сайт посвящён творческому наследию
Игоря Андреевича Голубева
и призван привлечь ваше внимание к творчеству этого выдающегося поэта
голубев

!

Друзья!   - Реклама в наши дни создаётся на основе анализа лично ваших поисковых запросов.
Поэтому просто считайте что это обращается, взывает и вопиёт к вам самоя ваша совесть!


место для рекламного блока

КРИК ДЕРЕВЬЕВ

(Cтихи, том 4) КРИК ДЕРЕВЬЕВ



Атомный ветер 
волосы треплет. 
Шепчешь испуганно: 
«Счастлива я!» 
Слушаем мы 
последние трели 
задыхающегося соловья. 









В этих строчках, в забытом хламе, 
     всё по-детски, не так, не то... 
       Но когда в них ворвётся пламя,
              их уже не прочтёт никто.


 


*   *   * 
Ловлю и ловлю синицу в небе, 
ловлю синицу... 
И вроде не сплю, а снится небо, 
ловлю синицу.  

Зачем — не пойму, когда — не знаю, 
нашло такое, 
и душно в дому, и я не знаю, 
ловить — доколе.

Года и пути — всё низом, низом,
никак не взвиться,
руками тянусь и за карнизом
ловлю синицу.

Тянусь — не дышу.  И со скамеек
глядят старухи,
как я подношу к глазам, немея,
пустые руки.

Который уж час, который полдень
ловлю синицу.
Друзья, не до вас.  Поймите, болен:
ловлю синицу...

 




ПРОЛОГ  

 СКРИПКА СОЛО (первая мелодия) 
Мне суждены полсотни жизней. 
Но лишь в какой-нибудь одной 
меня осветит неожиданно 
твоё далёкое окно.  

И я, впервые ослеплённый, 
увижу счастье бытия,
когда вспорхнёт с твоей ладони
вся философия моя.

Иное небо над тобою.
Пока не узнанная, ты
проходишь дальнею судьбою,
минуя сети суеты.

Готовые на всё ответы
давай оставим старикам:
самостоятельно отведаем,
поверим собственным рукам.

В преподносимых нам законах,
как цепенеющий ручей,
пугает мёртвая законченность
и повторяемость вещей.

Нам горьких слов наговорили,
не замечая одного:
собой-то мы не повторили
из миллиардов никого!

Так и закат — неповторяем.
Так и рассвет — неповторим.
Мы не находим, мы теряем,
когда о сходствах говорим.

Названья знаем, но не ценим мы:
в них каждый образ нищ и сир.
Слова мазками одноцветными
стремятся перекрасить мир,

авторитетом забивают
находки детского ума...
Несчастны те, кто забывают,
в календаре прочтя:  «Зима», —

как правота декабрьской стужи 
опровергается теплом, 
и каплет ночью с крыш простуженных, 
что в лужи за день не стекло,  

и, словно бы весной увенчаны, 
поют на стыке двух погод 
синицы солнечно и взвинченно,
забыв, что нынче — Новый год.

Вот это — светлая забывчивость!
Природа, слов ломая наст,
не чтить ненужные обычаи
неосторожно учит нас.

И пусть нечаянно, но верно,
и пусть отчаянно и вдруг
средь ночи солнце, встав над вереском,
пересечёт Полярный круг

и, повторяя сказку древнюю,
омыв полмира бирюзой,
себя над сонными деревнями
прольёт особенной росой.

Вот потому и говорится,
что в мире солнца и зарниц
хотя всему даны границы —
не надо признавать границ!

...А между нами, в беспокойстве
привычных праздников и дел,
лежит граница незнакомства —
пока не пройденный предел.

Пойду, распахивая двери
закатов, вставших на пути:
нельзя тебе — не мне поверить,
нельзя мне — не тебя найти.

В котомке вечности хранится
нам посвящённая весна,
взлетит освобождённой птицей
однажды вечером она

и все земные расстоянья,
фонарь вдали, звезду вблизи
прозрачным радужным сияньем
для нас одних преобразит.

И звон серебряной черёмухи 
влетит рассветной вестью в дом, 
и у запруды чёрный омут
плеснёт русалочьим хвостом,

и скромный скверик, лесом ставший,
заманит к бабушке-Яге,
и будет сказочно и страшно,
как заблудившимся в тайге.

И на завалинке замшелой,
чураясь чёрного кота,
заглянешь ты, ещё несмело,
за предстоящие года...

Но леденящий дар пророчества
отвергнем мы как жуть и хлам,
когда из сумрака захочется
вернуться к жизни и стихам.

И вновь закружится над крышами
заждавшаяся тишина,
укрыть заботливыми крыльями
нас постарается она —

весна, пока не поступившая
ко дню, к минуте, к рубежу,
когда ты мне — меня опишешь,
тебе — тебя я расскажу.

И мы в тот вечер убедимся:
весна действительно добра —
обрадует тебя единственным
букетом, всё в него собрав,

от алых парусов над пирсом
до хмурой воркотни родни,
от мёртвой мудрости папирусов
до дождика за воротник.

...Вчера мне пела Скрипка соло
о тайном — значит, и о том,
как ласково искрится солнце,
сойдя в прозрачную ладонь;

ты с ним войдёшь и объяснишь мне
всё, что увидишь и найдёшь.
Зачем же мне 
            полсотни 
                    жизней,
когда ты — в первую войдёшь.

27.12.1963 – ...
 





ЧАСТЬ ПЕРВАЯ   


*   *   * 
Прощайте, родные, 
хоть боязно с вами прощаться! 
«Где будешь отныне?» — 
да где-нибудь — в поисках счастья.

Вернусь я не скоро,
писать я вам буду не часто:
года — метеоры,
свистящие в поисках счастья.

О, Жизнь, разреши мне
умчаться,
              и мчаться,
              и мчаться...
Составы, машины
даны мне для поисков счастья.

На полке вагонной
за сутками сутки качаться.
«Догоним!  Догоним!» —
бормочут колёса о счастье.

Просветом оконным
рассветы, как воздух, сочатся.
«Догоним!  Догоним!» —
пророчат колёса о счастье.

Вращаться колёсам,
планете бессонно вращаться,
стучать по откосам
про счастье,
            про счастье,
            про счастье...

06.08.1965



*   *   *

Урал, Урал... Какие ж это горы?
Ты потерял своё лицо, старик.
Тебя стирали хвойные просторы,
лавин и рек смиряя грозный рык.

И слышать, представляю, как обидно
от пассажиров дальних поездов,
что лишь на карте горы здесь и видно,
а так — холмы с мельканием лесов.

Лежит Урал, растерзанный заводами,
со шрамами электропередач...
А по ночам соседствует со звёздами
опутавший хребты его кедрач.

Лежит Урал — не стонет и не плачет.
Молчит он, чтоб не догадался ты,
что под землёй, как молодость, он прячет
огромные, отвесные хребты.

17.05.1965


 *   *   * 
Как деревья кричат, 
когда мимо несётся состав, 
как деревья кричат, 
когда в окнах колышутся головы!..  

Громыханьем колёс 
искалечен в них каждый сустав, 
плеть оконных полос обжигает, 
как жидкое олово.

И когда, дверь открыв,
ты стоишь и в деревья глядишь,
когда ночь — как обрыв,
когда мир под вагоном качается, —

их измученный крик
расшвыряет души твоей тишь,
и тогда изнутри
не кончается он, не кончается...

09.07.1965

* * *

Куда вела меня дорога — к давно угаданным глазам?
О чём гудели мне отроги — о том, что я увижу сам?
И оказались рельсы — нитью к непостижимому открытью...
Но что сумею сохранить я, не доверяя чудесам?
Причуда? Ясно же, причуда — чураться чар, бояться чуда,
и я смотреть пытаюсь чуждо, но всё понятно по глазам.
Мои глаза неизлечимы, и голоса — неразличимы,
и мне бы взгляд направить мимо... Блаженство с мукой пополам!

31.05.1965

           *   *   * 
           
            О, Боже, 
        которого нет, 
    которого, кажется, нет, 
  которого всё-таки нет, —
воскресни, услышь!

Мольбою свой жар утолить,
хоть чуточку боль умалить —
кого же, кого мне молить? —
воскресни, услышь!

Любовью подъятый на крест,
закутанный в саван небес,
коль Ты до сих пор не воскрес, —
воскресни, услышь!

В безумии каждого дня
 твержу я Твои имена,
моля, проклиная, маня:
   о, ради её и меня
воскресни, услышь!

14.07.1965



*   *   *

...Теперь, захваченный теченьем
           восторженно-безумных дней,
я растерялся пред стеченьем
           запрета с жаждой дум о ней.

В какую маску облаченье,
          какое жалкое леченье
подобьем самообличенья
          помочь могло бы мне полней?

В опаске взглядом вдруг обидеть,
          в попытках видеть как не видеть —
жестокий страх внезапно выдать,
          что жажда видеть — всё сильней.

И я слежу в оцепененье,
          в своём бесценном опьяненье,
как этой болью наполненье
          за часом час — больней, больней...

31.05.1965



*   *   *

Оставьте, не надо,
не надо усиливать звук...
Такая соната
не может зависеть от рук,

от наших желаний,
когда к небесам голубым
восходит посланье
земных и подземных глубин.

Как ленточка света,
пугается застящих рук
от Бога к поэту
протянутый ниточкой звук.

Мой Бог беспощадно
наивен, как сказочный джинн.
Зачем обещать мне
какую-то новую жизнь?

Грядущее — смутно.
Но нынче —  о, если б Ты смог
вот в эту минуту
навеки замкнуть меня, Бог!..

25.05.1965



ВЛАДЕНЬЕ ВЕСНОЮ

Леса наводненьем   клубились над нашей весной,
когда на владенье  весною нас ветви венчали;
когда мы смеялись, не зная об этом вначале;
когда изменяли 	   по-княжески вечер лесной.

Клубились леса,    подступая к подъездам, балконам,
и их голоса 	   будоражили спящих людей.
Плясали леса 	   на асфальте ночных площадей,
бросались леса 	   под колёса трамвайным вагонам.

Мы вызвали это,    не тратя ни знаков, ни слов,
мы были и сами 	   подобны лесному цветенью,
мы были с лесами   в ту ночь городского смятенья,
когда до рассвета  язвил его свист соловьёв.

