирал дорог.

Я сам себя читать учился строго,
сам от себя я до сих пор далёк.
Мне Млечный путь ночным двустишьем лёг,
чтоб жаром звёзд озвучивал я строки.

Тайга входила в пригород за мной.
Саяны осеняли синевой.
Синицей солнце падало в сугробы.

Живым спускался я с отвесных скал.
А дома мне в глаза отец сурово
глядел, молчал... И снова отпускал.

25.08.1964


LI.  ОБВАЛ

В себе себя мне не хватает часто.
Хочу души насытить нищету, —
и падают закаты в пустоту,
не догорев положенного часа.

В меня!.. Обваливаясь, на лету
всё кружится, всё рушится на части
и заставляет всё быстрей вращаться
в водоворот попавшую звезду.

Да только ли звезду?  Стихов листы —
в созвездья;  полдень скомканный — на полночь, —
всё валится в воронку опустенья.

Ничем мне жадной прорвы не наполнить!..
И оползают медленно по стенам
обоев многолетние пласты.

25.08.1964


LII.  АНТЕННЫ СОСЕН

Звенит эфир... В ночи гудит эфир,
дома беззвучно, гневно сотрясая.
Беспечные напевы отрицая,
взрывается симфониями мир.

С захваченных на час радиостанций —
поспешная и яростная речь...
Ну, как влюблённым тишину сберечь?
Как им суметь в молчании расстаться?

Гремит эфир? — пускай себе гремит.
Но шёпот — всех радиостанций громче,
хотя он тих, хотя от мира скрыт,
как медленный ручей в заросшей роще.

В антеннах сосен слушает их лето —
как только что открытую планету.

20.09.1964


LIII.  ЧТОБ СТАТЬ САМИМ СОБОЙ

За водопады мыслей, через реки
бурлящих ощущений, и сквозь ночь,
когда себе молчаньем не помочь, —
так хочется пробиться человеку!..

Тогда и наблюдает он, слепой,
мерцанье рифм, аккордов наважденье
и древних статуй грозное движенье —
всё для того, чтоб стать самим собой.

И, добровольно гибнущий в обвале
звучащей, яркой, мёртвой новизны,
восторженный, заметит он едва ли,
как цель искусства гибнет вместе с ним.

«Кто я?!» — так ищем мы одно и то же,
себя в себе бесследно уничтожив.

15.10.1964


LIV.  БЕССМЕРТИЕ

Жизнь молода. Я — всех моложе в ней!
«Надолго ль?  Ковыляя по ступеням,
ты, как и все, согнёшься постепенно
под медленно растущим грузом дней».

Но мне эпохи солнечная ярость
открыла тайну:  не стареем мы!
В средневековье злобные умы
придумали назло мне слово «старость».

«Однако!.. Не ошибся ли, юнец?
Проверь». — Проверю!  Для того посметь я
обязан жить. Да, жить... И, наконец,
в бессмертие поверив перед смертью,

я прохриплю последний раз в бреду:
«Жизнь, здравствуй вечно!.. Жди, я вновь приду!»

12.12.1964


LV.  СЕКРЕТ ПРЕКРАСНОГО

Звучит мелодия чуть слышно за стеною,
знакомая, но что это — неясно;
гадать пытаешься, и всякий раз напрасно.
Не Скрябин?  Нет. Прокофьев?  Нет, иное...

Мелодия неслышимостью дразнит,
и то пробьёт преграду на мгновенье
и освежит тебя, как дуновенье,
то в холоде кирпичной толщи гаснет...

Вникаешь в эту музыку за стенкой
не как всегда, острее, по-другому,
и слышишь непривычные оттенки,
и говоришь: «Ошибся... Незнакомо».

Так часто, чтобы стать для нас прекрасным,
знакомое становится неясным.

12.12.1964


LVI.  ОТЧУЖДЕНИЕ

Теперь я ничего не понимаю
в упрямом отчуждении твоём...
Ночами мы с молчанием вдвоём
пласты воспоминаний поднимаем.

Но прошлое — как древний водоём.
Что в глубине таит вода немая?
В нём что-то ускользает от вниманья,
хоть краски дна прекрасно видно в нём.

Но, от воспоминаний отнимая
бессильное, обидное «давно»,
я это отчужденье обнимаю:
я верю, что вернёт тебя оно.

Не отчужденье!  Самоотверженье —
твоей любви святое подтвержденье.

10.01.1965


LVII.  СВОЯ МОНЕТКА

Как мало сделано!  Какую шутку
играет надо мной тягучесть лет:
так долог год!  Но миг — простыл и след.
Где год?  Где жизнь?  И что успел я?.. Жутко.

В чём правда?  В чём неправда бытия?
А может быть, и я виновен частью?
Вчера я безрассудно верил счастью.
Ушло — гадаю:  счастье ль видел я?

Чему же верить?  (В миге вечность тонет,
но этот миг — почти что ничего...)
Тому, что ливнем лет полны ладони?
Тому ли, что не удержать его?

Похоже, точно так безумный нищий
средь золота свою монетку ищет.

05.02.1965


LVIII. КАК ВЕРНУТЬСЯ К МЕЧТЕ

Вот так всегда:  надеешься и ждёшь,
сперва с волненьем, позже — равнодушно.
Считая дни, года свои не чтёшь:
и так от календарной пыли душно.

Потом — не ждёшь... И наступает то,
о чём мечталось раньше так тревожно,
а ты опустошён и искорёжен
дешёвой многолетней маетой.

Мечта угасла?.. Тоже мне забота!
Твоё несчастье выправить легко:
ты отошёл от детства далеко,
по жизни совершил полоборота.

Ещё полкруга надо подождать —
мечта былая оживёт опять.

04.03.1965


LIX.  ЧАСОВОЙ

Когда стихи смолкают на бумаге,
будь начеку, не верь молчанью их.
Десятки лет таиться может стих
в молчании, исполненном отваги.

К вершинам или в пропасть время мчит,
венчает и на плахи шлёт поэтов...
Забыт поэт, сказавший слово это, —
а слово выжидает и молчит.

Оно не слышит суеты и вздора;
но различит безмолвие, когда
народ в объятьях тюрем и террора
молчит, полузадушенный... Тогда

в бою за жизнь становится солдатом
стихотворенье на клочке измятом.

05.05.1965


LX. ПИГМАЛИОН

Он был безумно в глыбу льда влюблён,
он плакал, пьедестал её лелея...
И вот холодный мрамор Галатеи
любовью оживил Пигмалион.

О, счастье!  Прерывая вечный сон,
она сошла, смущаясь и краснея,
и скульптор на колени пал пред нею,
непостижимым счастьем потрясён.

О, боги!  Вот она заговорила...
Всё было в ней Пигмалиону мило,
и даже ревность к камню и резцу.

С тех пор не смел он за работу браться...
С тех пор недаром оживлять боятся
художники воспетую красу.

09.08.1965
 





ТРИНАДЦАТЬ ДЬЯВОЛЬСКИХ СОНЕТОВ



Посв. самому себе



I

Всё было... Пылью пирамид
покрыло крылья безрассудных.
Земля летит забытым судном
и тайны зыбкие хранит.
Над океанской зыбью снова
напев разбойничий воскрес
под вьюжный вест, и Южный Крест
горит четвёркою крестовой.
Сурово, горько встав из крика
и банду плачем усмирив,
играет сарабанду скрипка,
пока захвачены миры
азартом карточной игры.

II

Всё было... Больше не страшась
соседу зависти добавить,
я говорю, что мир забавен,
когда в кармане — ни гроша.
Вот повторение забот —
с самой судьбой причина прений!
Вдруг через месяц повторенье
из грязи в князи призовёт?
Да повторится, что забылось!
Фонтаны дразнятся? — Плевать!
Из них фантазия забила!
Какая разница для вас,
поскольку всё равно всё было.

III

Всё было... Войны и вино,
хевсуры были и хазары,
и даже синие гусары —
давным-давно... О, мой двуно-
гий Бог, прообраз, покровитель,
Ты обронил веретено, —
и сердце вздумает кривить ли,
когда к земле пригвождено?
Когда просквожено оно
ознобом противостояний?
Когда над звёздами — темно,
и ветер взрослых расстояний
гудит в разбитое окно?

IV

Всё было... Значит, и мечты,
мои мечты когда-то были
и так же первозданно взмыли
из первобытной нищеты?
Над стадом вымерших рептилий,
нас повторяющих точь-в-точь,
прожекторами тлеет ночь
пейзажа в модерновом стиле.
Сидит меж фиговых листков
неандерталец, нервный битник,
и проклинает первобытность
за недоразвитость мозгов
и за отсутствие носков.

V

Всё было... Он не понял этого;
бродил, следил  (смешон, суров),
как молча пели звёзды летние
в тюремной клетке проводов;
и как, обугленный рекламами,
жирок нагуливал проспект;
и как из учрежденья главного
тянулись речи нараспев.
Вбежал. И грубо, истерически:
«Где мой подарок?!  Пламя — где?!
Кто вам подсунул электричество?» —
Кричал, как дядя на детей,
официанту Прометей.

VI

Всё было... Будет повторён
забытый век — до дня, до вздоха.
Зачем смущается эпоха
простым смещением времён?
Без возмущенья присмотреться,
тогда возможно различить
величественный свет лучин:
под суетой торговли, прессы,
аплодисментов, голосов,
под чернотой асфальтных линий,
под нищетой земных пластов,
таясь под сводами глухими,
устало трудится алхимик.

VII

Всё было... Так ли уж уместен
хор жалоб на обсчёт, обвес?
На занятость похожих мест
в том типовом отхожем месте?
Опять испытанная весть
звучит с испетой песней вместе.
У нестандартной устной вести
не тот же ли стандартный вес?..
Я не скажу, что это плесень.
Чти, человечество, за честь,
насколько завтрак твой полезен:
в посуде судеб — пыль и лесть...
Всё это было, есть и будет.

VIII

Всё было... Знаю, уж давно
сочтя цикличность неприличной,
не любит повторяться личность,
хоть повторять ей суждено.
И, объявив себя новинкой,
оформив это через БРиЗ,
она считает свой каприз
путём в бессмертие проникнуть.
Как гарантировать вполне
старушки Вечности поруку?
И хочется невольно мне
пустить планету вместо круга
по синусоидной волне.

IX

Всё было... Болтовня сивилл
пророков ада не гневила,
ведь их виной была невинность,
всегда срывавшаяся с вил.
Новинки черпать в старой прессе,
и вновь — под  «Гуттенбергов пресс»...
В круговороте жизни прежней
цикличен каждый интерес.
Презрев потребности клозета,
прознав, где путь прозрений скрыт,
и я начну хранить газеты...
Но тьма последний круг творит
и нас уже не повторит.

X

Всё было... На селе весло
уже признали за лопату.
Сегодня латы тяжело
купить на дьявольское злато.
Всё было... Было и прошло,
когда разладилась Эллада,
Харону отвечать не надо
на телефонное «алло!».
Изобретеньем лимонада
спасти от жажды тяжело
питья заждавшееся стадо.
Лишь зелье, злачное зело,
всех пращуров пережило.

XI

Всё было... С ложечек минут
все пили сладкий яд неверья,
и самый нервный хлопал дверью,
чтоб лотерею обмануть.
Не в первый раз качались перья
над жирной перхотью жреца.
В воображении певца
не в первый раз слагались перлы, —
о, дети, вызубрите их
по принужденью взрослой тёти
и раздражённого отца.
Любите древний школьный стих,
когда шедевра не найдёте.

XII

Всё было... И об этом, кажется,
себя в пустыню уронив,
сухие слёзы пирамид
в неверности обетам каются.
Смеркаются костры могил,
смыкаются века, и заново
свергаются богини в Нил,
не выдержавшие экзамена.
В замену выдумке земной
горят небесные знамения.
И, несмотря на общий зной,
лишь я в ознобе... Тем не менее
никто не явится за мной.

XIII

Всё было... И опять весна,
вновь — не под знаком Скорпиона.
Живу любовью оскорблённой
к тебе, мышиная возня.
Печатью солнечной скреплённый,
плывёт в глазах конверт окна,
а воробьиная Сорбонна
на тополя вознесена.
И повторяю каждый день я,
запомни, щедрый Сатана,
не соглашусь я:  «Жизнь — полна!» —
пока с весенним наважденьем
не совпадёт мой день рожденья!

1963
 







СТРАШНОВАТЫЕ ИСТОРИИ

  *   *   *

Люди!  Осторожно!  Нас подслушивают:
тронутое смехом и рыданьями,
ухо Мегакосмоса услужливое
по ночам висит над городами.

Чуть гудит ночное небо раковиной,
выловленной в незнакомом море.
В лунном голубом огне барахтаются
нашей жизни отзвуки-заморыши.

Крики, скрипы вперемешку с шёпотами.
Храпы, хрипы вперемежку с бранью.
Увлекаясь массовыми опытами,
Мегакосмос лечит до утра нас:

шулеру тузов перетасовывает;
в чём призванье, вам подскажет в старости;
измождённой женщине подсовывает
якобы целительные страсти.

День её наполнится нелепостями.
Шулеру повыдергают космы...
И ночными жалобными лепетами
мы щекочем ухо Мегакосма.

1964



РОСТОВЩИК

Он счастье раздавал — скупыми пригоршнями;
учил мечтам он вас и откровенности,
дарил улыбками, стихами приторными,
и — каждую учил науке верности.

Года... Затылок оголился дочиста.
Забыт. Небрит. И завтраки — холодные...
Больной бессонницей и одиночеством,
идёт стучаться в золотые окна он.
Спешит. Он даже к чаю не останется.
Припоминает все минуты ценные,
показывает справки и квитанции
и — счастье требует вернуть с процентами.

07.03.1963



ЛУНАТИК

В час, когда учёные и служащие
дремлют, сновиденьями накрывшись, —
меж антенн, ночное небо слушающих,
бродит он по треугольным крышам.

Ищет он безумным взглядом дервиша
самые опасные карнизы...
В парках парни, усмехаясь, девушкам
на него показывают снизу.

...Где-то дверь балконная распахнута;
деньги на полу мусолит ветер;
и халат, едва лекарством пахнущий,
зеленеет при настольном свете.

Ветру и привычно, и таинственно
выяснять с угрюмыми вещами:
где хозяин?  А хозяин Истину
ищет, ищет лунными ночами.

Он идёт, он тает, молча тает он
звёздным отгоревшим силуэтом.
Тайны метеорами случайными
оставляют в небе след за следом.

Чтобы все прочёл он их внимательно,
ждёт и ждёт, не наступает утро. —
И в такие ночи обязательно
видит мир он ласково и мудро.

Да и нас, внизу ходящих, каждого
знает он до глубины прозрачно.
Оттого-то ночь такая кажется
некоторым людям просто страшной.

...А потом, в затасканном халате, он
пьёт кисель, поглаживает грыжу
и весь день хохочет над лунатиком,
что, по слухам, вновь бродил по крышам.

1964



СО ЗДРАВЫМ СМЫСЛОМ НАЧЕКУ

Ночь затянулась... Это было
не катастрофой, но почти:
на циферблатах время стыло,
себя молчанием почтив.

Умолкли наши разговоры.
Остановился звёздный круг.
По небу льдистые узоры
вступили в зимнюю игру.

Остатки времени искали
движения, — но сон настал;
из их последних синих капель
повисли льдинки на мостах.

Огни изгорбленных проспектов
в безлюдье гасли, догорев.
Аккорды арий недопетых
тонули в Рейне, в Ангаре.

Издалека, забыв запреты,
забыв жар солнечных оков,
на душу, вечность, на проспекты
тянулись лапы ледников.

В свою заброшенность не веря,
разбитый дрожью тощих ног,
в квадрат заиндевелой двери,
скуля, царапался щенок.

Последний отголосок вьюги,
вздохнув, по улицам пронёс
обрывки книг, мечты о юге
и письма с желтизною слёз.

И стихло... Сны ползли, как звенья
тоски, не сброшенной никак,
и, заплывая льдом забвенья,
шли мимо времени века.

Но скука Понтия Пилата
опять на нас, воскреснув, прёт:
смотрите, стрелки циферблата
пошли, но задом наперёд!..

А кто-то, не поняв урока,
со здравым смыслом начеку,
решит исправить поступь рока,
встав в очередь к часовщику.

1963



*   *   *

Закат влюблённо обнимал
планеты высохшую грудь.
Он безусловно понимал
её придуманную грусть,
её продажность и тщету,
её заплёванный уют,
где презирают нищету
и в подворотнях водку пьют.
Но век заката краток, мал.
Утешь его хоть кто-нибудь!..
Закат прощально обнимал
планеты высохшую грудь.

08.09.1963



*   *   *

Ещё порой встречаются семь слоников,
семь безобидных, безответных слоников
на пианино или на трюмо.
У них своя, у них слоновья логика.
Им безразличны человечье логово,
какой-нибудь развод или ремонт...

Один другого больше — наваждение!
Закон причинно-следственный не нов:
раз всё имеет в мире продолжение —
где продолженье семерых слонов?!

Восьмой... Десятый... Тысячный... Над крышами
нависшая недвижность белых тел,
и мраморная туча, тучи скрывшая,
сгущается над сгустком наших дел.

Шатаются от их дыханья здания,
и лёд по стёклам пятнами ползёт.
Как манускрипты тайные и давние,
читают люди непонятный лёд.

Какие грёзы в них находят нищие!
Какие грозы видят старики!
Надеются по ним безумцы высчитать
все повороты жизненной реки.

И не сдержать учёным изумления,
когда бьёт землю медленный озноб,
когда уходит в прошлое Вселенная,
подёргиваясь мутной белизной.

Последними ударившие молнии
застыли и дрожат, позеленев,
и графики растущего безмолвия
неумолимо тянутся к Земле.

Запутаны, ужасны вести яркие
о гаснущих и гибнущих мирах.
Полнеба перечёркивая арками,
там ходит кто-то, довершая крах.

И время чьей-то поступью раздавлено.
Плывут столетья, словно острова.
На медленно блуждающих развалинах
не вырастет прощальная трава.

В глубокий след слона стомиллиардного
угрюмо втоптаны остатки пышных слов,
бутылки, письма, сетки биллиардные
и семь холодных мраморных слонов.

1964



ПРИТЧА О НЕВОЗМУТИМОСТИ

«Идёт с востока шторм!»
А в городе ленивом,
сказавшем: «Ну и что?» —
заборы пахнут пивом.

Запрятался в подъезд
киоск. И рядом чинно
с бидонами и без
построились мужчины.

Пьют, словно жидкий воск,
пьют сонно и степенно,
на этот же киоск
выплёскивая пену.

Из бочки натекло
под шаткую стремянку;
а там во всё стекло
малюет спозаранку

рекламных хилых дур,
чахоточный румянец,
привычный до халтур
художник-самозванец.

Подобием реки
под ним растёкся город,
роняя медяки,
плевки и разговоры.

А радио над ним
пророчит, как астролог,
пересчитавший дни
до страшной катастрофы:

«Идёт с востока шторм
с такой-то силой ветра!
Идёт жестокий шторм!
Он в сотне километров!»

Но город ведь каков,
отважные в нём люди:
не любят пустяков
и важного не любят,

на мир, как на Бедлам,
с рожденья смотрят зверем,
враждебны всем делам,
словам ничьим не верят,

не жалуют печать,
и рады, это точно,
годами не включать
свои радиоточки.

На штормы наплевать!
Пить чай, глядеться в блюдце
и снова подливать
под грохот революций.

«Идёт с востока шторм!..»
Вдруг стаей крыши взмыли,
оставив каждый дом
в багровом вихре пыли.

И верно, ураган!
Решение простое:
учёный интриган,
наверное, подстроил.

Не поддаваться на
разбой научной стервы!
Волненью — грош цена,
поберегите нервы.

В дыру от потолка
со знанием глядели,
битки и табака
без остановки ели,

плевались невзначай
и морщились от пыли,
но подливали чай
и пили, пили, пили...

Умчался грозный шторм.
Прошли тысячелетья.
А в дырах древних штор
маячат лица эти.

Хотя и одичав,
с достоинством счастливым
всё так же хлещут чай
и строятся за пивом.

Им вовсе дела нет,
что мы по всей планете
их ищем много лет
и называем «йети».

29.01.1964


ПРАЗДНИК

И
не
хочу —
да хохочу:
блещут улыбки, и плещет неон.
Платья... Конфеты...
Взгляды... Конверты...
Кто адресат:  я или он?

Город — пион...
Город — шпион,
город следит:  а куда это он?..
Сон?
Это ж лето!
Сад в эполетах,
сад затенён, взгляд затаён...

Звёзды и ночь.
Воздух — вино!
Улицы, звёздами ослепясь,
требуют танца.
Праздник, останься!
К чёрту фокстроты — давай перепляс!

Свирели?..
Зверея,
взревела
сирена.
Дудки
составов,
составив
оркестр,
будто
от раны,
воют
органом,
воет
урановый
воздух
окрест.

Пляшут на площади.
Платья полощутся.
О, как сквозь тени ночные горят
взгляды милых!..

Пляшут в могилах,
пляшут
в застенках и лагерях.
Пляшут убитые,
пляшут убийцы,
пляшут улыбки
на плачущих лицах...

Вихрями взглядов ошеломлена,
атомной бомбой пляшет луна.

Луною
целится в рощи
и очи —
ночь?
или чёрный
бомбардировщик?

Взгляд у пилота насмешлив
и ласков:
внизу — такая потешная
пляска!
Забавней танцы видал едва ль он,
чем посмертный танец развалин.

15.07.1964



ТЮЛЬПАНЫ

Закат оделся в жёлтые хоругви;
как он лохмотья зданий изменил!..
Я брёл, и спотыкался я о руки,
проросшие кустами из могил.

Кривые пальцы — белые капканы
покачивались в воздухе, хрустя;
под ними небывалые тюльпаны
алели, на запястья их светя.

Темнело. Леденело небо жёлтым,
последним из окутавших нас льдов.
Я шёл куда-то... Да, я помню, шёл я
последний раз нарвать тебе цветов.

Дорога, камни — всё под слоем пыли,
в обломках бронзы, в искорках слюды.
Смотрел назад:  в пыли заметны были
одни мои неровные следы.

Я вычислил, что этот день — последний,
как предсказал нам Апокалипсис,
что человечество давно бесследно
исчезло, как опавший с ветки лист,

что я — последний, по земле идущий,
что не найду ухоженных садов.
Но шёл я по земле, в себя зовущей,
в последний раз нарвать тебе цветов.

А ты ждала меня среди рассвета
на влажном бриллиантовом лугу.
Дразнила ты, что я напрасно это,
что вновь найти тюльпанов не смогу.

Откуда каждый день их приношу я?
Пустая тайна, право, пустяки.
Не думай, не выпытывай, прошу я,
откуда на запястьях синяки,

кто намертво хватал меня за кисти,
когда срывал я странные цветы.
Смотри-ка лучше:  небо чисто-чисто.
Как схожи красотой рассвет и ты!

Придёшь домой — поставь тюльпаны в воду,
и поцелуем каждый награди,
и улыбнись, уверенная твёрдо,
что всё у нас, конечно, впереди,

что на ладони бытия земного
нам долго жить, костёр любви храня...
Но я-то знаю, что ты завтра снова
отправишь за тюльпанами меня.

19.01.1965



МЕССИЯ

Я не стану пугать тебя матовым блеском души,
схоронённой, восставшей и канувшей в грозах Вселенной,
где мой крик, обезумев, ненужные звёзды тушил,
поднимая эпохи из бездны архивного тленья.

Я не стану тебе раскрывать нищету пирамид,
тайны пропасти сна или снами рождённого мрака;
превращаясь во стих, не позволю себе проронить
ни единой из клятв, что на стенах сожжённого храма.

Я забуду пока о мятежной тревоге тревог
и галактик моих о бездонном, безрадостном кличе.
Я спускаюсь, оставив не горный, а звёздный отрог,
и сегодня на миг — лет на сто — притворюсь безразличным.

19.09.1963

 





ПОЭМА ТРЕВОГИ



Над Москвой
незнакомые ветры поют...
 (из песни)



1

Незнакомые ветры
гудят и гудят меж сосен;
незнакомые ветры
откуда-то мчат сквозь осень,
так что окна и двери
набатами рвутся из комнат.
Кто ж набату поверит,
распознает его и запомнит?
Всё забыв остальное,
стонут ветры. Тревога их мчит:
чьё-то сердце больное
остывает в огромной ночи,
чьё-то сердце большое
к горизонту, как солнце, летит,
и, рассвета лишённый,
мир пустыми зрачками глядит.
Мир, очнись!  Мир, на помощь!
Он песни прекрасные пел...
Мир, ты разве не помнишь?
Чем тебя прогневить он успел?
Неужели за песни?!
Он рвался к тебе, в твой рассвет!..
Бесприютно, безвестно
человек погибает в Москве.


2

Тайга сквозным свечением пропитана,
тайга дымится красками заката.
Тайга вздыхает, как ручьём, пробитая
тропой, бредущей по холмам покатым.

Вершинами, густыми, угловатыми,
качают сосны, снизу слышат сосны:
«Смотри-ка, забрели далековато мы.
Пожалуй, повернём, пока не поздно». —

«Конечно, это самое разумное,
но я хочу сегодня, чтоб могли мы
идти куда-то, ни о чём не думая,
идти, не глядя на часы, любимый».

Шли месяцы с ветрами и порошами.
В пустой тайге — осенний посвист ветра...
А где те двое?  Он?  Судьбой заброшен он,
заброшен за пять тысяч километров.

Заброшен в город непрошедшей юности
со всем его порочным и хорошим,
заброшен в джунгли радостей и трудностей...
И, видно, в этом городе — заброшен.

И страшно, одиноко до безумия,
когда сквозь дни звучит неумолимо:
«Пойдем же дальше, ни о чём не думая.
Забудь на миг заботы, мой любимый».


3

Штормовое предупреждение!..
Закрепляют палатки геологи.
Штормовое предупреждение!..
Замирают огромные стройки.
Всё взрывается, всё в движении;
хлещет небом, как порванным пологом;
и его отражением
над бумагой взвиваются строки.

Ну, а если всё тихо?
Если звёздно, тепло, уют?
Бесшабашно и лихо
где-то в окнах частушки поют...
Проводили мы друга,
озабоченно ждём телеграмм.
Солнце матовым кругом
всё позднее встаёт по утрам.
Недалёк первый снег.
Погода
подобна бесцветным снам.
Вдогонку весне
полгода
ползти по орбите нам.
Ни сражений,
ни поражений...
Но вдруг
под шорох последней листвы
штормовое предупреждение —
штормовое письмо из Москвы!


4

Густеет полночь. Улицы пустеют.
Ползут по стенам тени фонарей.
Она не спит. Мерцая над постелью,
подобья писем движутся над ней.

Она их знает наизусть — до точек,
до каждого оттенка нежных слов...
Но что случилось?  Белизна их точит —
как будто их пургою занесло.

И что-то проступает в них другое
(смотреть невмочь — кружится голова),
и чьей-то хладнокровною рукою
по-новому слагаются слова.

Они бессвязно, торопливо бредят,
что стал бесцельным счёт осенних дней:
он не приедет, больше не приедет,
не сможет он теперь приехать к ней.

Что там случилось?  Как помочь?.. В чём дело?!
Наутро видит мать, как дочь бледна.
«Ты что, влюбилась?  Или заболела?» —
«Всю ночь... опять... мешала спать луна».


5

Тревога!  Тревога!
Продержись ещё, друг!
Жизнь, да разве так строго?
Неужели так вдруг?!
Он же жив — понимаешь?
Он — надежда твоя!
Что ж топор поднимаешь,
торжества не тая?
Все законы, каноны
опрокинуты им —
им, безмерно влюблённым,
гениальным, больным...
Но твоё равнодушье
смертоноснее пуль.
В жизни зябко и душно.
Врач, потрогайте пульс!
Неужели за песни?
За мечты?  За любовь?!
Иль истории бездна
повторяется вновь?
От чего мы зависим?!
Что скрываешь ты, снег?
Мы не верим. Ждём писем.
Но писем нет.