21.07.1965



*   *   *

Снизу беседа
попутчиков слышится.
Сверху — сквозняк.
И страница колышется.
Тёмное небо
и чёрные сосны.
Спорят колёса:
«Поздно?  Не поздно?»
Поздно?  Конечно,
пора уж и спать.
Сутки в дороге —
как не устать?
Или — не поздно?
Верно, не поздно
выглянуть:  небо
над рельсами звёздно.
Эти же звёзды
сейчас над тобою —
общие звёзды
над общей судьбою.
Если идёшь ты
по нашему саду,
наши
в созвездиях
встретятся взгляды.
Ты бы к роялю
щекою прильнула:
что там, за далью
ритмичного гула?
Многоголосый
ветер донёс
цокот колёс,
цокот колёс.

08.07.1965



МЕЖДУГОРОДНИЙ

Над Сибирью бушует ливень,
ураганом деревья гнёт,
и звенят телефонные линии
на пределе тревожных нот.
Всё готово смешаться с прахом...
Этой ночью город от страха
не заснёт.

Ураган!.. До чего же трудно
под напор его, свист и вой
удержать телефонную трубку,
ощутимый в ней пульс живой,
и далёкий, бескрайне спокойный,
в урагане странно спокойный
голос
твой.

Что я мог сказать на прощанье? —
как твой голос во мне дышал?
Как деревья в ночи трещали,
когда ветер с них кроны рвал?
Как взвивался, тебя минуя,
над Сибирью и надо мною
шквал?..

Я молчу... А деревья стонут,
и потоки планету гнут.
Я молчу... Мои мысли тонут,
всплески бури их рвут и мнут...
Ураган, не бушуй, прошу! —
я любимой скажу... скажу...
Но окончились пять минут.

01.08.1965



ПРОЩАНЬЕ С АНГАРОЙ

На мосту прохладно и солнечно.
Далеко-далеко внизу
зеленеет вода весёлая...
Как её с собой унесу?

Я не здешний — с далёкой, гордой
и величественной Невы.
Почему ж мне сверканье дорого
этой 
      зелени, синевы?
Ты струишься, святую силу
в каждой капле воды храня.
Да, Нева моё детство вспоила,
ты — 
        воспитывала меня.
Ты учила, вне лжи и робости,
когда жизнью во мне текла,
необузданности, суровости,
тайне скрытого в них тепла.
Я не бился с твоими порогами,
но твой шторм бушевал во мне,
но в любой нелёгкой дороге
ты несла меня на волне,
на ладони там проносила,
где ждала под водой скала,
наделяла внезапной силой,
всё стремительнее несла...
Ты сегодня спокойна, солнечна.
Чуть колеблется блеск рябой.
На тебе — рыболовы сонные,
чайки редкие — над тобой.

Ангара, прощай и прости меня,
вот моя — на счастье — рука.
А меня за далями синими
ожидает 
            Москва-река.
Ты взмахнёшь голубою лентой,
а меня унесёт состав...
Но в любом уголке планеты —
не оставь меня,
не оставь!
Если вдруг тяжело мне станет,
будет болью душа полна,
пусть меня теченьем достанет —
и поддержит твоя волна.

01.08.1965



ДОБРОТА

Утопая в листве,
нас несёт осторожно сквозь лето
на ладони своей
освещённая небом планета.

Паутины границ
не нужны ей, почти не известны.
Путник падает ниц
перед этим подобием бездны.

И, забыв про своё,
человек из любого народа
жадно молит её:
«Охрани и помилуй, природа!»

Боль обид, неудач,
придавившую сердце усталость
от природы не прячь,
чтобы мрака в душе не осталось.

И тогда из тайги,
или с гор
    с облаками и ланями,
        иль из джунглей
            с лианами,
               с полумраком
                  оранжево-серым
ты вернёшься с тугим,
словно заново слепленным сердцем.

Что любая беда,
если боль навсегда
   под корнями берёз,
      под покровами рос,
         в тайных склепах планеты
безвозвратно, надёжно зарыта?
Что любая беда,
коль теперь навсегда
      от угрюмости сердце закрыто, —
но открыто оно,
так по-детски открыто оно,
словно в сказку окно,
для хорошего в жизни открыто.

Мы в любви так слабы,
так беспомощны в этой науке —
вот и ждём от судьбы
только боли разлук,
    только боли от стиснутых рук,
      только долгой, как пасмурность осенью,
муки.

...Как могли мы забыть?
У природы — святые заветы.
Обучая любить
доброту, и людей, и рассветы,
в облаках и листве
осторожно несёт нас сквозь лето
на ладони своей
освещённая жизнью планета.

10.07.1965



ПОЙДЕМ В СКАЗКУ !

Не туда, где королевские хоромы
и царевен странная печаль,
не туда, где ведьмы лешего хоронят,
а в иную сказочную даль.

Впрочем, это далеко, мой друг, не очень —
дымку горизонта перейти...
Сны, по-птичьи распевающие ночью,
собирай в корзину по пути.

Если хочешь, подойдём с тобой к закату:
посмотри, как ярок он вблизи!
Купол неба метеорами раскатан —
хоть садись на небо да скользи.

Звёзды мигом загудят, как осы, мимо,
да одна вопьётся, как оса...
Больно, очень? 
          «Да совсем не больно, милый».
Но смотри ж — коварны небеса!

Хоть однажды ты в руках держала тучу?
В четверть неба тучу расстелю
и на туче напишу как можно лучше,
посмотри: «А я тебя люблю!»

Это сказка, где живёт народ хороший,
без замков, вражды и лживых слов;
как на зорьке белоснежную порошу,
там не топчут первую любовь.

Не увидишь ни больных, ни оскорблённых,
ни жестоких казней и смертей:
там по письмам сказочно влюбленных
учат 
    первой грамоте 
                  детей.

И весна там никогда не убывала,
в дым сирени пряча каждый дом...
Хоть однажды ты в таких краях бывала?
Нет?
Ну, собралась уже?
Идём.

15.07.1965



*   *   *

Бормочет сад по-марсиански,
в нём от черёмухи светло;
да брызжет светом, как морзянкой,
звезды янтарное стекло.

Текут столетья и созвездья,
течёт неспешный разговор...
Лучи по листьям лип развесив,
луна вплывает в общий хор.

По ветру облачком развеяв
на лысом темечке вихор
и от смущенья розовея,
она встревает в разговор.

Как будто лишь её и ждали!
Но, болтовне пустой не рад,
луну, не выдержав, ужалит
шипом ограды старый сад.

В беседу неземных селений
и наших тихих голосов,
в неторопливый скрип Вселенной
вплетётся тиканье часов.

Заметив узкий, словно в призме,
стволами стиснутый просвет,
ты мне покажешь с укоризной
на неожиданный рассвет.

30–31.08.1965



*   *   *

Скоро кончится бабье лето,
как напевный финал балета,
хороводом дикарской грации
меж закатов, как декораций.

До того, как опустят занавес
и багрово листва истлеет,
весь балет повторить бы заново —
да уже не осталось лета.

Запылают огнём хоромы
беззащитных лугов и леса,
и, прервав балет, похоронно
зазвучит осенняя месса...

Но с каким-то прекрасным умыслом
коромысло радуги вынеслось
прямо в зрительный зал, как русло
для реальных красок и вымысла:

пусть увидим в акте последнем,
как сюжеты жизнь изменяет,
как сливается лето с летом,
в кучу простыни зим сминая!

Мы не судим артистов строго,
боль их трепетная близка нам.
Неуместны слёзы восторга
и запретны рукоплесканья.

30.08.1965



ДО СВИДАНИЯ!..

Удаляется свет;
удивляется вечер свежести

человеческих глаз
и берёзовых рощ многогласию.

Озирается он
на озёра, почти полусонные,

где не скрипнет весло
и где ветки черёмух не сломаны.

Начинает звезда
над домами свое восстание

и залётную весть,
как салют, запускает в созвездия:

весть о том, как сейчас
переливами взглядов мы счастливы,

а зелёную ночь
оставляем скучать в одиночестве.

Фонари, тополя,
и леса с голубыми полянами,

и, с костром пополам,
соловьиных созвездий пылание,

и листвы суета,
и озёрная, с тиной и тайнами

озорная вода —
до утра, до зари, до свидания!

20.03.1966



*   *   *

Наша ночь. Часы остановлю,
пусть и время отдохнёт от них.
В полумгле глаза твои ловлю.
Никого — и мы теперь одни.

Время расползлось, как светляки,
и ничто не расколышет ночь.
В светлый силуэт твоей руки
опустить глаза разрешено.

Спят часы, пусты оковы их.
Но рассвет разброд минут уймёт,
вновь сольёт теченье дней твоих
и летосчисление моё.

20.04.1966



*   *   *

Твои волосы мне — шатёр,
твои губы — в шатре костёр...
В небесах оплывают свечи,
за балкон уплывают ночи.

Превращается твой мир
в тот один голубой миг,
когда путы Господни порваны,
когда мы на земле — первые.

04.08.1966



ПОЭТЕССЕ

      Ручей-водонос
невидимкой в бору;
      разбужено озеро
им поутру.

      Качнуло вдали,
как звезду в пустоте,
      тяжёлую лилию
в тихой воде.

      А ты ещё спи
(по воде — не пройти),
      страницы исписаны —
           утром прочти.

      Что было в тебе
отголосками слов?
      Доплыть бы до берега —
          сном унесло...

      И только слова,
на бумаге дрожа,
      рассветом сливаются
         в росчерк стрижа.

     Ручей в том лесу
коль не твой, то ничей.
     Звенит голос утренний,
         синий ручей.

      Бумага молчит,
и слова голубы,
      ещё не прочитаны —
          не погуби,

     пойми, что они,
словно тени ветвей,
     не мыслью пронизаны —
         сутью твоей.

20.03.1966



*   *   *

Ты шутя рисовала это...
Я уйду в твою акварель,
в джунгли, тронутые рассветом,
просыпающиеся, 
             как апрель.

Нач. 1966



*   *   *

Твоим глазам в весеннем полусне,
твоим слезам по неудачным строкам,
твоим лесам с коротким дачным сроком,
твоим ресницам с тенью на стене,

твоим озёрам с тайнами на дне,
твоим певуньям и твоим пророкам,
за словом, за рассветом, за порогом
не различимым ни тебе, ни мне,

твоим сугробам и твоим ручьям,
твоим объятьям и твоим речам,
позавчерашней туче грозовой,
вчерашней полупасмурной тоске,
сегодняшнему солнцу на песке —
как жертвоприношение: «Я — твой!»

07.07.1966



НА СТЫКЕ ВСЕХ ЗЕМНЫХ ДОРОГ
(Из попытки написать Корону сонетов)

1

Луга светились половодьем рос —
туман вдали окутывало тьмою.
Дышало утро широтой земною —
как стражник, дуб у поворота врос.

Звенящий день с его голубизною
ворвался в ночь, в наплывы жутких грёз...
Сквозь будущее зримый нам мороз
был продолженьем нынешнего зноя.

Не помни схороненное в земле;
не думай о приблизившемся зле —
мы от прозренья хмурого устали.

Вскрывая жизни светлые пласты,
чтоб солнечность во всём встречала ты,
тебя встречая, распахнулись дали.

4

В предчувствии неосторожных гроз
боимся мы за некий час грядущий,
Неясным содержанием гнетущий,
как в пытке кем-то заданный вопрос.

Мерещатся нам огненные тучи,
развалин дымных бесконечный кросс,
двадцатый век, вдруг лопнувший, как трос,
хлестнувший кровью по толпе бегущей.

Большого смысла в этом страхе нет:
мы принимаем за пожар — рассвет;
рожденье, словно смерть, для нас печально...

...Грядущий час вошёл в тебя, как сон.
Над страхами людей смеётся он,
тебе лишь посвящённый изначально.

5

Тебе лишь посвящённый изначально,
не признавал наш мир иных владык,
молился безднам — молод, сед и дик, —
листвой осенней облетал печально.

Хлестал по небу возмущённый крик
лесов твоих, растерзанных печами,
когда твой мир безумно жгли ночами,
провалы ртов и глаз рукой закрыв.

Качались мимо окон балахоны,
зеваки громоздились на балконы,
когда, сгибаясь, крест всемирный нёс

безвестный некто, чинно осуждённый...
Вскормлённый пеплом, кровью обожжённый,
твой мир, как тополь, зеленея, рос.

8

Озёра отраженьем отвечали
движенью растворяющихся туч.
На осыпях вздохнувших тихо круч
потоки, истощившись, отзвучали.

Всей желтизной пробивший воду луч
едва ли ожидал найти, едва ли
в глуби холодной, как в пустом подвале,
песком кипящий родниковый ключ.

Но вслед ему взглянула ты туда,
где ожила глубинная вода, —
как будто Книгу Солнца отворила,

листала дни, как белые листы,
спеша, смеясь, грустя, читала ты —
о чём?  Не знаю. Ты не говорила.

9

О чём?  Не знаю. Ты не говорила.
Зачем?  Не ясно... И в который раз?..
Куда?  Не видел. Не хватало глаз.
Когда?  Не помню... Но всё это было.

Судьба входила в сокровенный час,
как по ступеням храма, восходила,
в преддверье мира древнего вводила,
водила по чертогам жизни нас.

Истёрт мильоном чьих-то ног порог
на этом стыке всех земных дорог.
Войти?  Но тень минувшего застыла

на плитах, липах, на твоей груди...
Что позади, и то, что впереди,
теченье вод, эпох и мыслей скрыло.

12

Я вижу этот мир, преображённый
особым взглядом новой доброты.
Не мыслила увидеть даже ты
себя в весеннем небе отражённой.

Века, как оробевшие шуты,
вдали от нас маячат поражённо.
Доисторичность прячет раздражённо
своих суждений ржавые щиты.

Не дотянуться пальцам тьмы до нас,
не скрыть сверканье звёзд от наших глаз
опасностью, как струны, напряжённой.

Мир защищён всем именем твоим,
весь отдан нам, единственно двоим,
в глаза твои, в озёра погруженный.

14

Смеющийся, когда смеёшься ты,
кипит ручей — и вдруг сорвётся с кручи,
как в смерть свою, жгутом паденья скручен,
ухвачен притяженьем пустоты.

Наш мир, примеров множеством научен,
боится низверженья с высоты...
Ручей, пробив прозрачные пласты,
опять смеётся — жив, полётен, звучен.

Тому не знать щемящего паденья —
тому не видеть всех своих владений,
кто душу над планетой не вознёс.

Бессмертие и смерть — повсюду вровень:
когда земля пропитывалась кровью,
луга светились половодьем рос.

15

Луга светились половодьем рос —
тебя встречая, распахнулись дали,
омытые рассветностью печали
в предчувствии неосторожных гроз.

Тебе лишь посвящённый изначально,
твой мир, как тополь, зеленея, рос...
В глазах твоих чуть подглядев вопрос,
озёра отраженьем отвечали.

О чём?  Не знаю. Ты не говорила.
Теченье вод, эпох и мыслей скрыло
мерцающим теченьем красоты.

Я вижу этот мир, преображённый,
в глаза твои, в озёра погружённый,
смеющийся, когда смеёшься ты.

64

Провалы ртов и глаз рукой накрыв,
насилуют любовь, мечты, науку...
История, впитав до капли муку,
вспухает, как синеющий нарыв.

Выламывая Нефертити руку,
грозя швырнуть за стоны под обрыв,
дворец её бульдозерами срыв,
передают её, глумясь, по кругу —

они... Но кто они, но кто они?!
Куда несут коптящие огни?
Кого встречают чёрные поклоны?..

Боюсь, когда приходят вечера:
ещё позавчера, ещё вчера
качались мимо окон балахоны.

65

Качались мимо окон балахоны,
врывался в окна злобный храп коней,
и от свистящих в воздухе камней
людские судьбы бились как плафоны.

Всё шли, и шли, и шли они ко мне,
и чьих-то храмов рушились пилоны...
А статуи глядели ослеплённо,
и . . . . . . . . . .

123

На этом стыке всех земных дорог
встречаются наивность и смятенье.
Добра и зла последнее сплетенье
подводит человечеству итог.

Надежды, словно хрупкие растенья,
растоптаны дождём бегущих ног...
Народы, не решившие урок,
Сфинкс, распластавшись, накрывает тенью.

И я пришёл туда, ещё живой,
без яда слов, без раны ножевой.
Смотрел — пока глаза мне не застило

холодным паром крови полных рек.
Уйти?  Но свет грядущего померк.
Войти?  Но тень минувшего застыла...

127

Теченье вод, эпох и мыслей скрыло
шуршащей неподвижностью земной.
Раскинул Феникс крылья надо мной —
столетия дождём стекали с крыльев.
. . . . . . . . . . . . . .
мерцающим теченьем красоты.
. . . . . . . . . . . . . .

14.01 - 03.02.1966


*   *   *

Давай поменяемся с тобой —
давай обменяемся судьбой.

Помнишь из арифметики
           неласковый знак неравенства?
Я не люблю себя —
           может, тебе понравится.

Мне ни к чему уменье,
отдай мне свои сомненья,
чтоб у них поучиться, помучиться...

Давай поменяемся с тобой,
давай поменяемся судьбой,
попробуем, что получится.

19.03.1966



*   *   *

А ты почему не шумишь, старый тополь?
Смотри, как деревья бушуют вокруг.
Молчать среди общего хора — удобно ль?
Иль ты среди них — не совсем ко двору?

Они — молодые. Приводит их в ярость
холодного ветра случайный порыв.
А ты — только с бурями споришь под старость,
могучие корни себе сотворив.

01.06.1965



ПРЕДЧУВСТВИЕ

На меня смотрят косо
                  в этом городе улицы;
даже солнце над башнями
                  не угреет меня.
Прохожу осторожно
                  эти гордые улицы,
за неласковость города
                  никого не виня.

Просто я заблудился,
                  не на той я планете,
просто я не ко времени,
                  изначально чужой,
и клеймом осторожным
                  меня город отметил:
прокажённый селение
                  пусть обходит межой.

А пока, до изгнанья,
                 город сам постарался,
сторонясь и не думая,
                 он обходит меня,
чтобы только асфальтом
                 он во мне простирался
от сегодняшней площади
                 до последнего дня.

Вам-то будет казаться,
                 что меня приютили,
дали шумные улицы
                 с перебранкой локтей.
Но во что же вы солнце
                 для меня превратили,
если я в этом городе
                 не встречаю людей?..

12.04.1966



*   *   *

Всё темней и темней за окном;
а деревья играют с огнём,
в ночь деревья меня выманивают,
хоть немного вниманья вымаливают.

Как до них мне дойти?  Растворяясь,
                  деревья вдали замирают.
Почему-то нет силы 
                  шагнуть в пустоту из дверей...
А деревья всё так же играют,
осторожно играют огнём фонарей.

08.06.1965



*   *   *

Ты потеряла варежку
недавно вечером,
подаренную бабушкой,
узорную как веер.

Звала, и возмущалась,
обиделась невинно,
ходила, возвращалась —
нигде её не видно.

Меня бы потеряла бы,
меня бы так искала,
по мне бы эти жалобы,
по мне бы тосковала...

Весна 1966



*  *  *

Но зачем же мне снятся пустынные сны —
в промежутке от белой до чёрной стены,
в наплывающих маревах мёртвых туманов,
пропитавших овраги свеченьем луны?

Я вхожу в эти сны, как на вечный допрос,
будто должен предать имена моих грёз,
будто скручен ремнём, искалечившим руки,
будто я уже знаю последний вопрос.

Я вхожу в эти сны, как на плаху иду
(что ни ночь на себя накликаю беду),
палачу моему грех убийства прощаю
и, склоняясь, удара холодного жду.

А наутро воскресну, и всё это — вздор,
облегчённо стряхну с себя взгляды в упор,
буду бешено жить, и любить, и смеяться,
чтобы завтрашней ночью —
опять под топор.

27–28.03.1966



ЖИЗНЬ

Рассветом распахнуты окна планеты,
как створки моллюска в забытых морях.
Он в комнате, в лицах, в дыханье... И это —
у нас, и везде, и на чуждых мирах.