09.10–29.12.1964
 






ПОЭМА О ДРЕВНЕМ СЛОВЕ




Глава 1

Ярким отсветом зорь
и пожаров горела щека —
хан нёс русам позор,
озираясь и горько, и гордо.
За клинком золотым,
прочертившим набег Кончака,
сквозь удушливый дым
шли и шли половецкие орды.

Как лавина, потоп,
они были, казалось, везде.
Извивался поток,
к полулюдным деревням бросаясь...
Шли по пыльным хлебам,
припадали губами к воде,
припадали к губам
обезумевших русских красавиц.

По ночам, когда степь
цепенела под рябью костров, —
дрожью матовых стен
освещая колчаны тугие,
проникая, как сон,
под угрюмый небесный покров,
хану виделся он,
белый город, загадочный Киев.

Русь богатством добра.
Подбирай, как нечаянный дар,
россыпь злата, сребра
за громадой ворот Богатырских:
сколь оборока в руках
ненасытных и скрытных бояр,
сколь добра в сундуках,
в потайных закромах монастырских!

Впрочем, Киев далёк.
На десятки встревоженных дней
путь разбойничий лёг.
А пока — набивайте котомки
деревенским добром,
белой пеной чужих простыней,
пёстрым птичьим пером,
кружевным рукоделием тонким!

Шёл Кончак по Руси.
Он вытаптывал песни и смех.
Плач вослед моросил...
Умолкали пастушьи свирели...
Тишина всё мертвей...
Лишь взвивались сычи из-под стрех
деревенских церквей,
когда эти деревни горели.

«...Внучек, спи, милый, спи,
вот и брат твой последним сном спит.
Рыщет хан по степи,
по траве, нашей кровью палимой.
Мать забрали в полон...
Но твой батька за всех отомстит,
в войске княжеском он...»
Так из плачей слагались былины.


Глава 2

Здравствуй, старый казак Илья Муромец!

От хмельных ли пиров да от княжеских
голова твоя затуманилась?
И от ран ли тяжёлых вражеских
твоей силушки поубавилось?
Оттого ль, что ты под замком сидел,
зычный голос твой да неслышен стал?
И от ратных ли, от победных дел
твой тяжёлый меч навсегда устал?..

Огради от поганых, от половцев,
в поле выдь, покличь добрых молодцев:

«Ого-го, Добрыня Никитич-млад!
Ого-го, Алёша Попович-свет!
Снова нужен наш удалой булат,
снова нужен наш боевой совет!
Ворог грабит нас, наживается,
хочет Русь пленить — ошибается!
Гей, Добрыня Никитич, в каком краю,
на какой границе наместничаешь?
Гей, Алёша Попович, в каком бою
над врагом сейчас ты насмешничаешь?
Что не видно вас, что не слышно вас
в сей обидный час, ненавистный час?..»

Опускается ночь тучей влажною,
опускается ночь в поле гольное,
опускается горе страшное
плачем плачущим, болью больною.

Илья Муромец со товарищи,
неужели ты только привиделся?

Что ж пусты берега над рекой Днепром?
Где оружья звон?  Где кольчуги гром?
Лишь вдали проржал, потревоженный,
чей-то конь бессёдлый, стреноженный.


Глава 3

Как на княжеской пирушке
прогибаются полы,
да по кругу ходят кружки,
проливаясь на столы!

Как на княжеской пирушке
пьяный смех да перепляс.
«Скоморохи да старушки,
вы потешите-ка нас!»

Как на княжеской пирушке
скачут дурни друг на дружке,
сам же князь, как рыжий кочет,
кукарекая, хохочет.

Гнёт игумена от смеха,
так что рожа стала красной,
и садится он — потеха! —
прямо в рясе на пол грязный.

А бояре, а бояре
друг на друга рвутся —
во крутом хмельном угаре
под столом дерутся.

Как на княжеской пирушке
пропивают Русь по кружке!
Где просить подмоги?!
Честь Отчизны, как полушка,
брошена под ноги.

«Князь черниговский, брат мой Ярослав,
ты Чернигов свой не пирами славь,
подошла пора делу ратному.
За родимый край, за святую Русь
ты полки сбирай, выступай, не трусь,
встречно половцу злому, смрадному.
Позабудь раздор. Межусобье — вздор,
коль идёт позор, коль крадётся вор.
Совесть, честь твоя — все ли проданы?
Может, есть ещё в твоём сердце стыд,
может, он не мёртв, а до часу спит?
Не себе прошу, но для родины».

«Ха-ха-ха, бояре, други,
братец мой с ума сошёл!
Чтобы я да ноги в руки
и на половца пошёл?
Слава Богу, он далёк,
не в моём княженье.
На других Господь навлёк
это униженье.
Ты, посланник Святослава,
мало, видно, битый?
Вот тебе и честь, и слава —
гнать посла дубиной!»

Как на княжеской пирушке
скачут дурни друг на дружке.
У попа полным-полны
и утроба, и штаны.
Князь хохочет, веселится:
литься пиву, так уж литься,
биться кубкам, так уж биться,
и напиться, так напиться!
Пей, бояре лысоглавы,
сколь кому захочется!..

А посланье Святослава
сапогами топчется.

----------------------------------------------------

Любимая, о чём сейчас мечтаешь?
Кого ли ждёшь?  Поэму ли читаешь?
Любимая!  Противен этот пир
и сытые трясущиеся рожи?
Но им-то, омерзительным до дрожи,
и до сих пор уютен этот мир.
Я и о них пишу. Но ты не верь!
Брось, не читай. Жестока эта тема...
Иди, раскрой навстречу солнцу дверь —
пусть озарит оно мою поэму.

----------------------------------------------------


Глава 4

Солнце!
Эй, мальчишки, для вас,
для отчаянных глаз —
солнце!
От себя не таясь,
верьте счастью:  за вас —
солнце!
Во влюблённых оно
и само влюблено —
солнце!
Словно юность, беспечно
и сегодня и вечно
солнце!..

Но сколько раз его обманывали,
в ловушки ложных догм заманивали,
и сколько раз оно всходило
и подлецам в пути светило,
и шло, и думало, наверное,
что направленье взяло верное.

А мы всё так же верим солнцу
(нам быть наивными охота),
всё так же верим, что исполнится,
когда клянётся солнцем кто-то.

Князь Игорь зол —
и даже слишком!
Густой рассол
цедя с похмелья,
бранится:
«Что я им, мальчишка?
Глумиться надо мной посмели!
Себе — всю воинскую славу,
себе — добычу, мне же — шиш?
Но я обставлю Святослава
и нос ему утру, глядишь.
Обидел он меня глубоко.
Дружина, слушай княжью речь:
быть не желаю где-то сбоку
и святославов тыл беречь.
Мы так покроемся здесь пылью
и бранной славы не найдём.
Как меч держать, вы не забыли?
Так радуйтесь:  в поход идём!
Кому здесь нужен мой заслон?
Сюда Кончак не доберётся,
раз я его возьму в полон.
За нами — Русь!  Над нами — солнце!

Солнце!..
А через несколько дней —
ржанье осиротевших коней.
Солнце!
Женских слёз тебе было мало?
Или ты половцам помогало,
солнце?
Плачь, Ярославна!  С Русью — беда:
близятся тати, ликует Орда.
Знатной наживы им чудится запах.
Кажется им, что ведёт их на запад
солнце.

Неужто реки кровью заполнятся,
солнце?!


Глава 5

Умолкни, сладкий глас Бояна.
В пирах, вплетаясь в пьяный рёв,
ты был живучее бурьяна,
ты был дурманнее дурмана,
ты был хмельней самих пиров.

Как от боярства ты зависел!
Как ты искусство убивал,
Боян, когда с лукавством лисьим
сиянье их вспотевших лысин
за чарку мёда воспевал!

Ох, эта скользкая дорожка —
везде стараясь успевать,
где пахнет властью хоть немножко,
привычно бухаться ей в ножки
и воспевать, и воспевать...

Боян, ты жив, но не в преданьях,
а в тех, кто жаждет задарма,
платя лишь лестных песен данью,
башкой продажной влезть в сиянье
посеребрённого ярма.

Но где же голос твой зовущий,
звеневший лирою в пирах,
когда над Родиною — тучи,
и власть имущих по-паучьи
в родные щели гонит страх?

Недаром все твои напевы
забыты Русью, и в боях
иные песни, песни гнева,
как волны, всплёскивались к небу!..
Умолкни, сладостный Боян.

Другой певец по слёзам вдовьим
всю боль нашествия постиг —
и он писал, мечтая словом
поднять людей к победам новым
и Русь от гибели спасти.

Он, у костра склонясь, посланье
слагал — не разглядеть лица...
Что стоят все чины и званья,
что значат громкие воззванья
пред безымянностью певца?

Кем был он — княжеским ли братом?
Иль испытавшим сто смертей
безвестным нищим в голи ратной?
Чем безымянней голос правды,
тем он доступней для людей.

И Русь очнулась, загалдела,
сбираясь на великий бой,
а «Слово» соколом летело,
набатом в деревнях гудело
и созывало за собой.

Поверь, любимая!  Возможно,
что лишь благодаря ему
мне так светло и так тревожно,
так за тебя бояться можно!
А то — не быть бы ничему:

ни мудрым летописям древним,
ни бунтарям с лихой судьбой,
ни тихим вековым деревням,
ни хитрым пушкинским царевнам...
Не быть, не жить и нам с тобой.

Ползли бы под багровым небом
без песен за весной весна.
Лишь черепа глядели б немо...
Но этой гневною поэмой
была Отчизна спасена.

Безвестного поэта Слово
гудит из глубины веков,
оно свободе учит снова,
и тех, кто страхом правды скован,
освобождает от оков.

Ему наверно было страшно,
но разве можно правду скрыть?
И коль сказать о чём-то важно,
отважный ты иль не отважный —
осмеливайся говорить!

--------------------------------

Прими, любимая, прими поэму эту.
Она не о тебе — и о тебе она.
В словах всех мудрецов, в поэмах всех поэтов
ты с самых древних дней была воплощена.

И Пушкин — для тебя превозмогал усталость,
дописывая стих при трепете свечи.
Грёз блоковских печаль — тебе одной писалась,
есенинская речь — лишь для тебя звучит...

Всего, что я хочу сказать тебе — не скажешь.
Всего, что думаю, в словах не сохранить.
Боюсь я тишину хоть слово уронить,
когда молчание твоё встаёт на страже.

15.12.1964 – 08.01.1965
 






СНЕЖНАЯ БЕССОННИЦА Поэма




  1. Пролог

Отстрадали давным-давно
эти несколько дней и ночей.
Но когда царапнут окно
ноготочки лунных лучей,
я вываливаюсь из сна
в кувыркающуюся тьму,
перепутывая времена,
смутно думаю: «Почему?..»

2

Ну, что мне делать?  Страдать?  Смешно!
И вот — смеюсь и страдаю вместе.
Ну что же, похоже, так быть должно:
страдай и смейся — всё честь по чести.

«Мне некогда будет... Нет, спешу».
Бессилен... бессилен... бессилен... бессилен...
Сижу и бессвязное что-то пишу,
подбитый, жалкий, ослепший филин.

Ну, что же... «Некогда» — никогда,
Я так понимаю. Остыла?  Забыла?
На миг?  На час?  На года?  Навсегда?
Прости!.. Спасибо за то, что было.

3

...А ночью прекращает своё действие
наркотик ежедневной суеты,
и снова — этот призрак, это бедствие,
безумие, отчаяние — ты.

Не спится. Чуть задремлется в смятении,
и сразу будит шорох пустоты,
когда из жизни что-то в сновидение
не входит, а уходит... Это — ты.

Поэмы, что не будут мной написаны, —
подхваченные бурею листы,
и мчатся мимо и куда-то вниз они...
Лавина!  Первозданный хаос!.. Ты.

4

Будь проклята поэзии отрава
и вдохновенья мстительное зло:
сегодня я беспомощен, затравлен
и уничтожен бледным ядом слов.

Будь проклят тот далёкий день, когда я
писать решился, весь во власти книг,
ещё и отдаленно не гадая,
как ненавистен станет этот миг!

Будь проклята слепая жажда славы,
к истокам слова гнавшая меня,
хоть подступала не однажды слабость,
бесславным одиночеством дразня.

Будь проклят мозг мой каждою частицей,
все знания впитавшей без потерь,
с которыми уже не распроститься,
хотя я ненавижу их теперь!

Всему, что жжёт меня, и что остыло,
уже зашло, всему, что вновь взошло,
всему, что будет, и всему, что было, —
проклятие! — вы знаете, за что!

5

Я не был татем, не был вором —
но, как разоблачённый вор,
я жду смягченья приговора,
благословляя приговор.

Но — без суда?.. Зови, суди меня!
При самой тягостной вине
в последнем слове подсудимого
отказывать жестоко мне.

6

Когда смеяться — глупо,
а состраданья — нет,
что мне прошепчут губы
в укор или в ответ?

Слова тугие кольца
совьют и разовьют...
Когда?  При свете солнца?
В морозном пенье вьюг?

7

Не спится, милая, не спится...
А спится — образ твой не снится...
А если снится, то вдали, вдали,
я отлетел на мёртвый край земли,
лежу, измученный, на грани,
на той последней, чёрной, крайней,
на том пределе неба и земли,
которого боятся корабли.

Не спится, милая, не спится,
а спится — сну вовек не сбыться,
во век, короткий, как бессвязный сон,
во век, короткий, как на вздохе стон,
короткий, как прощальный разговор,
короткий, как печальный твой укор...

Ты тянешься ко мне, я вижу,
и расстоянья ненавижу,
но никогда... Угас последний час:
есть нечто, не пускающее нас,
и даже в полусне забыться...
Не спится, милая, не спится.

8

Я не умею петь...
Не то бы над землёю голубой,
заполнив песней небосвод слепой,
в любую радость и в любую горесть
вливался бы, как лунный луч, мой голос
и землю освещал перед тобой.

Я не умею петь.
Но слышу я, как ветер песни вьёт,
напевы ветра лес гудящий пьёт,
и, помогая мне неповторимо,
неподражаемо, непоправимо,
земля рассветный гимн тебе поёт...
Я ж не умею петь.

9

На холод свой не полагаясь,
едва наметившийся день,
совсем как ты меня пугаясь,
уходит стороною в тень.

Тебя, тебя напоминает
и солнце на исходе дня:
совсем как ты, не поднимает,
прощаясь, взгляда на меня.

Из-за чего?  Не понимаю.
Шаги!.. Но если там не ты,
пусть удаляются следы,
опять — тебя напоминая.

10

Проснулся — ночь. И что вдруг разбудило?
Январь снежинкой звякнул в тишине?
Луна ли лучик о стекло разбила?..
Проснулся. И душа сказала мне,

что не осталось ни забот, ни страха,
и не гнетёт полдневных мыслей гуд.
Я вновь живу, и вновь партиту Баха
тихонечко играет мне Гленн Гульд.

Играй, Гленн Гульд, играй, пока не утро,
всей скорбью Баха надо мной скорбя.
Гленн Гульд, играй, ты понимаешь мудро,
что утром будет мне не до тебя.

Теперь я знаю, завтрашнею ночью
вновь тишина проснуться разрешит,
и ты опять скопившуюся ношу
сумеешь так же тихо снять с души.

11. Эпилог

Это была любовь
не для книги моей судьбы.
Обеспокоил богов
непредвиденный звон трубы...
Белая вереница,
уменьшающиеся облака —
вырванные страницы
неожиданного дневника...

1965
 





ВАРИАЦИИ НА ТЕМЫ ХАЙЯМА Поэма




Блуждание миров распутывает Ночь,
в сверкающий покров закутывает Ночь;
но цели бытия в забытых откровеньях
и в письменах веков запутывает Ночь —

и говорит: «Нигде не остаётся истин,
ни в счастье, ни в беде не остаётся истин,
ни в свете разума, ни в зареве светил,
ни в вечной темноте — не остаётся истин.

Всё призрачно. Что тут сумел найти — забудь.
И боль от смертных пут, и цель пути — забудь.
Все знания твои и все твои сомненья
в небытие уйдут. Их не спасти. Забудь!

Что значит жизнь твоя передо мной?  Мгновенье!
Столетий толчея передо мной — мгновенье.
Загадочна для вас нетленность бытия?
Но вечность бытия передо мной — мгновенье!»

И вот в моё окно стучится эта Ночь,
в закрытое окно сочится эта Ночь,
струится над столом и в стороне от лампы,
где тихо и темно, садится эта Ночь.

Смотрю тревожно я:  что от меня ей нужно?
Скажи, душа моя, что от меня ей нужно?
Пришелица глядит на мой невольный страх,
усмешки не тая... Что от меня ей нужно?!

Но комнаты своей уже не вижу я.
Своих грядущих дней круженье вижу я,
и замыслов моих, и дел незавершённых
всё чище и ясней крушенье вижу я.

Шуршат за вздохом вздох, и след их исчезает...
Скрывает горы мох, и след их исчезает...
Секунды и часы, недели и века
уходят в глубь эпох, и след их исчезает.

Текли потоки лет — и вот уже их нет.
Струили звёзды свет — и вот уже их нет.
Вот начинали жизнь таинственные расы
таинственных планет — и вот уже их нет.

Как в ослеплении, я ничего не вижу,
ищу нетленное — и ничего не вижу.
Над прахом бытия пытаюсь разглядеть
саму Вселенную — и ничего не вижу.

Ни зги во мраке нет, мне давит плечи прах...
Но бьётся чей-то свет сквозь вековечный прах,
сгущается в ночи и трудно оживает,
по-стариковски сед, межзвёздный млечный прах.

Возник откуда он, седой как небо старец?
Вошел ко мне, как сон, седой как небо старец.
Мне улыбнулся он, но вижу ясно я,
что чем-то удручён седой как небо старец.

«Как в твой, и в мой покой входила эта Ночь,
зловещих слов настой цедила эта Ночь.
Презренье к бытию прозрением казалось,
когда моей рукой водила эта Ночь:

шептала, как людей заносит вечным прахом,
искателей идей заносит вечным прахом,
всех одинаково — влюблённых и ханжей,
рабов и бунтарей — заносит вечным прахом.

Я жадно ей внимал... Как я доверчив был!
Я всё перенимал... Как я доверчив был!
И мудрость этой тьмы, и справедливость тленья,
казалось, понимал... Как я доверчив был!

Верней, чем ложью, нас обманывают правдой,
когда в ловушку нас заманивают правдой.
О, лицемерие!  Нас правдой погубив,
потом убийство нас замаливают правдой!

Коварна истина. Двуликость в ней во всём.
И раз зависим мы от правды дней во всём,
умей понять её;  отличье светлых истин
от жутких истин тьмы найти умей во всём.

Что я писал тогда?  «Я — прах...»  Но так ли это?
«Растрачивай года в пирах!..»  Но так ли это?
Я думал, что забыл, поверив пустоте,
и скорби навсегда, и страх... Но так ли это?

Всё так, моей весне исчезнуть суждено,
заре в моём окне исчезнуть суждено...
И даже если я живее всей Вселенной,
когда-нибудь и мне исчезнуть суждено.

Я пеленал мечты — во что? — в покровы тленья!..
Что в мире встретишь ты страшней такого тленья?
Немало тёмных лет прошло, пока я смог
с души и с красоты стряхнуть оковы тленья.

Пред домом старика тюльпан увянет?  Что ж.
Писать моя рука вот-вот устанет?  Что ж.
Из каждой ночи в ночь текущая сквозь время
горячих звёзд река недвижной станет?  Что ж.

Весной тюльпан иной цветенье вновь продолжит.
Умру — мудрец иной смятенье слов продолжит.
Прервётся нить эпох — и новозданный мир
для вечности иной плетенье снов продолжит.

Напрасно смертью нас всегда тревожит прах,
напрасно, что ни час, убийства множит прах.
Когда бы прах был мёртв, давно бы жизнь угасла.
Что порождает нас, когда не тот же прах?»

...Он замолчал. В окно текут и тают звёзды.
Не смел писать я, но тетрадь листают звёзды;
страницы в ней — миры... То вниз летят, то вверх:
всю ночь, давным-давно, с листов слетают звёзды!

Я подошёл к окну. Скорей начнись, рассвет!
Сегодня не засну, сквозь ночь прорвись, рассвет!
Пора!.. И вижу я, как в окнах зажигает
своим огнём весну, как рвётся ввысь рассвет.

Проснётся плеск листвы, рожденьем сменит тленье.
Зелёный блеск листвы... А где же смерть и тленье?
Как ни манила Ночь навек заснуть, друзья,
уже проснулись вы. Ну, как же верить тленью?!

Что ж, Ночь, отрава слов?  Идут весна и жизнь.
Вновь избежав оков, идут весна и жизнь.
Ты побеждала их, как будто побеждала,
но вновь, и вновь, и вновь идут весна и жизнь!

29.03–05.04.1965
 





ОМАР ХАЙЯМ. РУБАЙЯТ






Перевод (вар. 1)    08.08.1964 — 27.04.1965



1.
Из тех, кто жемчуг тайн сверлит познаньем,
Возносит жемчуг слов над мирозданьем,
Кто нанизал жемчужины на нить?
Пусть говорят!  Но не уйти от сна им.

2.
Кто мира нашего творец и ученик,
Кто к бесконечности глазами звёзд приник, —
Как небо, изумлён, себя понять пытаясь,
И, словно небосклон, он головой поник.

3.
По самой бесприютной из дорог,
Как всем, и нам уйти настанет срок.
Кто был до нас, ушли поодиночке;
Кто сменит нас, и тех прогонит рок.

4.
Не будет роз? — Шипов довольно для меня.
Померкнет белый свет? — Мне хватит и огня.
Исчезнут вдруг мечеть с муллою? — Христианский
Церковный колокол заменит их, звеня.

5.
И глину для меня Ты отыскал... Что ж делать?
И ткань мою, о, Боже, Ты соткал — что ж делать?
И на моём челе начертаны Тобой
Всё зло моё, добро и вся тоска... Что ж делать?

6.
Тебе Он губки дал, нахмуренные в ссоре,
Мне — дал любовь, тебя прощающую вскоре,
А счастьем обделил;  но это не беда,
Всё ж мы счастливей тех, кому он дал лишь горе.

7.
Мы зря состарились. Как бесконечно жаль,
Что в ступе неба всех нас истолкла печаль!
О, горе!  Подлый мир поспешно прочь нас гонит,
Не дав нам ничего, хоть столько обещал!..

8.
Как розы, красотой мы тоже удались:
И щёки, как тюльпан, и стан, как кипарис,
Но в цветнике времён зачем растём мы всё же?
Кто разъяснит цветам садовничий каприз?

9.
Мне родословная моя ясна, саки:
С тобою общая в ней кровь видна, саки.
Так по обычаю налей вина, саки;
Пусть буду я не я, но пью до дна, саки!

10.
За нас Господь решил, что будем завтра есть,
И ни к чему Ему молитвы, ругань, лесть.
Так перестань тужить о том, чего не будет,
Освободи себя и от того, что есть.

11.
Нет, я не пьян, саки, неси ещё стакан.
Пусть сердце уплывёт:  душа — как океан!
А суфий, посмотри, невежеством наполнен
Настолько, что добавь глоток вина — он пьян.

12.
Жаль, книга юности мной прочтена теперь.
Весна была моей. А чья весна теперь?
Та птица радости, что молодостью звали, —
Откуда принеслась?  И где она теперь?

13.
Найдя скрижаль печали вековой,
Вписал бы я в неё устав иной,
И человек, изгнав печаль из мира,
Коснулся б звёзд счастливой головой!

14.
Жестокий небосвод мольбою не гневи,
Исчезнувших друзей обратно не зови.
Вчерашнее — забудь. О завтрашнем не думай.
Живёшь ты нынче — так сегодняшним живи.

15.
Мертвеющий наш мир — пустой осенний сад.
Шуршит и кружится дней наших листопад.
Любуйся им и пей, и повторяй со вздохом:
«Наполнен ядом мир — вино разрушит яд!»

16.
О, череда эпох!  Куда ведёт она?
Мгновенья радости у нас крадёт она.
Но дней твоих весна над вечностью сияет —
Как проведёшь её, так и пройдёт она.

17.
Гончар!  Над глиной песни ты поёшь.
Но приглядись внимательней — поймёшь,
Что не из глины лепишь ты кувшины,
А прах отца в своих ладонях мнёшь.

18.
Предупреждают нас:  не пей вина в Шабан.
А также и в Раджаб не смеешь ты быть пьян.
Почти все месяцы принадлежат Аллаху,
Но встретим мы вином наш месяц — Рамадан!

19.
Запомни, небо, подлецов любя,
Их жадный взор богатствами слепя,
Для честных же жалея корки хлеба,
Что вправе люди плюнуть на тебя!

20.
Невзгоды ветром улетят пускай!
А ты любимой волосы ласкай,
Но ветер не пускай до них добраться —
Любовь и жизнь на ветер не пускай!

21.
В наш тёмный век друзьям не очень верь:
Не в моде дружба честная теперь.
Увидел бы врага ты в лучшем друге,
Раскрыв случайно в душу друга дверь.

22.
Твой мир — пустынные руины, ты — ничто.
В основе с ветром вы едины, ты — ничто.
Границы бытия твои — меж двух небытий,
Вокруг тебя — ничто, в средине — ты, ничто.

23.
В основах жизни нам одно известно — смерть.
Сжимает нам сердца рукой бесчестной смерть.
Никто не смог придти и нам о тех поведать,
Кого своей тропой уводит в бездну смерть.

24.
Тому, в ком чересчур гордыни много,
Забыть её кувшин вина помог бы.
Когда бы Сатана вина хлебнул,
Он сотни раз упал бы в ноги Богу!

25.
Саки!  Твой нежный лик прекрасней лучшей чаши,
Погибель за тебя — бессмертной жизни краше.
Прах ног твоих, когда несёшь ты нам вино, —
Что свет ста тысяч солнц, а то и ярче даже!

26.
Я в муках был рождён — а небосвод сияет!
Я роком был сражён — а небосвод сияет!
Зачем я был рождён?  Зачем убит им я?!
Я спрашивал, а он... А небосвод сияет!

27.
В любой попойке радости мне нет,
Пока не выпит злой напиток бед.
Пока не съел я хлеб обид душевных,
Ты не дели со мною свой обед.

28.
Разбитый винный жбан дороже царств Джамшида!
Глоток вина вкусней всего, чем небо сыто!
Дыханье пьяного кутилы во сто крат
Благоуханнее молитв Абу Саида!

29.
Печать особых чар на гончарах:
Я наблюдал, испытывая страх,
Как песни пел гончар, не замечая,
Что держит он в руках отцовский прах.

30.
Коль пью безбожно, утверждают, — я таков.
Коль я безбожник, утверждают, — я таков.
Пусть каждый думает, как вздумается думать.
Я чем возможно подтверждаю:  я — таков.

31.
Когда терзанье ран в душе твоей остынет?
Печальный караван не перейдёт пустыни.
Коль не у нас в руках вершенье наших дел,
То и печаль, и страх для мудреца постыдны.

32.
О, кравчий!  Распускаются цветы.
Но ход времён не терпит красоты.
Срывай цветы!  Не то пройдёт их время —
И оглянуться не успеешь ты.

33.
Пред смертью у меня нет страха никакого:
Вернувшись в мир иной, я счастлив буду снова.
Я ненадолго жизнь у Бога одолжил,
Потребует — верну. Ну, что же здесь такого?