И кто этих бликов на листьях икринки,
янтарные, древние, нарисовал?
Пещерный дикарь подкрадётся и крикнет:

«Я вам это выдумал!  Нравится вам?
Смотрите!  Я с вечностью в дружбе и братстве,
дарю вам и корни, и ветки в саду,
а нынче мечтаю до солнца добраться.
Какое — смотрите!  Прощайте. Иду...»

На луч нанизавшись, уйдя меж домами,
набухнет росою цепочка следов,
а он растворится вдали, будто мамонт,
спустившийся где-то в ущелье со льдов.

...Рассветом распахнуты окна планеты
у нас, и везде, и на чуждых мирах,
клокочет рассвет и клубится вполнеба,
как жизнь ожививший оживший мираж,

течёт он ручьями, лесами напиться,
дыханьем весенних берёз вознесён.
О, Жизнь, от рожденья до самоубийства
ты — вздох этот, взгляд этот, солнечный сон!..

Любимая!  Встретим её у порога,
как ты, настрадавшись, встречала бы мать.
Очнись!  Нам доступно рассветной порою,
проснувшись, ресницами солнце поймать.

20.04.1966



*   *   *

Возвращаясь, как из скитаний,
нахожу твой спокойный скит.
Эхо горестных предсказаний
в том углу в ожиданье спит.

Черновых тетрадей молитвенники,
строф тревожная ворожба,
те же отсветы слов малиновые,
та же дня и огня вражда...

Но сегодня ты где, затворница?
Что подскажет окна распах?
. . . . . . . . . . . . . . . 
.   .   .   .   .   .   .   .  

Август 1966
 





ЧАСТЬ ВТОРАЯ





*   *   *

Замкнулся круг. Осталось
захлопнуть за собою дверь.
Малость?
Последний символ всех потерь.
Но что — виною?
Названия такому нет.
Вина?.. Иное.
Неуловимость. Бред.

Огни летят дорогой.
Там где-то — ты...
Я — в полночь:  от порога,
от пустоты!
Перебегу дорогу,
автобус встречу.
Не надо 
            строго,
хоть — в след твой лечь бы...

Уйду
не скрипнув.
Такой уж случай.
Уйду
не вскрикнув.
Но прежде — слушай.
Когда дымится
весна пожаром,
ты пожалела б
её, пожалуй.
И ты — жалеешь...
Нет, нет, не то!!!
Мы на Земле лишь,
и тих мой стон.

Послушай, милая!
Не догадаться тебе,
как слепо жил я
в твоей судьбе,
впадая в робость,
взахлёб любя...
(Ещё — автобус!..
Вновь — без тебя.)

Падающие замертво,
как эти минуты чисты!
Единственный мой экзамен —
ты.
О, как я опаздываю!
Какая
нетерпеливая ночь!..
Прохожему
время показываю.
Опять автобус —
мимо и прочь.

Но что это в окнах?
Откуда свет?!
Молиться Богу —
не хватит свеч!

13.08.1966



*   *   *

Старина Ковенацкий, безвестный художник!
          Мне тоже сегодня отчаянно тошно,
          я тоже, как ты, рисовал бы в угаре
          свиные, солёные, сальные хари,
          уставившиеся — замри, не дыши! —
          в тебя, в глубину обнажённой души.

А что видят они?  Этот — корчится в хохоте,
          тот — мокрые губы развесил от похоти,
          но главное — глаз этих липких пиявки
          опутали горло покрепче удавки.
          Пустите!  Нет воздуха!  Прочь, говорю!
          Я сам себе лучше петлю смастерю.

Старина Ковенацкий, безумный художник!
          Быть не сумасшедшим — не можно, не должно!
          Я не пожелал бы ни гаду, ни вору,
          ни псу, ни насильнику, ни сутенёру,
          глупышки-сестрёнки продавшему честь,
          однажды, как я, всё увидеть как есть —

среди ночи очнуться под визгом и воем,
          оплёсканным вёдрами слов и помоев,
          обласканным Богом совсем как Иуда,
          и только не видишь, куда и откуда
          бежишь, отдираясь от взглядов и рук,
          сквозь дом сумасшедший, галдящий вокруг!

30.12.1967



*   *   *

Потолок опускается... Словно его
сорок пять этажей придавили всей тяжестью,
словно он от натуги, как буйвол, ревёт,
и шкафы поддержать его скоро откажутся.

Потолок опускается — ниже и ниже,
до него уже можно 
                 дотянуться рукой.
Он карнизы, как бусы,
                    на балкон мой нанижет,
но до этого лопнут оконные ниши,
хлынут воздух и вечер мне в горло рекой.

Потолок опускается... Вот уже встать
не могу во весь рост, распрямиться не в силах.
Потолок... Над глазами — белее листа,
на руках — тяжелее 
                  гробового настила.

Он ложится на грудь. Неотступно и страшно.
Я проклятьями, стоном и кровью дышу
и на жёсткой побелке 
                стерженьком карандашным,
забываясь, последние рифмы пишу.

10.04.1966



*   *   *


Ты любишь меня? — «Да!» —
подсказывает вода,
холодная, будто пальцы
сцепившиеся мои.
— Ты любишь меня всегда?
              — Да.
— И эти, и те года?
              — Да.
Но в самое смутное время,
от полночи до семи:

— Ты любишь меня?
             — Нет.
— И с первого дня?..
             — Нет.
— Обет уже снят?
             — Нет.
— Так он существует?
            — Нет, —
Шуршанье холодных стен,
голодного бога тень
над головой моей.
Что скажут слова примет?
            — Нет.
Расположенье планет?
            — Нет!
И росчерком по Луне:
            НЕТ —
Вычеркнут твой день.

Но вы-то, её леса,
всё видевшие облака,
всё помнящие небеса,
шепчете издалека:

— Вернётся весна?
           — Быть может...
— Растает стена?
           — Быть может...
— И тень голодного бога
не всё ещё в нас сгложет?..

21.08.1966



ПРОЩАЛЬНАЯ БАЛЛАДА


Стою на берегу реки.
На расстоянии руки
в ночи плывут материки.
             В ночи плывут материки
             из ниоткуда в никуда.

У каждого — иной закон,
во тьме один блуждает он,
и о других не знает он,
            и о других не знает он
            и не узнает никогда.

И мне туман издалека
не донесёт наверняка
ни шепотка, ни огонька...
           Ни шепотка, ни огонька
           не смеет отразить вода.

И ты — чужого мира дочь.
Чуть ты вошла в меня — и прочь
твой силуэт уносит ночь.
           Твой силуэт уносит ночь,
           нас разлучая навсегда.

Стою на берегу реки
в двух криках от твоей руки...
В ночи плывут материки.
          В ночи плывут материки
          из Ниоткуда в Никуда.

04.11.1966



ОСЕННЯЯ ПЕСНЯ

Плывут по улицам кленовые листы,
плывут по улицам кленовые листы,
ручьи уносят их, уносят под мосты,
плывут по улицам кленовые листы,

плывут по улицам прощальные слова,
плывут по улицам печальные слова,
и эхом жалоб отзвучала голова,
плывут по улицам прощальные слова,

и под дождем их наши улицы чисты,
и тротуары от шагов моих пусты,
плывут по улицам кленовые листы,
ручьи уносят их, уносят под мосты.

02.10.1966



*   *   *

Испил я чашу.  Более — нет сил.
Сок жизни, яд, вода — что было в чаше?
Враги мои, слова сочувствий ваших,
друзья мои, ваш смех — до дна испил.

Но это всё ничто, когда б не ты,
наполнившая взглядом чашу неба,
и не спастись от нежности и гнева
в трущобах дня и в джунглях темноты.

Забыть я должен, как цветут каштаны:
они твои, они теперь твои.
Да что!.. Весь мир:  хоть дождь, хоть соловьи,
хоть по лесам бесцельное блужданье...

Испил я чашу. Выпустить — нет сил.
И не сказать: «Вторую поднеси».

27.09.1966



*   *   *

Душа моя — надтреснутый графин
в зашарканной приёмной ателье.
Душа моя — плетущийся раввин
в разодранном собаками белье.
Душа моя — бревенчатый овин
с заплаткою на слюдяном бельме.
Душа моя — развалины Афин
с Акрополем на крошечном холме.

Высматривать подобия — прилично ли?
Что прячется за нищими обличьями?

Душа моя — святое горе вин,
в день праздника забытых на столе.

03.11.1966



*   *   *

Как развалины Фив, я опустел...
Почему ж я ещё не поседел?

Почему приговор лжив?
Почему я ещё жив?

Человеческого осталось мало
в этой вечности без талисмана,
в этой комнате с выбитыми глазами,
в этой пригоршне с выпитыми слезами,
в этой душе, по которой гуляет ветер...
(А во сне — сидим мы,
           и с потолка, заслоняя нам вечер,
           свисают седины.)

27.09.1966



*   *   *

Я почти засыпаю.  И
мне не страшно — мне просто горько
за глаза, за губы твои,
за платочек с узлом на горле.

Мы — распавшиеся.  Теперь
засвистят над твоей судьбою
камнепады новых потерь.
Только кто заслонит собою?

03.11.1966



*   *   *

Какая глубокая ночь! —
как омут.
Кто помнит начала её,
кто помнит?
Какому пловцу сквозь века,
какому
дано переплыть эту ночь —
как омут?.

29.05.1967



ЭТА НОЧЬ
Поэма

Осыпаются звёзды,
осыпается воздух,
на ночной тротуар осыпаются окна
огненные.
Усыпив обелиски,
осыпаются листья.
Город — спрут,
город в струпьях,
сгусток плесени, скользкий кокон...

По хрустящим осколкам окон,
по светящимся бликам плевков и писем,
мимо нор, мимо глаз человечьих и крысьих,
мимо шёпота в подполах чьих-то Бастилий,
мимо визга терзаемых кем-то постелей
я крадусь, я распластываюсь по стенам.
Мне бежать бы отсюда — да нет спасенья.

Не хочу...  И зачем, и куда иду?
Я сошёл с ума.  Я в бреду.
И почему это у моего врача был такой безнадёжно неразборчивый почерк?..
Я чувствую, как под асфальтом от шагов моих вскрикивает почва.
Миллиарды людей,
миллиарды шагов,
миллиарды вскриков.
(А вверху где-то тоненько воет скрипка.)