34.
Сей караван-сарай, нам мир, что так суров, —
Ночлег похмельных утр и пьяных вечеров,
Объедки с пира ста и тысячи Джамшидов...
А кто отпировал, для тех — могильный кров.

35.
Скажи, что пользы нам, и грешным, и святым,
На ткани бытия узором быть пустым?
Небесным пламенем глаза нам выжигает.
Мы — пепел. Что ж тогда не душит небо дым?!

36.
Вселенной пелена всё не ясна для нас.
Тревожит мысль о ней всё неустанней нас.
Пред этой пеленой звучит беседа наша.
Жаль, рухнет пелена, когда не станет нас.

37.
Прервётся нить эпох жестоким мановеньем,
Развеется наш прах далёким дуновеньем,
И что ж окажется?  Вселенной глубина —
Ничтожный сон, мираж, навеянный мгновеньем.

38.
Коль отдыха в дороге не найти мне,
Скорее надо этот путь пройти мне!
Уйдут века — и для иных путей
Вновь из земли хотелось бы взойти мне!

39.
Саки!  Когда со мной подобная луне,
Когда играет кровь весны в моём вине,
Когда со мной ведёт беседу лучший друг мой,
Но я печален, — знай, что смех убит во мне.

40.
Гонимый роком, сдерживая стон,
Беги, беги в любую из сторон.
Не спрашивай, куда, зачем, откуда...
Всё знает он, всё знает только он!

41.
Гадал я в тайной книге вечности;  и вот
Она ответила с тоской сердечной:  «Тот
Блажен, в объятьях чьих прекрасная, как месяц,
Возлюбленная — ночью, длинной, словно год!»

42.
Гони извечный страх, теченья лет не бойся.
Любого зла в веках растает след — не бойся.
Всё уходящее с улыбкой провожай,
Узрев грядущего пустой скелет, — не бойся.

43.
Боюсь, нам не вернуться в этот мир,
Не повторить с друзьями этот пир.
Спеши смеяться, мой кумир. Возможно,
Твой тайный вздох — последний вздох, кумир!

44.
Напиток вечности несу тебе я — выпей!
Нектар беспечности, с ним боль слабее — выпей!
Как пламя, жжёт вино, но горе унесёт,
Как чистая вода, и зло развеет — выпей!

45.
Похоже, истину едва ль добудем мы;
Давай о поисках её забудем мы.
Вино поможет нам. Над истиной и ложью,
Забыв о трезвости, смеяться будем мы.

46.
К чему в разгаре дня пугаться тьмы ночной,
Со страхом говорить об осени — весной?
Я не хочу, друзья, и слышать о грядущем,
Когда любимая и кубок мой со мной.

47.
На время позабудь о божией косе.
С вином, среди любви — вот жизнь во всей красе!
Не время упрекать за мимолётность время:
Мы, как и все, уйдём — безвременно, как все.

48.
Бесспорно, цель всего творенья — мы,
Для разума источник зренья — мы.
Круг мирозданья — словно дивный перстень,
В нём лучший камень, без сомненья, — мы.

49.
Пить неизвестно с кем? — что может быть глупей!
С весёлым юношей, со старцем юным пей.
Не выдавай, где пил, не напивайся слишком —
Пей мало, изредка и хвастаться не смей.

50.
С любимой, чьи уста нежнее красной розы,
Безбедно пей вино в тени прекрасной розы,
Пока могильный шквал с влюблённых не сорвал
Покровы бытия, как цвет багряный с розы.

51.
Роса, спустившаяся на цветы, — прекрасна;
Идущая ко мне меж ними ты — прекрасна.
Не стоит прежний день с тоскою вспоминать,
Раз и сегодня ты, заря мечты, — прекрасна.

52.
Я болен. Без вина — мучений бездна,
А пить нельзя вино из-за болезни.
Но странно то, что при болезни этой
Мне всё вредит, и лишь вино — полезно.

53.
Я кровью собственной домов бы сотню снёс;
А во сто крат страшней потоки моих слёз.
Ресницы — желоба, и кровь по ним стекает.
Сомкнуть их — и потоп не пощадил бы звёзд!

54.
Увы, мне не дано, чего хотел бы я,
Творцом запрещено, чего хотел бы я.
Но если все Его желания безгрешны,
То будь всегда грешно, чего хотел бы я.

55.
Те, что глубинных тайн достичь дерзнули,
Светя другим, во мраке потонули,
Не выбрались из этой тёмной ночи,
Наговорили сказок и — уснули.

56.
Творец наполнил нас безумьем страха:
Как избежать мучительного краха,
Коль даже лица лунной красоты
Уносит Он в сокровищницу праха?

57.
Что пользы кулаком грозить пустой вселенной?
К чему ласкать себя мечтою вожделенной?
К чему безумием губить короткий миг
И путать с вечностью остаток жизни тленной?

58.
Дождинку унесло водой бездонной...
Пылинка утонула в бездне сонной...
Что значит во вселенной жизнь моя? —
След малой мошки, ветром унесённой.

59.
Я мог бы сотней бед пред Богом похвалиться,
Но не из те я, кто в молитве прячут лица.
И, умирая от похмелья по утрам,
Я требую вина, а не спешу молиться!

60.
О друг, о завтрашней беде грустить не надо.
Для нас весёлый час — за смертный час награда.
Со смехом мы уйдём к тем, кто обитель зла
Семь тысяч лет назад покинул без возврата.

61.
Познавшие и гнев, и доброту земли
Различья меж бедой и счастьем не нашли.
Раз одинаково добро и зло исчезнут,
Желаешь — болью стань, а хочешь — исцели.

62.
Мы каплей были, малой тенью жизни;
Нас разбудило вдохновенье жизни.
А завтра ветром разнесёт наш прах...
Так посвятим вину мгновенье жизни!

63.
Угрюмый чад тоски залью я полной чашей;
Но счастия ростки полью я полной чашей.
Дав разуму развод, страсть к дочери лозы,
С которой мы близки, налью я полной чашей!

64.
Наш караван идёт неведомо куда,
Остановиться он не сможет никогда.
Ну, как же не ценить нам отдыха мгновенье?
Уж на исходе ночь — скорей вина сюда!

65.
Пускай бокал вина, в моей руке звеня,
Прославит вечный жар любовного огня!
«Когда ж тебя Творец раскаяться заставит?» —
Проваливай с Творцом подальше от меня!

66.
Лучи зари, восстав, последний сон развейте!
Долой гоните тьму и тишину разбейте!
Недаром клич любви, рассвета и весны
Разносится по всей вселенной эхом: «Пейте!»

67.
Судья!  Ты протрезветь не смог бы даже на день.
Но знаешь, почему твой пир так безотраден?
Мы любим кровь лозы;  ты любишь нашу кровь, —
Так рассуди, чей пир жесток и кровожаден?

68.
Доколь мне пить обман и фальшь досадной жизни?
Доколь мне будут лить в вино осадок жизни?
Хочу из-за коварства кравчего судьбы
На землю, как вино, плеснуть остаток жизни.

69.
Та, из-за чьих очей душа полна страданья,
Сама иной бедой погружена в рыданья.
Что делать мне, когда о помощи просить
Больного лекаря не даст мне состраданье?

70.
Продав престол за жбан вина, учти,
Всю радость мира купишь ты почти.
Чтоб радость полной стала, вздох влюблённый
Ты утренней молитве предпочти.

71.
Лет шестьдесят прожить — и то надежды мало.
Добейся, чтобы жизнь сплошной попойкой стала.
Покуда из тебя не сделали кувшин —
Ты обнимай кувшин, целуй края фиала!

72.
Пока в пустой фиал не влит настой беды,
Поторопись вином фиал наполнить ты —
Не то спохватишься, когда вращенье неба
Возможности не даст испить глотка воды!

73.
В скитаньях беды часто видел я,
Обиды, безучастье видел я.
Но жизнь спасала, и в разгар ненастья
Нередко солнце счастья видел я.

74.
Ты, в жалкой суете богатствами кичась,
Забыл, что близится возмездья тяжкий час.
Хотя б на миг очнись, взгляни хотя б однажды,
Как Время яростно и слепо топчет нас!

75.
Всегда я видеть рад, когда кому-то ясно,
Что мига краткого нельзя терять напрасно.
Когда не удалось снискать любовь Творца,
Он в чашу винную спешит влюбиться страстно.

76.
В наш полный скверны мир мы чистыми вошли,
Весёлые — страдать учиться мы пошли.
Нас слёзы обожгли. Вся жизнь на эти слёзы
Растратилась, и мы мучительно ушли.

77.
Паденье солнца в даль бездонную — любовь?
А птица, песнями рождённая — любовь?
О нет, любовь — не соловьиное стенанье,
Но вечно умирать без стона — вот любовь.

78.
Не вижу я вина который день подряд! —
Все яства без него как будто яд таят.
Отравой полон мир;  вино ж — противоядье.
Когда хлебну вина, то мне не страшен яд.

79.
Никто не целовал подобных розам щёк,
Пока не истерзал его шипами рок.
Вот даже гребешок:  пока не расщеплён он,
От нежных локонов, от чёрных кос далёк.

80.
Из праха ли того, кто удостоен рая,
Из праха ль грешника я вылеплен — не знаю.
Тебе обещан рай. А я беру сейчас
Вино, любимую и луг в начале мая.

81.
Сказал я: «Должен я скорей вино забыть,
Вино — кровь лоз, нельзя ж мне кровопийцей быть».
Спросили у меня: «Ты говоришь серьёзно?» —
«Да нет, — ответил я, — как мне вино не пить?»

82.
Когда я бледен, друг, янтарным стал от слёз,
Чтоб исцелить меня, вина ты мне поднёс.
Когда умру, вином омыть меня прошу я,
Сплести душистый гроб из виноградных лоз!

83.
Пусть наслажденье душу жжёт огнём —
Всю жизнь свою дотла сжигаю в нём!
Пока я был, пока я есть и буду,
Я жил, живу и буду жить — с вином!

84.
Смотри, любимая, как распустилась роза,
Внимая соловью, чуть опустилась роза.
Мы станем прахом, но всё будет, как сейчас,
Когда в огне зари огнём светилась роза.

85.
Не жалуйся, Хайям, судьба стыдится тех,
Кто на неё готов свалить свой неуспех.
Ты не успел ещё разбить о камни чашу? —
Так пей же из неё под музыку и смех!

86.
Друзья!  Когда-нибудь, пустив кувшин по кругу,
Смеясь над чем-нибудь и радуюсь друг другу,
Хотя бы парой слов, лишь парой добрых слов
Припомните меня, весёлого пьянчугу!

87.
Наедине с тобой о тайном говорю я,
У Бога, у молитв бесценный миг воруя.
О всемогущая, ты вправе сжечь меня
И вправе воскресить, улыбку мне даруя.

88.
Обидно:  ты разбил мой жбан, о, Боже!
Я и не знал, что Ты буян, о, Боже!
Лишил меня вина... Да будь я проклят,
Но Ты, похоже, тоже пьян, о, Боже!

89.
Гончар всевышний, ремесла секрет познавший,
В небесной чаше превзошёл искусство наше:
На скатерть бытия вверх дном поставив, он
Сумел отравою наполнить эту чашу.

90.
Ты милосерден — и, коварства не тая,
Даёт припасы мне в пути рука Твоя...
Ты воскреси меня до белизны безгрешным,
Чтоб чёрной книги зла мог не бояться я!

91.
С насмешкой небосвод вершит свои угрозы:
Чтоб тут же растоптать, выращивает розы.
Когда бы, как вода, мог испаряться прах,
В крови бы этот мир весь утопили грозы!

92.
Вина хлебнув, гора — и та сплясать не прочь!
Что хочешь проклинай, но пьянство не порочь.
За то люблю вино, что учит нас веселью,
Друзей к столу зовёт, а прочих гонит прочь!

93.
Кумир!  Подняв кувшин над головой, танцуй;
Где ласково журчит ручей живой, танцуй.
Пусть злится небосвод, кувшином обративший
Когда-то стройный стан, такой, как твой... Танцуй!

94.
Ударил я кувшин, споткнувшись о порог:
Уж очень пьян я был, напившись за день впрок.
Но мне кувшин сказал: «Зачем же обижаешь?
Я был таким, как ты;  ждёт и тебя мой рок».

95.
О Ты, кого понять нам не суметь,
Насколько милосерден Ты?  Ответь!
Я пьян грехом;  но мысль о милосердье
Порою заставляет протрезветь.

96.
Жильцы могил давно истлели в горстку пыли
Там, где они вина последнего испили.
И крепкое ж вино:  о горестях своих
До Страшного суда счастливцы позабыли!

97.
В пирушке кем-то мысль была дана,
И повторяла за страной страна:
«Хоть говорят, что пьяницы — виновны,
Поверю ль я?  Сам Бог сказал: “Вина!”»

98.
Творец, единый раз Ты поступи как друг:
От глаз любимой спрячь людских печалей круг.
Смотри, поторопись, не вечен кубок мира,
Случится, и его ты выпустишь из рук.

99.
О, юноша, проснись!  Рассвета полон дом,
Наполнен твой бокал рубиновым вином!
Мгновенье, данное нам в уголке вселенной,
Ищи, да не найдёшь ты в бытие ином.

100.
Кувшин — рудник, вино — рубинов россыпь в нём!
Тела пиал полны — душой, а не вином!
А сочетав вино с хрустальной чашей, вижу
В слезинке кровь лозы, горящую огнём!

101.
Ханжи премудрые, каких везде найдёшь,
Меж телом и душой преграду ставят. Что ж!
А я на голову кувшин с вином поставлю,
Хоть с этим гребнем я на петуха похож.

102.
Любимая, ко мне суровая вначале, —
Да будет жизнь её светлей моей печали! —
Сегодня ласково сказала взглядом мне,
Что мы в потоке дней свой час не замечали.

103.
Я пью вино. А пить — не недостаток даже.
Я силу применить согласен только к чаше.
Я пью вино и поклоняюсь лишь ему,
А не себе, как ты. Вот где различье наше.

104.
Саки!  Цвет губ твоих пропойцами любим,
И звук твоих речей в сердцах неистребим.
В любви к тебе ханжи боятся захлебнуться? —
Спасительный ковчег да будет гробом им!

105.
Стояли в мастерской кувшины в тесноте,
Шептались о своей беде кувшины те.
И вдруг услышал я тревожный крик кувшина:
«Где продавец?  Гончар?  И покупатель — где?»

106.
Корону продаю. Короны ханской мало —
Чалму в придачу дам, чтоб флейта мне играла.
И чётки ни к чему — посланцы войска лжи, —
Я чётки продаю за нежный звон фиала.

107.
Подвыпив, я вчера ввалился в погребок
И вижу:  пьяный дед с кувшином — за порог.
Шатаясь, я спросил: «Тебе Творца не стыдно?»
Ответил он: «Ты пей!  Простит нас добрый Бог!»

108.
Храни, пропойца, честь лозы невинной.
Лей смело кровь сердец, поросших тиной,
Кровь лицемеров, злую кровь ханжей...
Но не пролей, смотри, ни капли винной!

109.
«Никто не ведает, когда ему уйти,
Никто не ведает в покрове тайн пути,
Никто не ведает пристанищ в сердце мрака...»
Не слушай, пей вино:  учёный пьян почти.

110.
В любви ко мне лишь пиала верна,
Не опозорит лишь она одна...
Напьюсь я так, что каждый встречный спросит:
«Откуда ты плетёшься, жбан вина?»

111.
Что в популярности?  Где слава, там позор.
Ханжи воспетые — ненужный миру сор.
Не лучше ль скромно жить, вдыхая винный запах,
Чем прославлять себя, болтая всякий вздор?

112.
«Ответь, глупец, с утра чуть на ногах стоящий,
Причина есть ли пить?  Пора расстаться с чашей!»
Пьянящий нас рассвет и милой взгляд пьянящий
Могу ль я не считать причиной настоящей?

113.
Уж если хлопотать, то хлопотать о том,
Чтоб огненным вином всегда был полон дом.
А прочее — пустяк. Секунды драгоценны:
Продашь по мелочи — спохватишься потом.

114.
У рока тайну я посмел отнять,
Покров его жестоких тайн поднять.
Всё знать хочу!  Но будь я опозорен,
Когда бы трезвость я сумел понять!

115.
Вот чаше разума хвалу мудрец поёт,
Из чаши этой он вино познанья пьёт.
Увы!  Гончар судьбы, создавший эту чашу,
Её же вскоре сам о землю разобьёт.

116.
Будь осмотрителен, трать годы осторожно:
Ни часа без вина, пока кутить возможно!
Ты — кладезь мудрости, допустим, но не клад,
Который, закопав, опять достать несложно.

117.
О, кравчий!  Голову склоняю я устало.
Я за десятки лет попьянствовал немало.
Но щедрой юности твоей благодаря
Вся седина моя весною ранней стала!

118.
Свод неба — пояс наш изношенный, всего лишь.
Джейхун — следы слезы непрошеной, всего лишь.
Ад — вздох наш, вечностью продолженный, всего лишь.
Рай — мёртвый наш покой, с плеч сброшенный, всего лишь!

119.
Нам — наших милых взгляд, а вам — угрюмый храм.
Нам уготован ад;  а рай оставлен вам.
Кто там гуляк хулит?  Он оскорбляет этим
Скрижаль Всевышнего:  все наши судьбы — там.

120.
Не возвращались те, кто кончил этот путь.
А потому иди и осторожен будь.
Там, где тропу нужды пересекает алчность,
Случайно что-нибудь забудешь — не вернуть!

121.
Ты — немощен и хил, но мужества нет краше,
Чем у своей судьбы всегда стоять на страже.
Не уступай врагу, хотя бы он — Рустан,
Ни в чём не будь в долгу, пред лучшим другом даже.

122.
Когда весной ты мне, ресницами играя,
Подашь фиал вина, наполненный до края,
То — люди пусть меня за это проклянут —
Я буду хуже пса, задумавшись о рае!

123.
Не так уж Бог жесток, мне странен жалкий страх,
Что столько тленных лет растратил ты в пирах.
И если даже ты сегодня пьян по-скотски,
То завтра Он простит тебя, истлевший прах.

124.
Тот дом, где не нальют тебе вина, — покинь!
Вино же хорошо из рук хмельных богинь.
От тайных недр земли до дальних звёзд — не стоит
Глотка вина ничто, куда свой взгляд ни кинь!

125.
Былых красавиц каждый волос нежный
Стал у ручья травинкою прибрежной.
Тюльпаноликой девы вижу прах...
О, не топчи траву ногой небрежной!

126.
Трезвея, в горестях готов весь мир винить.
Когда же слишком пьян, теряю мыслей нить...
Но состояние меж трезвостью и хмелем
Ценю, как даже жизнь не стал бы я ценить.

127.
Устами с жадностью к кувшину я приник, —
В разгадку смерти и бессмертия проник.
Кувшин сказал, губами губ моих касаясь:
«Я тоже был таким, побудь со мною миг».

128.
Счастливец!  Отыскал он миг свободы,
С любимой на лугу забыв невзгоды.
Он гладит нежный локон, пьёт вино,
И что ему вращенье небосвода?

129.
Рожденьем сына рок даёт отцу гордиться,
Чтоб смертью чьей-либо немедля обратиться.
О, нерождённые, когда бы знали вы
Всю меру наших мук, — остереглись родиться!

130.
Блажен довольный каждый вольным днём,
Сполна познавший наслажденье в нём,
Не требовавший многого от Бога
И живший просто, попросту — с вином.

131.
Залог невежества в озябшем сердце скрыт.
Беспомощностью я давно по горло сыт...
Придётся перейти в другую веру, видно,
Коль вера прежняя в душе рождает стыд.

132.
Да разве я могу в саду встречать другую?
Да разве я могу любовь начать другую?
Смотри, в глазах моих так много горьких слёз,
Что разве я могу хоть замечать другую?

133.
Небесный свод мечтает нас убить,
В полёте смертью наши души сбить,
И пусть потом трава растёт из праха...
Пока же на траве мы будем пить!

134.
За что же кипарис и лилия в почёте?
Десяток язычков у лилии найдёте,
Но ведь молчит она!  И не дерётся он,
Имея двести рук — при самом трезвом счёте!

135.
Простой гончар, творец кувшинов дивных сих,
Решится ли разбить творенье рук своих?
А Ты — в любви к кому творил людей прекрасных
И в злобе на кого уничтожаешь их?

136.
Сладка ль, горька ли жизнь, — вот-вот уйдёт она.
Пост нынче или нет?  Неважно — дай вина.
Спеши!  А уж потом над нашим прахом будет
Чередовать посты и праздники луна.

137.
Где тот, кому бы смог поведать я
Судьбу скитальца в дебрях бытия?
Родиться в муках, поскитаться малость
И вдруг исчезнуть — вот судьба сия.

138.
Вчерашний день для нас невозвратим.
Неси вина!  Наш час неотвратим,
Коль даже сотни тысяч властелинов
Во прах повергла смена лет и зим.

139.
Кто, не жалея ног, мир мёртвых, мир живых
Подробно изучил в скитаниях своих, —
Едва ль он может нам сказать о бедах мира
Хоть слово сверх того, что знаем мы о них.

140.
Зачем же мы слова о святости сбираем?
Пугаем муками себя, прельщаем раем?
Взгляни на древнюю скрижаль судьбы:  на ней
Всё предначертано, а мы лишь роль играем.

141.
С вином я вижу мир в обличии ином.
Наполни кубок мой играющим вином!
Я знаю жизнь и пью, поскольку остаётся
Всё меньше времени до встречи с вечным сном.

142.
Времён круговорот нам разглядеть невмочь.
Все пропасти его от нас скрывает ночь.
Куда идти во тьме?  Ну, кто-нибудь, скажите,
Кто нас пригнал сюда?  И кто нас гонит прочь?!

143.
Пришла весна. Тюльпан омыт дождём.
Налей вина!  Чего ещё мы ждём?
Мы оживём в цветении весеннем,
Но прежде прахом растворимся в нём.

144.
Зачем сомненьем душу мучишь ты?
Зачем себя тревогам учишь ты?
Зачем волнуешься?  Что в книге рока
Записано, то и получишь ты.

145.
О, друг, добро и зло ты различал сквозь тьму.
Откуда ж этот вздох?  Ты грустен — почему?
Из череды эпох Творцом был миг утерян,
Ты подобрал его — так радуйся ему!

146.
Взгляни на небосвод:  он в миллионный раз
Тебе готовит смерть, Махмуд или Айваз.
Так пей под ним вино!  Когда он нас прогонит,
То снова в этот мир уже не пустит нас.

147.
Тебе обещан рай?  Глупец, постой!
Забудь о нём. Скорей вино открой!
Бери, что ближе!  На ослов рассчитан
Всех обещаний барабанный бой.

148.
Не дай душе наполниться смятеньем.
Пусть будут звёзды плыть над нашим тленьем,
Но пригодится прах для кирпичей,
Для новых зданий новым поколеньям.

149.
Что пользы спорить нам о смертности планет?
Не спорами — вином наполни меру лет.
Мы смертны — это факт, а перед этим фактом
Не всё ли нам равно, мир смертен или нет?

150.
О, рок!  Ты воздаёшь за тягу к жизни — сном,
За подлость — морем благ, за благородство — злом...
Признайся честно, ты от старости лишился
Последнего ума, иль вечно был ослом?

151.
В кругу борьбы с собой — найду ли я спасенье?
С провинностью любой — найду ли я спасенье?
Пусть я прощён Тобой. Но от стыда за мир
Бездушный и слепой — найду ли я спасенье?

152.
Земле и всей вселенной грош цена,
Коль пиала в руке моей полна!
«Безумный, где ты будешь после смерти?» —
Отстань, но прежде принеси вина.

153.
О, сердце!  Истина — названье зла, всего лишь.
Так что ж об истине вселенную ты молишь?
Весь век моли её, бунтарствуй или плачь,
Но изменить судьбу её не приневолишь.

154.
Зачем губить нас болью расставанья?
Как победить мольбою расстоянье?
Вернись!  Не видишь, сколько плачут глаз?
Вернись!  Тебя не трогают рыданья?

155.
О замыслах болтать не любим мы,
Границ молчанья не преступим мы.
Как поступаешь с нами, свод небесный,
Так и с тобой вот-вот поступим мы.

156.
Коль сердце ей отдал ты — это счастье.
Пред нею прахом стал ты — это счастье.
Когда в её неласковых словах
Надежду отыскал ты — это счастье.

157.
Сегодня мы восхищены и влюблены,
Винопоклонники, мы радостью полны.
Забыв о бытие, по улице кумиров
В чертог Всевышнего идём под блеск луны.

158.
Бесцельно жизнь прошла. Мне тяжело и душно.
Еда уже вредна... Дыхание натужно...
Позор!  Для нужных дел мне не хватило дней,
Растраченных на то, что никому не нужно.

159.
Пред Богом не люблю изображать льстеца
И не смываю пыль своих грехов с лица.
Но я не звал одно — двумя, и хоть за это
Да будет грешнику прощение Творца!

160.
«Живите праведно!  И будет вам дано
Блаженство райское, красавицы, вино!..»
Ну, вот мы и берём обещанное небом:
Сейчас или потом — не всё ль ему равно?

161.
Когда вина и хлеба я достану —
В трущобах с милой пировать я стану,
И мы познаем счастье бытия,
Доступное не каждому султану!

162.
Останки тех, кого в могилу рок сманил,
Идут на кирпичи для нынешних могил.
Прошли века — и вот могильный камень лепят
Из праха нашего для тех, кто нас сменил.

163.
Кто праведно мечтал о бытие ином,
Тот прежним праведником и воскреснет в нём.
Мы, помня это, пьём вино, стремясь воскреснуть
С возлюбленными и с пьянившим нас вином!

164.
О, небосвод, какой ты полон жуткой злобы!
Ты гробовщик всего, что счастье принесло бы.
Когда б возмездие вспороло грудь земли,
О, сколь сверкающих сердец оно нашло бы!

165.
За то, что ты вино и хмель любовный пьёшь,
Тебе пророчат ад... Но это явно ложь.
Когда бы всех гуляк изгнать из рая, завтра,
Хоть покати шаром, души там не найдёшь.

166.
Вот чашу с росписью прекрасною и строгой
Разбили странники и бросили дорогой.
Но чаша сделана была из чаш голов,
Так не топчи её и древний прах не трогай.

167.
Ты ищешь помощи у разума, пока
Не уяснишь, что ты доить решил быка.
Халаты глупости всегда и всюду в моде,
А разуму в наш век цена невелика.

168.
Хайям!  Ты грешен?  Так не плачь — пляши!
В твоих грехах — спасение души.
Кто не грешил, тем ни к чему прощенье.
Чтоб заслужить прощение — греши!

169.
Вставай:  заря давно!  Нам не приснится рай.
Вот лютня и вино. Чуть выпей и играй,
Играй о том, что здесь мы не пробудем долго,
О том, что не вернуть покинувших наш край.

170.
Когда с вином придётся распроститься,
И смерть меня ощиплет, словно птицу,
Из праха моего слепи кувшин:
Вино мне вновь поможет в пляс пуститься!

171.
Вином, которое нас радует сейчас,
Прошу омыть меня, когда придёт мой час.
Меня похоронив, идите выпить с горя,
И в винном погребке я снова встречу вас!

172.
Все говорят, что мне за пьянство суждено
В огне гореть, в огне!  Да, это правда, но
Дороже жизни всей, и этой, и загробной,
Единый миг, когда во мне горит вино!

173.
Мы — куклы. Небосвод с людей не сводит глаз,
По сцене бытия на нитках водит нас,
Потом безжалостно в сундук швыряет кукол,
Едва по сцене дав пройти единый раз.

174.
Над черепом царя в развалинах устало,
Угрюмо ворон каркал: «Что с тобою стало?
Где караванный звон?  Литавры что ж молчат?
Какому трауру, скажи, пора настала?»