     Шаг — боль.
     Сапог тупой.
     Бьёт, колет.
     Шаг — «Ой!»

Но хуже всего, больнее шильев,
невыносимее маршевых шествий —
эти быстрые
шпильки,
эти 
     туфельки женские.

     Шаг — ожог,
     шаг — нож.
     Так жжёт —
терпеть невозможно.
И, всколотый шпильками, взлетает до звёзд
вопль ужаса: «SOS!  SOS!»

И что же — виновных нету?
Искать их — не находить.
Вот ты, милая, так любишь нашу планету,
ты так любишь по ней ходить!
А Земля, как больной, зарезанный на операционном столе,
в предсмертном хрипе истекает кровью,
которой хватило на тысячи лет,
но сегодня ей последние вены вскроют.
Кровь уже давно течёт по улицам городов,
мы просто привыкли, что ходим на работу и с работы по пояс в крови,
мы просто не видим, что наши дома — это мёртвые горы льдов,
мы просто смирились, что наши улицы — это заполненные трупами рвы.
(А в парках ночных — глаза и губы —
гниют целующиеся трупы.
А после — море
хохочущих рож
над брюхом роженицы:
ребёнок — мёртв!

И, привлечённые запахом
общечеловеческой муки,
по рту, по ногам, по глазам
снуют мухи.)

Ты слышишь, милая, сегодня конец всему.  Прости,
Ты будешь против, но я иду, чтоб тебя спасти.
Не пугайся.  Впусти.
Я не знал бы, не разглядел бы всего этого, я думал бы, как и все, что живу, пусть
лучше, пусть хуже, но живу и даже доволен, когда не остался бы вдруг без жилья,
без куска хлеба, без твоих дорогих глаз, без твоей ласки, без твоего дыханья на соседней подушке, без права волноваться и сердиться, если поздно вечером тебя нет, даже без права вспомнить, как было между нами раньше...
О, сколько открыли мне,
сколько сказали
хлеставшие крыльями
кровли вокзалов,
где все незнакомы,
где всю ночь
такой гомон,
что спать невмочь;
а эти подъезды,
постель-подоконники,
которым известна
вся подноготная
очень боящихся
чужих ушей,
ночами шепчущихся этажей...
А улиц ночных простор текучий —
иду и слушаю.
Шарахнется прохожий,
во мраке канет,
и что уж лучше:
на всякий случай
в ладони — камень,
в кармане — камень...
И глаза — камни —
внушают ужас.
Слеза не капнет,
куда уж хуже?!
Чуть городу покажется,
что погрузился в сон,
из щели каждой
всплывает стон,
и кровь по капле,
как из флаконов,
течёт по камню
со всех балконов...
И вот сегодня ночью — давно обещанный конец света.
Часы сверьте.
И знайте, люди,
что нынче в полночь — нет, не труба,
а вопль отчаянья всех разбудит.
Ждите.
Взяточники, сутенёры, мечтатели, бандиты,
проститутки, мыслители, поэты, — поверьте,
вы ни то, ни другое, ни третье.
Вы очнётесь в огромной, как пустыня, палате,
и у каждого — бирка на больничном халате,
и у каждого — тапки, и названье болезни,
и лекарства, которые в этот час бесполезны.
Где все ваши пороки, где все ваши достоинства?
Жизнь? любовь? — ничего никому не достанется.
«Кто дежурит?! Наркотиков!» — не дозваться врачей,
не при них отрезвления Судных ночей.
Коридоры пусты. В окнах тьма... А потом
сумасшедший взорвётся проклятьями дом.
А потом — тишина. И качанье теней
на верёвках из простыней.

Я иду, чтоб тебя спасти,
против воли твоей — прости.
Но всё гуще кровавый поток,
скоро почва уйдёт из-под ног.
Облака опустились, и взяли в кольцо,
воронёными крыльями бьются в лицо:
           «Нет пути.
           Не иди,
           не пройти
           впереди!
Обойди чёрный ужас ям,
поверни, ты не нужен там!
Ты же знаешь, что через час...»

А из окон грохочет джаз,
а из окон бутылок звон,
а из окон всё тот же стон
с обожжённых неоном губ.
Он сливается в тёмный гул,
от которого небо кружится,
от которого зданья рушатся.

Я плыву. Тьма вдали сомкнута.
Не мелькнёт ли твоё лицо там,
то единственное живое,
как ранение ножевое?
Не дошёл ли потоп до окон?
Не снесло ли тебя потоком?

Гибнет вечность. Осталось только,
рухнув, голову размозжить.
И спасать остальных — что толку?
Но тебя я заставлю жить!

Что за свист знакомый?!
                 В предсмертном бреду
задыхается певший нам соловей...

Приползу. Приплыву. Приду. —
Даже против воли твоей.

09.10.1966

 





ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ





*   *   *

Снова снег по иззябшим задворкам Москвы,
и у древних подъездов сутулятся львы,
ни стрельцам ни купцам не сносить головы,
снова снег по иззябшим задворкам Москвы,

снова снег подбирается пеной у рта,
снова с неба и снов и бессонниц орда,
снова крику в ночи забивает гортань
этот снег на снегу словно пена у рта,

снова снег снова лампа над снегом и тот,
кто закурит посмотрит и мимо пройдёт,
снова окна безмолвствуют ночь напролёт,
снова та же метель — и метёт, и метёт...

04.12.1967



*   *   *

«Ну что же, прошу вас!  Торгую собою,
торгую своей поистёртой судьбою,
где можно — подмажу, что надо — прикрою,
торгую последнего сорта судьбою.

Зеваки — толпою, да в очередь — с бою:
торгую собою!  Торгую собою!
Ко мне, толстосумы!  Взгляну я с любовью
в глаза мясника, словно бык на забое,

пускай только с кровью — да схлынут заботы:
торгую собою!  Торгую собою!
Куда ж ты, забывший свой дом с перепою?
А ты, равнодушное рыло рябое?..»

Безлюдье, да ветер с луной голубою,
да вопль среди ночи:
«Тор-гу-ю!.. Со-бо-ю!..»

23.04.1967



*   *   *

Смел смех над моим горем —
лжёшь, нож над моим горлом!

Яд, я тебя выплесну в тот
ясный, в язвах моих поцелуев рот.

Взгляд! — всхлип из моих ночей —
в склеп захлопывается: «ничей!»

Как вор ночной, приласкан — забыт.
Запор надёжен,
забор — забит.
Живи сто лет, презирая быт,
которым — убита, а не я — сбит,
которым — упита, увита, увенчана,
с часа рождения изувечена.

Бродило вечное — в крови — в снегу.
Прийти ли вечером?  И — ни гу-гу...
Но ты — доверчива. Не смогу.

11.12.1966



*   *   *

А с этой весны
           цветов никому не дарю.
Молчите, связные,
           не ваша печаль, соловьи.
Был город, но сник,
           дал выдуть себя январю,
что в раны сквозные,
           в закрытые окна свои.

Нигде — ни души:
            ни ночью, ни днём, ни на вскрик...
В сирени душистой
            моя увядает судьба:
истлеет в тиши
           (хоть бы кто хоть бы ветку отстриг!)
сирени душистой
           заброшенная ворожба.

01.04.1967



*   *   *

Я еду по Москве. Я медленно старею.
Бескровно, как часы, стучит в запястьях пульс.
Спешат участники счастливой лотереи.
А я уже сыграл. Теперь не тороплюсь.

30.10.1966



*   *   *

Весна!  О прежних вёснах помня,
ты мало веришь тишине,
но молча входишь в эту полночь
побыть с собой наедине.

Как приходилось ошибаться!
На голос ласковый сквозь гвалт
рванувшись, падать, расшибаться,
как с вертолёта — об асфальт.

Ты пряталась по захолустьям,
стыда не вычерпав до дна.
И вот оказывалось:  людям
не очень-то нужна весна.

А как цвели твои сирени,
усердствовали соловьи!
Серебряное озаренье,
как звёзды сыпались твои!..

И я не менее доверчив.
Нам, простофилям, грош цена.
Я ошибался каждый вечер,
когда встречал тебя, весна.

Так ушибался!.. Что осталось?
Я. Мостовая. Ночь. Стена.
(Воспоминанье? — Нет. — Усталость.)
И всё же — рад тебе, весна.

14.05.1967
 





ЭПИЛОГ





СКРИПКА СОЛО (вторая мелодия)


«Мне суждены полсотни жизней...»
Но — где они?  Не разберу...
Пятидесятая снежинкой
летит и тает на ветру.

Последняя. Последний камень
на стёртых до крови плечах.
Последний взгорок под ногами.
Последний смех. Последний страх.

Исчерпан путь. Достигнут полюс.
Теперь хоть сто молитв готовь,
но если бросишься под поезд,
уже не возродишься вновь.

Всему — и жуткая, и новая
любовь, на что я ни взгляну,
подобная тоске больного
по запрещённому вину.

Вот так ведомые на плаху,
с последней болью в черепах,
глазами провожают птаху,
глотают воздух второпях.

Мне всё — и ново, и знакомо, —
прощаюсь... Всё со мной срослось:
весенний воробьиный гомон,
он тоже трогает до слёз!

Кто в жизни этой или прежней
меня хулил — не помню зла:
судьба струёй левобережной
меня до устья донесла,

и я беру с собою в море
лишь добрый взгляд лишь нежных глаз,
а свалка зла, обид и горя
туманами заволоклась.

Но как же с теми, как же с теми,
кто мною в суматохе лет
обижен?  Как вослед из теми
глядят!.. И мне покоя нет.

Хоть рысью рыскай по планете,
хоть выпью плачь, хоть волком вой,
но где и по какой примете
найдёшь обиженного мной?

Чего же от других хочу я,
обиды разные тая,
когда свою вину почуять
всегда опаздываю я?

...Спешу заснуть, спешу проснуться,
но год за годом снова я
опаздываю прикоснуться
к росе, рассветам, соловьям.

Пойду к профессору, пожалуюсь
(ослабший пульс, остывший лоб):
для жизни не хватает жадности,
и жажда стала не взахлёб,

от прежнего меня осталась
одна щепотка, горстка, малость,
профессор, небо обломалось,
и сквозь отбитые края

холодный чёрный дым сочится.
Скажите, как мне излечиться?
Скажите, как могло случиться:
повсюду — дым, а в центре — я...