175.
Где б ни был — не стыдясь, напейся допьяна,
Когда сумеешь ты добыть себе вина.
Не бойся, пей:  Творец забрался так высоко,
Что борода твоя оттуда не видна.

176.
О, небо!  Ты несёшь за бедствием невзгоду
И, как сорочку, рвёшь и счастье, и свободу.
То ветер для меня ты делаешь огнём,
То, если пить хочу, в пыль обращаешь воду.

177.
Царь или нищий ты — живёшь лишь миг, и только.
Богатства всей земли сгребёшь ты — а что толку?
Не забывай, что жизнь тебе дана лишь в долг,
А с долгом на душе не проживёшь ты долго.

178.
Рука на пиале, другая — на Коране.
То рьяно молимся, то грязнем мы в обмане.
Мы все под мрамором небесной бирюзы
Чуть-чуть безбожники, немножко мусульмане.

179.
Не забывай, до нас немало было дней,
Немало тайных ласк в тиши ночных теней.
Увидишь ли теперь зрачки былых красавиц?
Они — вот эта пыль... Нежней ступай по ней.

180.
Сейчас кувшин вина достанем мы,
Дружить с кувшином не устанем мы,
Пока вином наполненным кувшином
По милости судьбы не станем мы.

181.
Встань, о, душа моя, пора пуститься в пляс!
Ославленными быть нам разве в первый раз?
Разбей сосуд молвы о камни, чтоб отныне
Ни слава, ни позор не отравляли нас.

182.
Клянёшь ты старый мир, напрасных грез обитель.
За что же?  Он тебя лишь сослепу обидел.
Но что бы он ни дал, все растоптала б тьма. —
Не плачь, а радуйся, что счастья ты не видел.

183.
Наш месяц недалёк — наш праздник будет в нём.
В веселье мы весь мир вверх дном перевернём!
Как серпик месяца худеет и бледнеет,
Так наши горести бледнеют пред вином!

184.
Люблю тебя!  И мне смешон упрек
Невежд, узривших в этом лишь порок.
Вино любви целебно для мужей,
А не мужам напиток сей не в прок.

185.
Где солнце, я смотрю, — а вижу лишь ненастье.
В чем участь мудреца?  В отсутствии участья?
Благодарю, Аллах:  куда ни посмотрю,
Весь мир участвует в любом моём несчастье.

186.
Пока не подадим друг другу рук,
Не победим свои невзгоды, друг!..
Пьём до утра!  Умрём мы, а рассветы
Не прекратят вершить за кругом круг.

187.
Прославишься — тебя сразят молвой нелестной.
Уйдёшь — молва тебя найдёт и в келье тесной.
Но, будь ты сам пророк, — трудись от всех вдали,
Не знающий людей и сам для них безвестный.

188.
Всевышним гончаром нам жизнь была дана.
Но почему она ущербной создана?
Коль кубки хороши, то разве бить их нужно?
А коль не удались, то разве их вина?

189.
Судьба — скала в хребтах веков, и нам с тобой
Смеяться надо, а не плакать над собой.
Я мну в ладонях воск — он изменяет форму.
Но как ты это же проделаешь с судьбой?!

190.
За то, что душит нас невзгод и бедствий плащ,
За то, что в радости наш оглушает плач,
На небосвод не злись:  он сам в жестоком рабстве.
Несчастней жертв своих казнящий их палач.

191.
Смотри:  нас небосвод сиянием влечёт —
А мудрецы под ним теряют мукам счёт.
Смотри:  не та ж любовь у чаши и бутыли?
При поцелуях их — меж ними кровь течёт.

192.
Волнует сердце милых глаз игра...
Украсить луг любви пришла пора.
Играй и пой и, как роса ночная,
Не покидай лужайку до утра.

193.
О жизни думай, но молчи за двух,
Не обсуждай дела вселенной вслух.
Пока целы глаза, язык и уши,
Будь только нем, будь только слеп и глух!

194.
Гуляка не скрывал, что он с вином дружил;
Святоша, помолясь, исподтишка грешил.
Господь!  Честных гуляк из рая изгоняя.
Каким же обществом себя ты окружил?!

195.
О, молодость!  Твоё предназначенье в том,
Чтоб быть с любимыми, с рубиновым вином...
Но наш истлевший мир развалинам подобен —
Упиться вдребезги и позабыть о нём.

196.
Доколе жить в плену втираний и румян,
Туманом красоты себя вводить в обман?
Хотя бы даже ты живой водою станешь, —
Земля всосёт тебя, и не спасёт туман.

197.
Один глоток вина дороже всех реликвий,
Любых китайских царств, своих, чужих религий!
А что увидим мы, случайно протрезвев? —
Сплошные тучи бед и слёз потоп великий.

198.
С тюльпанами на утреннем лугу,
С фиалками в росе сравнить могу
Цветы, с утра бегущие  на луг,
Придерживая полы на бегу.

199.
О, старость — дерево без листьев и корней...
Гранаты щёк моих с годами всё синей.
Жильё души года и ветры раскачали,
Обрушится оно в один из близких дней.

200.
Прошедший день — прошёл. Скорей забудь о нём!
И не тревожь мечты ненаступившим днём.
Во мрак уходит всё... И будущее мглисто...
А мы средь этой тьмы утешимся вином!

201.
Не пить и чтить Коран — нет, не намерен я.
В ночь Рамадана — пьян, уж будь уверен, я!
Уста — в устах пиал, грудь — на груди кувшина;
Обняв бутыль с вином, всю ночь ей верен я!

202.
Ты не дружил с вином. Но не косись на пьяных,
Ты нагрешил в ином:  в обманах постоянных.
Гордиться стоит ли, что ты не пропил жизнь,
Когда душа твоя стократнее в изъянах?

203.
С вином забудь о всём, утешь себя игрою,
А враг от зависти пусть обольётся кровью.
Что пользы в трезвости?  Она приводит мысль
О смерти... Я ж её в веселье бражном скрою!

204.
Послушай, старый друг, мой самый лучший друг!
Не испугает нас небесных козней круг.
Присядем, поглядим, как рок людьми играет,
То обойдёт вокруг, а то нагрянет вдруг.

205.
Мы затыкаем жбан лохмотьями аскета,
Мы омываемся землёй трущоб всё лето.
В пыли таких трущоб теряли сон и жизнь,
И, может, нынче в ней найти мы сможем это.

206.
Тетрадь моя полна раскрытых тайн вселенной.
Но как её раскрыть перед толпой надменной?
Да что они поймут, учёные мужи
С убогим разумом или с душой надменной?

207.
Два слова расскажу тебе, пока одни мы.
Есть много тайн. Вот — малая меж ними:
Любовь к тебе, кумир, я в землю унесу —
И снова из земли она меня поднимет.

208.
Да брось ты добывать богатства день и ночь:
При бегстве радости деньгами не помочь.
Ты радуйся вину, и локонам любимой,
И дням, которые вот-вот умчатся прочь.

209.
Мир создавался Богом для людей,
Вселенная твоя, мудрец, — владей!
Но нет!  Пока меня не обокрали,
Не властвую я, а ворую в ней.

210.
Вотще грустят сердца и трудятся умы:
За нас решают всё в глубинах вечной тьмы.
А мы умеем лишь печалиться друг другу,
Что поздно мы пришли, уходим — рано мы.

211.
Простившись поутру с туманным дивным сном,
Прохладу облако льёт в воздухе дневном.
И соловей, слетев к печальной жёлтой розе,
Советует: «Лечись рубиновым вином!»

212.
Кто в грешном мире не грешил?  Скажи мне!
Хоть кто-нибудь безгрешно жил?  Скажи мне!
Творю я зло, Ты воздаёшь мне злом.
Где ж разница?  Я не решил — скажи мне!

213.
Просвета в нищете давно не видел я.
Где радость бытия?  На жизнь в обиде я.
Раз бытие творишь Ты из небытия,
Так из небытия хотел бы выйти я!

214.
Творец снабдил меня бесценным кладом:
Любовью к пиале и к милым взглядам...
Я был покорен замыслу Его —
За что же Он меня пугает адом?

215.
К чему оплакивать летящие года?
Над роком следует смеяться иногда.
Подумай, если б время было неподвижно,
Ты даже бы не смог родиться никогда!

216.
Что пользы мне тужить?  Мир медленно пустеет.
Всё пожинает смерть, что наша смерть посеет.
Налей вина в бокал и в руку мне вложи,
А эта смерть пускай отнять его посмеет!

217.
Всемилостивым Ты, Господь, зовешься зря:
Изгнал Ты грешника, прощенья не даря.
Прощать покорного — какое ж милосердье?
А Ты во мне простить попробуй бунтаря!

218.
Вращение небес, мудрец, не торопи.
Раз неизбежна смерть, всё прочее — терпи.
Не всё ль тебе равно — в могиле сгнить прилежно
Иль быть растерзанным шакалам в степи?

219.
От слез спасенья в жизни не ищи ты.
Могильный кров — от всех невзгод защита.
Чем слёзы я утру?  Мою полу
Насквозь уж пропитали слёзы чьи-то.

220.
Не хочешь, чтобы жизнь была напрасной?
Боишься мёртвой скуки неотвязной?
Так наслаждайся, смейся, пей вино,
Тогда и назовёшь ты жизнь прекрасной!

221.
Мирские беды — это сгусток яда,
От коего вином спасаться надо.
Пока твой прах травою не порос,
Пей на траве, любуясь сенью сада.

222.
Обряды веры? — Нет, не верь пустым обманам,
Но щедрым к людям будь, внимателен к их ранам.
Всегда любви людей! — Тогда грехи твои
Я на себя беру. Несите же вина нам!

223.
Нет ночи, чтоб спокойно веки я смыкал,
Чтоб слёз моих поток в ладони не сбегал.
Пьянеть мне не дают об этом мире думы:
Смогу ль налить вина, когда склонён бокал?

224.
Поносишь честь мою ты всюду, чтобы
Я разделил с тобой отраву злобы.
Пускай ты прав, но вправе ли судить
Всё то, что честью стать тебе могло бы?

225.
Из рая дух сбежал. Смущён, насторожён,
Явился в гости он к тебе, нарушив сон.
Что ж мешкаешь?  Скорей вином его попотчуй!
«Благослови тебя Аллах!» — воскликнет он.

226.
Вернувшись, туча льёт потоки слёз.
Огнём горят в бокале слёзы лоз...
Когда взойдут над нашим прахом травы,
Кто разглядит на них слезинки рос?

227.
Во тьму грядущего со страхом смотришь ты,
Живёшь раздумиями, полными тщеты, —
Зачем?  Давным-давно расчерчены границы
И счастья нашего, и нашей нищеты.

228.
О, мне бы, как Творцу, над мирозданьем власть!
Не дал бы небу я у смертных радость красть.
Низвергнув небосвод, я запустил бы новый,
Чтоб людям честным жить и радоваться всласть!

229.
Мудрец!  В пыли играет мальчик зря.
Останови мальчонку, говоря:
«Будь осторожен, ты играешь прахом
Рук пахаря и грозных глаз царя!»

230.
Хочу вина, хочу чистейшего вина!
Под пенье флейты я пью жизнь свою до дна.
И в будущем мой прах, кувшином звонким ставший,
Наполните вином — и пейте допьяна!

231.
В наш неразумный век рассудок лишь во вред.
Судьба сама глупа — не в этом ли секрет?
Всё трезво рассудив, пропью я свой рассудок,
За что надеюсь быть судьбой глупцов согрет.

232.
Шепнула роза: «Я пришёл из мира снов,
Йусуфа древний прах, в цветке рождённый вновь...»
Спросил я: «Если ты Йусуф, то где примета?» —
«Примета:  на моей сорочке нежной кровь!»

233.
В трущобе с милой мы. Не видят нас невежды!
Свободны от тревог, свободны от надежды,
Свободны от всего!  В залоге за вино —
И сущность бытия, и души, и одежды...

234.
Всё сущее, друзья, — лишь плод воображенья,
И этому мудрец не знает возраженья.
Скорей, устав от дум, найдёт в бокале он
Святую суть свою — пустое отраженье!

235.
Отлил огромный мир Ты в тигле бытия
И отчеканил нас, насмешки не тая.
Смогу ль я изменить себя на этом слитке,
Когда таким, как есть, изображён там я?

236.
За старое вино плачу я царством новым!
Я предпочёл вино всем жизненным основам.
Зачем вы тянетесь к коронам и венцам,
Зачем богатства вам, когда вино дано вам?!

237.
Ты знаешь, почему вслед гаснущим планетам
Так жалобно петух кричит перед рассветом?
Покинула нас ночь, короче стала жизнь...
Об этом он кричит — а ты забыл об этом.

238.
Среди глупцов, себя сумевших возомнить
Собраньем мудрецов, понявших жизни нить, —
Ты будь ослом, не то они в ослином раже
Тебя же в глупости сумеют обвинить.

239.
Подобно мне, кувшин влюблённым был,
Красой любимой ослеплён он был.
А ручка некогда была рукою,
Ласкавшей ту, кем так пленён он был.

240.
Любовь меня зовёт к кумирам молодым,
Рука берёт бокал с напитком золотым...
Я от всего возьму чуть-чуть, пока всё это
Не стало прахом и не унеслось, как дым.

241.
Хайям!  Плетёшься пьяным с пира — будь доволен.
Тебя ласкает смех кумира — будь доволен.
Представь, что нет тебя, и так как ты пока
Безвредно дышишь ядом мира — будь доволен!

242.
Не жди, пока тебя судьба швырнёт за дверь.
Прочь «завтра» и «вчера», живи одним «теперь»!
Пей, веселись и трать, что сможешь ты растратить:
В тот мир и зёрнышка ты не возьмешь, поверь!

243.
Люди веселье, смех друзей люби!
Займи престол веселья и любви!
У Бога ты допросишься ли счастья?
А счастье мимо нас летит — лови!

244.
Приснился мне мудрец, промолвивший: «Прости,
Но сможет ли во сне блаженство расцвести?
Подобен смерти сон. Проснись, чудак, немедля!
Успеешь ты века в сне мёртвом провести».