Опять загадка одиночества,
всегда таящаяся в нас,
кричит в пустыне — эхо носится:
огромный час!.. Пустынный час!..

Живу, шучу, смеюсь, работаю,
а где-то в чёрной глубине
окоченевшею рабою
лежит душа моя во мне.

И сам я, тот, который внешний, —
свидетель казни. Не дыша,
я ужасался:  нежно-нежно
прощалась с будущим душа.

Она прощалась, и кричала
(пустынный час!.. холодный страх!..),
потом качалась у причала
утопленницей на волнах.

А может быть, в огне сгорала,
в домашней газовой печи...
И Скрипка соло — не сыграла:
ей запретили палачи,

предатели любви и совести
(душа приблудная, лежи!),
на оселке семейной злости
оттачивавшие ножи.

...Но я их помню — и не помню,
и не делю добра на зло.
Стрелу, отравою наполненную,
не в сердце — мимо пронесло.

Я жил загадочно и дико,
я был охотником и дичью,
и до сих пор живуч как бог,
и мне себя жалеть не надо:
по всем кругам былого ада
я вновь прошел бы — я бы смог.

Меня могилой не смирите.
Отпев, коварные друзья,
остановитесь и смотрите,
как выкарабкиваюсь я.

Потом, опять меня сбивая,
кусайте локти, глядя вниз:
всегда, сорвавшись, успеваю
за край схватиться, за карниз.

Со мною век не будет сладу,
струна звенящая спасёт...
А эта слабость?  Эта слабость —
ну что ж, печальный эпизод.

Вот еду я Москвой ночною,
и за стеклом — полутемно,
и проплывает стороною
твоё далёкое окно.

Оно глядит мне вслед — с упрёком,
что прошлым не был я спалён,
что я проехал — ненароком,
а не явился на поклон,

что я на этом перекрёстке
не исчерпал своей судьбы,
не стал донашивать обноски,
пускаться в пьяные мольбы,

что оправдался неожиданно
забавный, давний, юный стих:
«Мне суждены полсотни жизней!» —
я снова начинаю их.

Я снова с детским просветленьем,
как в чистый храм, вхожу в весну,
и опускаюсь на колени,
и в птичьем посвисте тону.

А если ночью просыпаюсь,
мне снова музыка звучит,
пророчат трели, рассыпаясь
лучами лунными в ночи.

Но лишь теперь, на новой грани
разбуженного бытия,
я понял:  что она играет,
чем Скрипке соло дорог я,

за что, когда лихую участь
судьба готовит для меня,
всегда звериною живучестью
одаривает вдруг она:

за то, что жизнь и я — похожи,
нас бесполезно усмирять;
точнее, мы — одно и то же:
мы не умеем умирать.

1968–1969

 






КНИГА СКИТАНИЙ





  *   *   *
  
 Как страшен был бы мир, когда б над
 ним стервятником кружился всемогущий
 и вездесущий дух, людские гущи
 пугающий дыханьем ледяным,
 
 дарующий любовь свою — одним,
 другим — опустошение несущий,
 и никому — познанье правды сущей,
и всем — судьбу, недолгую, как дым.

Но во сто крат ужасней был бы свет,
в котором — никого над нами нет,
и уповать на справедливость свыше,

которая должна бы уж давно
разжалобить того, кто стоны слышит,
на милосердье, — глупо и смешно.

04.03.1972



*   *   *
 Сейчас пошли такие годы...
 Судьба, косматый волкодав
 рабовладельческой породы, 
 рычит, на горле зубы сжав.  
 
 И если хватку разожму я, 
 почувствую, что вновь дышу, 
 помилуй, Данте, я такую 
 поэму Ада напишу...

16.08.1971 


*   *   *

Нет, не забыл ни улицы, ни дома,
скитаясь без тебя и без жилья.
В твоё лицо взглянуть не в силах я:
до обморока мне оно знакомо.

Так, может, не забыли тех снегов мы?
Так, может, помним песню соловья?
Не сможет ли, отступница моя,
круговорот тех лет начаться снова?

Но посмотри, как страшен твой уют!
В углах квартиры призраки встают,
листая первобытный свод судебный.

Нет, я бы здесь не смог, а ты — живи,
немыслимо спокойна и враждебна...
Признайся, где ты прячешь труп любви?

18.01, 12.02.1973



НА ЛЕНИНГРАДСКОМ ВОКЗАЛЕ

 Шестьсот пятидесятый?  Вот он, 
 путь до родины моей... Почти с досадой 
 километровый столб не что-нибудь, 
 одно твердит: «Шестьсот пятидесятый!»

 Так это — близко или далеко? 
 Пешком, и то почти подать рукою. 
 Дождаться ночи и тайком, ледком
уйти сквозь ночь осеннею рекою.

Прочь этот горький полустанок, где
не видно зорь из-за высотных зданий,
где рады вылить, если ты в беде,
гнилой ушат злорадных назиданий.

Здесь повторили Критский Лабиринт,
здесь каждый изувечен Минотавром
и рвёт, и рвёт с себя больничный бинт,
чтоб нитью растянуть по тротуарам.

Грохочут поезда у самых рук...
Ну, дотянись, привстань!  За гранью круга
тебя подхватят!  Но — прорвись за круг,
двойник, потомок Робинзона Крузо!..

И я встаю, держась за столб, встаю,
а ветер душит, кружит, увлекая
назад... Без сил качаюсь на краю...
Шестьсот пятидесятый! Даль какая!

17.09.1968



*   *   *

Понимаешь, я взрослею, мама,
злее стал, и строго не суди,
что мне мало, понимаешь, мало
сто мостов оставить позади.

Видно, такова моя природа.
Ты же знаешь, я всегда искал,
где всего сильнее непогода,
где всего синее склоны скал.

27.02.1968



*   *   *
 Мама! 
 Сколько секунд я провёл без тебя? 
 Миллионы, наверно... 
 Миллионы ударов сердца. 
 Миллионы ударов пустоты.

Я учусь жить,
учусь без поддержки, 
как щенок, брошенный в воду, —
но это неправда, что без поддержки,
я утонул бы, когда б не ты.
Может случиться,
что я не даю вестей о себе целый год,
и ты не балуешь меня письмами
и думаешь, может быть,
что я о тебе забываю.
Мама!
Ты постоянно со мною,
и как бы ни уверяли меня,
что до тебя пять тысяч километров, —
постоянно, постоянно
я ощущаю на плече твою добрую руку.
Ты поддерживаешь меня во всём,
ты даже помогаешь мне быть добрым с теми людьми,
которые ко мне злы.
Твоя рука и твой заботливый голос
не дают мне упасть,
когда жизнь пытается сбить меня с ног.
А от тебя я слышу, что жизнь
всё равно надо любить.
Я поверил в это давно
и с каждым годом всё более убеждаюсь,
что ты права.
И всё же,
дорогая моя мама,
я всё прощаю жизни, но не пойму одного:
неужели ей так уж нужно,
чтобы мы жили врозь?

08.05.1969



ЧТО ТАКОЕ «НЕ ВЕЗЕТ»
 Сам себе загадки загадываю, 
 сам себе разгадки угадываю, 
 пью, да пью, да пью допьяна, 
 сам себе, как налакаюсь, исповедуюсь.
Как тут быть?  Ужасно доверчивый я,
только жизнь ужасно заверченная,
вьёт и вьёт и вьётся она,
пишет-пишет докладную, пишет ведомость.

Душу просветлила параграфами,
подписью на справке порадовала,
завтра приходи, говорит,
у меня часы приёмные окончены.
Как дождался времени завтрашнего,
баловаться некогда завтраками,
прихожу, а свет не горит,
дверь приёмной парой досок заколочена.

24.10.1967



ВСТРЕЧА

Плещется, плещется, плещется небо,
звёздною пылью дробится прибой,
слышится гул, и колышется небо,
звёздный, морозный и грозный прибой.

Было ли, не было, будет, не будет,
выйдет, увидит, поймёт, не поймёт,
если запомнит и если забудет
кто-то и что-то — едва ли убудет
в этом прибое:  нахлынет, остудит,
плавно отступит и вновь обоймёт.

За вечерами свеченье прибоя,
в вольных веках колыхание волн...
И одиноких сердец перебои,
и перезывы желанных неволь.

Нас раскачало, и мчимся куда-то,
вправо ли, влево ли, вниз или ввысь.
Воля-Волна за чертою заката,
внове возьми меня, взвесь и возвысь.

И как песчинки сбиваются в дюны,
так и бесчисленны судьбы людей...
Волны великие, Волны-Ведуньи,
волоком — прочь, или волоком — к ней...

06.05.1968




ДОМАШНИЕ ПРИЗРАКИ


1. ПОГОНЯ
 Погоня!  Словно дикий лось 
 на дымный запах человечий
пришёл голодный — началось:
крик... выстрел... пуля!.. изувечен!

Погоня!  А за что? — да так,
охочим до пальбы и драки
я — в меру безобидный враг
для имитации атаки.

Погоня!  Сквозь гудки машин,
сквозь поцелуи, сплетни, свары,
сквозь солнцем выжженную жизнь
и многолюдные бульвары —

погоня. В горле крика нет.
Крик был, да вышвырнут дыханьем.
О чём кричать, когда — конец,
какими там ещё стихами?!

А ты?.. «Не знаю слов:  беда,
жестокость, боль, погоня, рана...
Я, словно жизнь, на всех всегда
делю своё вниманье равно».

А я?.. Не тем ли утешаться,
что, уравняв вниманье, ты
мне предложила б — отдышаться,
охотнику — стакан воды?..

Отказываешься спасти? —
Бегу!
Хотя б уйди с пути!

31.05.1967

2

До чего ж ты недоверчива!
Всё мне чудится беда:
расставанье не до вечера —
расставанье навсегда.

Не скрывай, что ты нездешняя:
карты нет на твой район.
Даже в марте ты — не вешняя,
ты из неземных времён.

Непонятен быт мой сказочный, 
и язык мой незнаком. 
Как поверишь в то, что сказано
незнакомым языком!

И пока ты недоверчива,
всё мне чудится беда:
расставанье не до вечера —
расставанье навсегда.

03.10.1967

3
 Ты права была, ты права была, 
 ты заслуживаешь стиха. 
 И тетрадь бела, только вся — дотла, 
 и зола моих слов суха.

Я в любви горел — въявь ли выгорел?
Не дотронуться — горячо.
Кто б снять угли мог:  там — живой комок
и кровинки наперечёт.

Дымом сердце ест, в небе чертит крест,
задыхаюсь я — ну и что ж,
ты не трожь огня, обойди меня:
руки нежные обожжёшь.

Руки нежные, руки снежные...
Ты Снегурочка — вот кто ты.
Ты весны не жди:  горячи дожди,
а ещё жарче их — цветы.

26.10.1966
 4
 Ты...  Это слово так редко во мне звучит. 
 Ты...  Это слово как отблеск ночной свечи. 
 Ты...  Это слово сказал и — молчи, молчи.
Ты...   Это слово приникло ко мне в ночи.
Ты...   Это слово — движенье двух белых крыл.
Ты...   Это слово — сраженье двух вечных сил.
Ты...   Словно снова рожденье слежу светил.
Ты...   Словно снов отраженье во тьму пустил.
Ты...   Отзвучало, я думал, уже давно.
Ты...   Как сначала, шептать это вновь дано.
Ты...   Намечалось другому?  Легло на дно
мне... Не мечталось, нежданное, вот — оно...

28.08.1967

5 
Я раскину руки, я взойду-взлечу 
над зелёным утром, над землёй-снегами, 
и спущусь неслышно к твоему плечу
и тебя, родная, разбужу губами.

Ты забудешь грустный и обманный сон,
улыбнёшься солнцу, улыбнёшься жизни.
Ты меня заметишь в этот день во всём,
в чуть набухшей почке, в голубой снежинке...

02.03.1970

 6 

За окном свежа заря, 
пора собираться... 
Ты о вечности — зря,
к чему отпираться.

Слову верности верна
жизнь не бывает.
Клятва вечности — она
всё убивает.

Жизнь — жужжанье веретена,
только смерть навсегда верна.

Говорить про беду
загодя — нечестно:
может, завтра я приду,
а может, исчезну.

У соседей света нет,
пусто в парадном,
а в окне уже рассвет.
прощай, пора мне.

Жизнь — жужжанье веретена,
нитью сплетен оплетена.

16.04.1969

7 
Легко ли вновь постичь науку веры 
тому, кто был обманут в первый раз? 
Неверье в то, что окружает нас, 
уже ни в чём не знает полумеры.

И в каждом слове слышится обман,
в любой улыбке видится коварство,
в густом тумане — сказочные царства, 
а в ясный полдень — ест глаза туман.  

Так не суди меня, пока я болен, 
за эту слепоту, за резь в глазах. 
Я днём и ночью голосами полон:
во мне враждуют и любовь, и страх.

Да и тебя, недаром мы похожи,
как давний дым, слепит неверье то же.

04.02.1968

8 
Зачем ты держишь призраков, 
ручных и диких, 
зачем ты держишь призраков 
в дому своём? 
Я помню, как на лестнице уже боялся
твоих прозрачных призраков
и ждал беды.

Ты открывала с радостью,
ты вся сияла,
ты открывала с радостью,
но за спиной
опасливо маячило
лихое чудо,
придавленное радостью
твоей к земле.

Когда же меня не было,
они шептались,
когда же меня не было,
они тебе
внушали недоверие
к любви и смеху,
спросонок силы не было
не слушать их.

Околдовали призраки
февральской ночью,
околдовали призраки
тебя во сне,
и я в глазах запрятанных
прочёл однажды:
они — родные призраки,
а я — чужой.

10.02.1969

9 
Обделены мы, милая, судьбою: 
нам недоступна суета сует, 
мы недостойны видеть этот свет, 
единственный, воспринятый тобою.

 В твоём жестоком мире мы мертвы, 
 верней, чуть живы. Нищим, непонятным, 
 нам остаётся, как слепым щенятам, 
 по блюдцу ползать в поисках жратвы.

Когда ж ты устаёшь и хочешь чуда,
как только ослепит тебя слеза,
прошу тебя, войди в мои глаза,
на мирозданье посмотри отсюда.

В минуты пониманья и доверья,
когда тебе показываю я,
как сказочно светла весна твоя,
не говори мне, что ошиблась дверью.

22.04.1968

10

Не говори мне. Знаю. Всё кончается.
Ты, я, мы все, искатели отрад, —
моргающие кладбища утрат.
Что лепетать признанья?  Всё кончается.

Не спрятать глаз. И не отмыть лица
от подлой неспособности отчаяться.
И в сотый раз — мир рушится, качается,
кончается — увы, не до конца.

Не умерла душа, а просто вынута —
как от убийства, рук не ототру...
И полость там, где было сердце, вымыта
отжатым полотенцем поутру.

...Как, милая, тебе со мной скучается!
Ведь я — такой же:  знаю, всё кончается.

20.04.1968

11

И я не виноват,
и ты не виновата,
оракулы молчат,
и боги не при чём,
не надо суеты,
слепых обид не надо,
а мной — не будешь ты
оболгана ни в чём.

Ты с именем моим 
ложилась и вставала, 
ты именем моим
очаровала всех.

Жить именем одним
устала ты, устала
и предпочла иные
имена.

27.01.1969

12 

Ну что же, спи, пусть сон не будет горек. 
Как пса с цепи, спустили ночь на город. 
Ну, расцепи пять пальчиков на горле, 
не думай, спи. 

23.08.1969

 13 

Забудешь про меня? —
забудь, забудь,
но где бы ты ни шла —
счастливый путь,
но что бы ни нашла —
счастливой будь,
в любые времена —
счастливой будь!

01.07.1967 


СОНЕТ

Я жил когда-то, чувства не тая.
была тогда, над буднями взлетая,
моих стихов щебечущая стая
вознесена восторгом бытия.

Настала ночь — пустынная, седая.
Иссякла слов лирических струя.
Внушала ночь, как мудрая змея,
что все восторги — болтовня пустая.

Любимая!  Та полночь из меня
повысосала, тьмою заменяя,
слова давно минувшего огня...
А новых слов, увы, ещё не знаю.

Пойми меня, прости, любовь моя,
что обделил тебя стихами я.

18.09.1971



УНЫЛЫЙ СОНЕТ 

Терпи, бумага!  Делим пополам
осознанное мною неуменье,
написанного слова онеменье
и вялых дум моих лежалый хлам.

Была — наивность;   нынче — был бы срам
надеяться, хотя бы и в сомненье,
на некое высокое знаменье,
ведущее меня в великий храм.

Самообмана детские причуды
пророчили — особо и тепло.
Игра прошла. Но не свершилось чуда,
и счёт разгромный на моём табло.

Поэзия! — Безжалостное чудо,
высасыватель крови... Так мне худо!

19.11.1968


*   *   * 
Я растерял своё уменье, 
я разучился ремеслу, 
в растерянности и в сомненье
сажусь к рабочему столу.

Не то чтоб стало меньше силы,
но я измучен пустотой,
но эти годы подкосили
меня бездарной суетой.

Не вижу почек тополиных,
и побледнел кленовый куст...
У мыслей медленных и длинных
какой-то канцелярский вкус.

И слово каждое — отвратно,
в коросте липкой шелухи...
и я кидаю их обратно,
и не слагаются стихи.

01.03.1970



ПАРТИТА БЫТИЯ

1 
Хочется нырнуть 
и не вынырнуть, 
скорчиться на дне — 
так и вымереть.  

Ледяная хмарь — 
чем не алиби? — 
Ни Творец, ни тварь
не достали бы.

07.06.1974

 2

Партита бытия — 
всё горести подряд. 
У каждого — своя 
симфония утрат.  

Позёмка, как змея, 
шипит за годом год. 
У каждого — своя 
симфония невзгод.  

Повеселился я. 
Повеситься б теперь.
У каждого — своя
симфония потерь.

23.05.1973

 3 

В час, когда не осталось ни злости, ни страсти, ни жажды, 
в час, подобный часам, посещавшим меня не однажды, 
безнадёжно пустой, как в музее кувшин из Урарту, 
в час, упавший на стол, как заведомо битая карта...

В час глухой, но не столь, чтоб биенье часов не пробилось —
наступает минута
скончания часа — как милость.

22.02.1970


 *   *   * 
Итак, мои ботинки развалились... 
В разгаре снежно-ледяной поры 
две рваные неровные дыры 
знамением безденежья явились.

Краса-зима!  Что мне с твоей игры,
коль не могу теперь, скажи на милость,
я без того, чтоб снегу не набилось,
ни вверх подняться, ни сойти с горы?

Ты мне, конечно, скажешь, что не это
определяет сложный мир поэта.
Ты возразишь, конечно, что поэт
богат иным, быть меркантильным — стыдно...
А мне так прозаически обидно,
что починить ботинки денег нет.

16.02.1970


 *   *   *
И. П. Попову 
Где ж ты, друг мой?  И кто подскажет, 
что там стало твоей судьбой? 
Время мчится, и с мигом каждым
мы всё дальше, мой друг, с тобой.

Отзвучали беседы — помнишь?
Что б вернуться пяти годам?
А сегодня такая ж полночь,
та же вьюга, да я — не там.

Что нашёл ты?  Признаться страшно,
только видится вот что мне:
нет Ерохина, нет Каштана,
нет багульника на окне,

Нет меня... И, твой след утратив,
я не в силах тебе помочь.
И во всём этом на две трети
виноват я. Какая ночь!..

01.03.1970



КАНОНИЧЕСКИЙ СОНЕТ N 1 

Товарищами прежними моими
утерян мой запутавшийся след. 
И мне ни от кого известий нет:
чем дышат, как живут, что сталось с ними?

Порою, пробивая толщу лет,
вдруг вспыхивает то и это имя;
и верю я, что все в душе таим мы
и бережём старинной дружбы свет.

Как воскресить бы пламенное вече,
бессвязные взволнованные речи?..
Но я с тревогой думаю о том,

что, может быть, ещё настанет вечер,
сойдёмся мы на дружескую встречу —
и для беседы темы не найдём.