245.
Про жребий что гадать:  он будет плох иль нет?
Заметен будешь ты в кругу эпох иль нет?
Вином наполни свой хрустальный кубок, ибо
Не знаешь, выдохнешь ты этот вздох иль нет.

246.
О Боже, отвори свои амбары мне,
Насыть меня, Господь, хотя бы в пьяном сне,
Держи меня всегда в беспамятстве и хмеле,
Чтоб груз моих забот тонул в твоем вине.

247.
Любые и тюльпан, и розу средь ветвей
Взрастила, напоив, кровь шахов и царей.
А где бы на земле ни расцвела фиалка,
Я вижу родинку красивой девы в ней.

248.
Когда в лучах зари растают облака,
Пусть пиалу вина возьмёт твоя рука.
Вот люди говорят, вино уж очень горько,
А значит — истинно:  ведь истина — горька!

249.
Чем на сердце хранить обид печать,
Не лучше ль книгу радости читать,
И пить вино, и сердце смехом тешить,
А дней в остатке жизни — не читать?

250.
Дары судьбы опасности таят.
Меч рока остра. Недаром говорят,
Что коль халву судьба тебе подарит,
Не смей глотать:  в неё замешен яд.

251.
Что в этом мире, кроме двух дверей?
В одну вошёл — к другой беги скорей!
Кто счастлив здесь?  Кто вовсе не родился!
Кто жизни рад?  Кто вовсе не был в ней!

252.
О, Господи, прости погрязшего во зле,
Прости несчастнейшее сердце на земле,
Прости несущие меня в трущобы ноги
И сжалься над рукой, влекомой к пиале!

253.
Глупцы клянут судьбу, миг жизни проглядев.
А ты люби вино, люби нарядных дев!
Смотри, мы все спешим примерить цепи смерти,
Которые не снять, хотя бы раз надев.

254.
О, ты, кого ведёт к наживе власть планет,
Беда тебе!  Забыл во власти жадных лет,
Во власти алчности, во властной жажде власти,
Что скоро ты уйдёшь, и что возврата нет!

255.
Пылинка каждая (я от тебя не скрою)
Была сияньем глаз, смущавших мир красою.
Будь осторожнее, с лица смывая пыль,
Которая была прекрасною красою.

256.
Коль пьёт батрак — в кувшине слышен стон
Останков царских, погружённых в сон.
А если чашу пьяница целует —
Красавицу в уста целует он!

257.
Лихой судьбе назло живи счастливо ты —
Среди насилия, в тисках любой беды,
И будь велик душой, хотя в основе тела —
Пыль, ветер, искорка да капелька воды.

258.
Всё тягостнее жизнь. Покоя нет и нет.
И безотраден сон, и скуден мой обед.
Хвала Творцу, Он нам открыл источник вечный —
Неиссякаемый источник наших бед.

259.
Беги, беги:  невзгоды мчатся вслед!
Мечтал ли ты бежать дорогой бед?
Твой путь земной давным-давно намечен.
Беги!  Тебе иной дороги нет!

260.
Коль странствовать не будешь — всё напрасно.
Коль сердце не разбудишь — всё напрасно.
Зачем жалеть себя?  Пока в любви
Себя не позабудешь — всё напрасно.

261.
Весну внесёшь ты в дом какой-нибудь приметой.
Я буду пить вино, твоей весной согретый...
А гурии в раю, виденья адских мук,
Всё — сказки, чтобы мы боялись жизни этой.

262.
Мудрец, и в радости, и ожиданье горя
Все тайны сердца прячь, морей примеру вторя.
Недаром жемчуг зарождается, когда
Слезинкой в раковине скрыта тайна моря.

263.
Я мог гордиться трудным подвигом познанья
Всех грозных тайн — почти что всех. О них без сна я
Упорно семьдесят два года размышлял,
И стало ясно мне:  я ничего не знаю.

264.
Я малое зерно надежды берегу.
Но не взойдёт оно, ручаться я могу.
Дом опустеет наш... И сад густой зачахнет...
А что останется — достанется врагу.

265.
Философом зовут меня, но не по праву.
Свидетелем Господь, клеветники не правы.
Уж если я пришёл сюда, в обитель слёз,
То что такое я, — я разумею здраво.

266.
Оковы бытия на мне и день, и ночь.
Их неумолчный лязг мне выносить невмочь.
Учился у судьбы я долго, но и ныне
Ни миру, ни себе я не могу помочь.

267.
Скрыть солнце розами, увы, я не умею,
О таинствах судьбы поведать я не смею.
Из моря мыслей я жемчужину извлёк,
Сверлить её — боюсь. Как обращаться с нею?

268.
Мы — плечи радости и плеть для гордых плеч;
Нам — с гордой славой встать;  в позорном рабстве лечь;
Мы сгорблены нуждой и выпрямлены счастьем;
Как зеркало, тусклы, — и блещем, словно меч.

269.
Не пью не потому, что не на что купить,
Не потому, что я желаю трезвым быть.
Обычно пью вино, когда ищу веселья.
Но если в сердце ты — зачем теперь мне пить?

270.
Вот некто закричит, безвестный: «Это — я!»
Богатствами бренчит, как песней: «Это — я!»
Но чуть он жизни рад, пошли на лад делишки,
Как нежно шепчет смерть из бездны: «Это — я!»

271.
Прощайте!  Здесь живое жить не смеет,
Само дыханье смысла не имеет...
Пусть радуется смерти моей тот,
Кто сам от смерти увильнуть сумеет.

272.
Ты вправе отдыхать, не ведая забот:
От дум бесплодных нас избавил небосвод.
Не так ли?  Без тебя ещё вчера решили,
Что в будущем тебя погубит иль спасёт.

273.
Как мне с кувшином быть?  Я не могу дождаться,
Чтоб он хотя б устал ворчать и обижаться:
«Я шахом был. Я пил из золота... Теперь
Пред каждым пьяницей обязан унижаться!»

274.
Одно звено ищу в цепочке длинных дней:
Своей судьбы конец найти надеюсь в ней.
Твердят о затхлости тюрьмы всемирной люди...
Но где же дверь, где дверь отсюда в мир теней?!

275.
О, небо!  Было б справедливым ты —
Не проклинали б мы свои мечты.
Будь справедливость — разве б наши души
Стыдились откровенной наготы?

276.
Проплыло над тобой уже немало лет.
Но где в речах твоих суждений мудрых след?
Вот — дева и вино. Свой рай создать попробуй:
Ведь ты не знаешь, в рай ты попадёшь иль нет.

277.
Начала бытия мы ищем неустанно.
Но чья жемчужина раскрытья этой тайны?
Все говорят о ней, что выгодней сказать,
Но истина молчит. Слова людей — случайны.

278.
В твоей красе, кумир, — конец любым кручинам!
Неси кувшин вина, и выпить разреши нам.
Мы пьём за красоту!.. Когда же смерть придёт,
Клянусь, я породнюсь с поившим нас кувшином!

279.
Одни войдут — другим исчезнуть суждено...
Как в этой цепи тайн понять хотя б звено?
Из таинств бытия мы только то постигли,
Что бытие — черпак, которым льют вино.

280.
Тебе ни в чём отказа в жизни нет,
А мне спасенья нет от разных бед.
Злорадствуешь?  Но вдруг всё это завтра
Изменится вращением планет?

281.
Душой свободен, кто невзгоды перенёс, —
Родится жемчуг из пленённых морем слёз.
Ты разорён судьбой?  В обмен получишь мудрость.
Воды в бокале нет?  Наполни соком лоз!

282.
От чёрной бездны праха до путей планет
Все тайны мирозданья я извлёк на свет,
Мечом рассудка разрубил узлы тугие, —
Все, но не узел смерти. Здесь решенья нет.

283.
Когда в бессмертие зовут тебя надежды,
Но душу душит жизнь, как тесные одежды, —
Пора идти. Покинь своих телес шатёр
И негою его себя уже не тешь ты.

284.
Оплёван я судьбой. Не вижу смысла в том,
Чего за долгий век достиг большим трудом.
Душа уходит... Я спросил: «Ты умираешь?» —
«Что делать, раз истлел и рушится мой дом».

285.
Когда-то не нужна тебе была еда,
Но неизвестный рок призвал тебя сюда.
Скорее ешь и пей:  всё у тебя отнимут,
Чтоб стал ты вновь таким, каким ты был всегда.

286.
Пустынным ветром стать всё вновь обречено,
Распада избежать вселенной не дано.
А потому считай, что всё уже исчезло,
Чего же в мире нет — считай, что есть оно!

287.
Ещё никто на рок не поднимал руки;
От голода, хоть сыт, плывут в глазах круги.
А ты гордишься, что тебя ещё не съели?
Немного подожди — съедят тебя враги.

288.
Могуществом Творца всё двойственно на свете:
Поможет Он врагу — твой прах развеет ветер.
Прикладываться к фляге грешно, говорят.
Но тыквы вместо фляг кто сотворил, ответьте?

289.
Пусть у тебя одна лепешка на два дня,
В кувшине треснувшем вода едва видна,
Не подчиняйся тем, кто низок и ничтожен,
Хотя жратва и власть судьбою им дана.

290.
Смотри, коль ты не слеп:  в могильной яме
Смятенья полный мир лежит под нами.
В земле — вельможи, шахи и вожди...
Весь этот мир растоптан муравьями.

291.
Как перед подлецом ты можешь спину гнуть,
Как муха жадная, к объедкам сердцем льнуть?
Старайся голодать без жалоб и подачек,
Чем совесть милостыней сытной обмануть!

292.
Голодный сокол — я, мне дан свободный взлёт,
Ты — шут, накормленный тем, кто в тебя плюёт.
Пусть ем я скудный хлеб, да презираю трусов,
Кто, пачкаясь, кисель людей презренных пьёт.

293.
Одни за верой истинной идут.
Других пути познания ведут.
Но я боюсь, раздастся глас однажды:
«Не там путь настоящий и не тут!»
 

ПРИМЕЧАНИЯ

НА ПОДСТУПАХ К СОНЕТУ
Эта серия стихов, где я учусь писать сонеты, интересна прежде всего ходом от «шекспировской» к «итальянской» форме. В основном она приходится на сибирский период, лишь несколько завершающих сонетов созданы в Москве. Много позже я понял (и даже теоретически обосновал), что именно «шекспировская» форма сонета органически свойственна русскому языку, русской поэзии. Однако венки сонетов я признаю только в «итальянской» форме, и потому благодарен этому длительному процессу самообучения. Некоторые сонеты не то чтобы требуют, но достойны комментария.
I — удостоилось похвалы В. Ерохина, только потому я и стал писать следующие сонеты.
XI и XIV — адресованы Надежде Солнцевой.
XVII — чем не предсказание СПИДа?
XXII — «Смысл улиц растерялся в перекрёстках...» — единственная строчка, которую я смог написать в горах, когда отправился туда в одиночку. XXIV — Иногда бдительная цензурная система так себя подводила!.. В иркутской областной комсомольской газете «Советская молодежь» в отделе поэзии работал мой друг. И вот — воскресная литературная страница целиком зарублена цензором!
Дело в том, что редактор (Ханбеков) заполнил ее фрагментом из пьесы «Старший брат» молодого, весьма подозрительного для верхов драматурга Вампилова. В итоге полностью пустая полоса!.. Ханбеков в панике: «Доставайте из столов свои заначки!» — вот так и попал в печать этот сонет. Газета должна выходить вовремя, поэтому такое авральное заполнение уже проскакивает мимо цензуры — чисто под партийную ответственность редактора.
Потом секретарь обкома комсомола звонил Ханбекову: «Что вы там какого-то Голубева печатаете? Выходит, он — будущий гений, а мы, получается, узколобые?!» Но поскольку обком партии не отреагировал, всем сошло с рук. XXXVI — это из 2-й попытки написать венок сонетов. L и LI — из 3-й попытки написать венок.

ТРИНАДЦАТЬ ДЬЯВОЛЬСКИХ СОНЕТОВ

Шутка: эти стихи содержат по 13 строк, но написаны так, чтобы слушателю они казались обычными 14-строчными сонетами. Сюжетный изыск в том, что мой день рождения (17 ноября) никак в нашем северном полушарии не может совпасть с «весенним наважденьем».

ПОЭМА ТРЕВОГИ

Эта поэма посвящена Валерию Ерохину и истории его любви. Уехал в Москву. Писем нет. Невеста и друзья в тревоге... Вдруг — послание от его бывшего соученика: Валера болен, чуть ли не туберкулезом, чуть ли не при смерти... Оказалось всё не так страшно. Как завершение этой истории — маленькое событие в Ангарске. Её (невесты) весьма спортивная мама, вернувшись из какого-то похода, застаёт дома вечеринку, охотно к ней присоединяется, и, только когда гости разошлись, вдруг обнаруживает, что присутствовала на свадьбе собственной дочери...

ПОЭМА О ДРЕВНЕМ СЛОВЕ

Неудачное произведение, слишком дидактическое и фальшивое в исторических деталях. Но все-таки в нем есть несколько достойных внимания строк...

ОМАР ХАЙЯМ. РУБАЙЯТ

Это — мой первый вариант перевода четверостиший Хайяма. Собственно, это не перевод, а стихотворное переложение неточных подстрочников из академического издания 1959 года. Только намного позже я приобщился к средневековым рукописям и по возможности освоил фарси. В итоговом, изданном через 36 лет переводе, содержащем более 1300 четверостиший, от этого первого перевода, кажется, осталось всего лишь одно рубаи. Однако я привожу здесь этот перевод — прежде всего потому, что эти тексты оказали заметное влияние на мое творчество тех лет. И потому, что они полюбились моему другу Игорю Попову. И, плюс к тому, эти первоначальные переводы заведомо лучше тех, которые появляются сейчас: всяких Мунгалинского, Грищенкова, Сусловой и им подобным — кстати, выполненных в основном по тем подстрочникам.

!

Друзья!   Взгляните также и сюда,
возможно вам будет интересно.