28.10.1970


 КАНОНИЧЕСКИЙ СОНЕТ N 2 

В любом из нас меняет каждый час 
окраску глаз и мыслей построенье...
И вдруг однажды — вестником старенья —
знакомец прежний не узнает вас.

Вернуть себя, добиться повторенья
любой из нас пытался, и не раз;
но чистое мгновенье, без прикрас,
не выдержит вторичного творенья.

Вот так и я, давнишний день маня,
когда-то поразившее меня
переписал одно стихотворенье.

Но нет!  Оно струится, не пьяня;
золою стали всполохи огня... —
так изменились мысли, слух и зренье.

28.10.1970


 КАНОНИЧЕСКИЙ СОНЕТ N 3 

Стремленьем в даль мальчишка обуян, 
в своих мечтах не знает он предела...
Из гавани выходит каравелла
в неведомый, в безбрежный океан.

Мужчина видит:  срок стеснённый дан
для одного, пусть и большого, дела...
За годы странствий карта поистлела,
и строгий курс наметил капитан.

Но старость, будто точка угловая,
уводит прочь, от дела отрывая...
От бурь и штилей экипаж устал.

И вот — предел, черта береговая...
Земель заветных мальчик не сыскал;
песком заносит мачты между скал.

24.12.1970


 КАНОНИЧЕСКИЙ СОНЕТ N 4 

Двуликий Янус смотрит тяжело 
на бешенство прошедших поколений —
сквозь чёрный дым прадедовских сражений,
туда, где солнце древнее зашло.

Туда, где солнце новое взошло,
сквозь яркий пламень будущих сражений
на бешенство грядущих поколений
двуликий Янус смотрит тяжело.

Не оторваться!  Из лица в лицо
история смыкается в кольцо
убийств, истерик, боли и пожаров...

И он не в силах, вбок направив взгляд,
открыть, как по всему земному шару
влюблённые о счастье говорят.

27.12.1970


 ЧУЖЕСТРАНЕЦ 

Да, йети чужеземцев не любили. 
Они вели пришельцев на обрыв
и, за визит их поблагодарив,
швыряли вниз, на скал крутые шпили.

...Был город горд, огромен и криклив.
Мне, новичку, поднапустил он пыли,
сиянием своей великой были
и взлётом светлых шпилей одарив.

Он был очарователен и светел
в круженье улиц, солнцем залитых,
и жили в нём давно уже не йети
под семизубцем башен золотых...

Но я — пришелец!  Рухнул я, и шпили,
как семизубцем, грудь мою пробили.

10.07.1969


 КАМЕННЫЕ СТРОКИ 

Над ухом — 
дыханье... 
Ты? 
Жена?! 
Ты
же
на
том свете почти —
прочти
и — прочь!
В любую прошлую ночь!
Вспоминать — не хочу.
Эхо
чуть
не разбудило меня —
как,
меня?
Каменного?
Не-ет!
А если, как нынче, надолго стемнеет
и — дыхание различаю,
так это — плетущие сети в углу
человекоподобные паучата.
Я их приглашаю к себе ночевать,
чтоб — на тебя ничем не похожи,
чтобы — дрожь отвращенья по коже.
Больно, что ли?
Я сделался каменным.
Реликт разрушенной старины.
В глазницах — пыль.  Под ногами —
растоптанные старые сны.
Мои
сны.
Я
топтал.
Дикая пляска каменного истукана.
Древнего храма дрожал портал,
И вино выплёскивалось из стакана.
Теперь мне, каменному, страшны
только — в столетие раз — гроза,
да весенние шёпоты тишины,
да ещё — не встретьтесь! — твои глаза.

26.08.1967


 *   *   * 
Я не верил, я не верю 
вечным клятвенным речам: 
всё на свете забывается, 
оставшись позади.  

Что ж, наверно, да, наверно, 
кровь моя не горяча: 
сердце бьётся — забивается 
в убежище в груди.

08.09.1969 

 *   *   * 
За годом год идут след в след,
как волки на охоте.
Вожак стал стар, вожак стал слеп,
добычи не находит.

И чувствует вожак спиной,
как ненавидит стая,
как брызжет белою слюной,
след в след его ступая.

Но есть охотничий закон:
вожак — душа похода,
никем не будет тронут он,
пока идёт охота.

И только дома, на заре,
случится что случится:
сомкнутся в плотное каре
голодные волчицы,

в глазах зажгутся огоньки,
вой грянет над лесами,
и в горло врежутся клыки
его любимой самки...

Был юн — был слеп;  стал взрослым — слеп;
а жизнь моя уходит.
За годом год идут след в след,
как волки на охоте.

12.09.1971


 СОСЕД 

Я забыл, 
как когда-то бродил, 
как черёмухой пахла дорога. 
А в бродяге, которым я был, 
есть, наверно, немного 
от Бога.  

Суета, 
да и резвость не та,
надо думать. Живу домоседом,
сокрушаюсь:  уходят года! —
и толкую об этом
с соседом.

А сосед
панацею от бед,
алкогольной сияя тонзурой,
подливает: «Запей-ка обед,
больно стал ты понурый
да хмурый».

Он добряк
и совсем не дурак,
этот милый стареющий циник.
Он навалит картошки в рюкзак —
и на что ему синий
осинник?

Что за прок
в паутине дорог?
Ходит он уж и так слишком часто,
хлебом-мясом набив рюкзачок,
мимо леса на частный
участок.

Он сидит,
на меня он сердит,
он заводится с пол-оборота:
«У меня в селезёнке зудит
с моего огорода
природа!»

Нелегка
молотьба рюкзака
по хребту. Проклинает он лето...
...Мне рюкзак бы купить. Но пока
не хватает на это
бюджета.

01.09.1969


 *   *   * 
А траву уже косят.
Сломлен прутик последней сирени...
Вихри ветра доносят
первый запах лесного старенья.

Поливают газоны,
к небу шланги направив из окон.
Наливаются сонно
хлебным квасом и яблочным соком.

Рынок стал поживее;
так, уж если в детали вдаваться,
огурцы дешевеют,
на сегодня цена их — рубь двадцать...

Словом — лето. Заметим,
лето только в начале, в разгоне.
Грустным отзвукам этим,
ей-же-ей, никакого резона.

И однако ж, однако
(цифры лет — как игральные кости!..)
осознаю однажды,
что траву-то действительно — косят.

20.06.1970


 *   *   * 
Встречаю я раздвоенных людей: 
в метро, в машине, в парке или в прачечной 
нет-нет мелькнут они, полупрозрачные, 
похожие на раненых детей.  

Они больны:  им не даются правила 
чужой, не захватившей их игры.
Оставив обветшалые дворы
подросшим поколеньям детворы,
играли взрослых, сильных, и — не справились...

И вот ночами, в потаённый час,
от взрослой нервотрёпки отдалившийся,
от взрослой оболочки отделившийся,
бежит ребёнок, в прошлое стучась.

О, Детство!  Твой печальный верноподданный,
как робкий негритёнок, в рабство проданный,
разбуженный предутреннею тьмой,
сбегает от плантатора домой.

А в берега вцепился океан —
не переплыть, широкий, как Вселенная, —
мальчишку мама ждёт в родном селении,
но берега раздвинул океан.

А хорошо бы:  мама плачет в радости,
что отыскался блудный дурачок,
ругает, и подсовывает сладости,
сцеловывая слёзы с мокрых щёк...

18.02.1971


 *   *   * 
«Вы уехали... 
Вы уехали...» — 
загудело в проулках эхо,
и тоннель повторяет гулко
что-то сотни раз — да не это ли?
«Вы уехали...
Вы уехали...»

      то ли стук колёс
      то ли стужи голос
      то ли под откос
      то ли в голом поле
      то ли верный путь
      то ли катастрофа
      то ль навек забудь
      то ли так до срока
      то ли был обман
      то ль ещё настанет
      то ли всплыл туман
      то ли он растает

Это вечно бы ворошить,
да нельзя ничего решить
без совета, в пути, одной...
Вы уехали? 
                Вы — со мной.
На какое бегство надеетесь?
Никуда от себя не денетесь.
Слишком мал даже шар земной.
Вы уехали?.. 
                Вы — со мной.

29.12.1966


 *   *   * 
Выпив осень, нахожу на дне 
самый тусклый из ноябрьских дней, 
мокрый, серый, словно верстовой
столб у длинной, долгой мостовой...

Вечер, вечер, мы с тобой одни.
Вот бы водки, да уж так бедны...
Мне неделю (роскошь короля!)
жить ещё на эти три рубля.

Наудачу номер наберу
да кому-то в ухо проору:

«Нынче праздник!  Слышите, пою?
День рожденья, слово вам даю!
Славный праздник!  27 годин!
Но встречаю-то я его один!..

Для меня, не как у всех людей,
хуже буден этот день-злодей,
хуже, чем солдату — злой капрал...

Так поздравьте, чёрт бы вас побрал!
Чтоб не знать вам бешеной тоски
дней таких — до гробовой доски!»

Праздник, праздник, через год опять...
Слава Богу, скоро лягу спать.

17.11.1967


 *   *   * 
Историки находят, что давно 
век каменный, пещерный, — канул в Лету. 
Но разве кто поверит в басню эту? 
Она среди пещер звучит смешно.

Всеобщее презренье суждено
тем, у кого своей пещеры нету.
Вот я — который год ищу по свету
свою пещеру и своё окно.

От мрака и богов за прочной дверью
укрывшись, успокоюсь и поверю
любой высокомудрой болтовне.

Ещё вчера затюканному зверю,
конечно, интересны станут мне
рассказы о пещерной старине.

15.04.1972


 СЕДЫЕ СТИХИ  1. 

Возможно, вы правы, и жизнь — это сложно... 
Вам горько и стыдно, тепло и тревожно, 
вам нужно осмыслить её неотложно — 
но юность слепит и глядеть не даёт;
но солнце так ярко;  но звёзды так рядом;
так радостно брызжут сверчки по оградам;
так бережно люди зовут это — адом;
так слаб старичок:  перельёт-недольёт, —
который затеял поить нас из мерки,
но путает чёрточки жизни и смерти,
которому мы приписали  («Не смейте!..»)
запреты, заветы и прочий муляж;
так властно желания путает жажда;
так ясно и сладостно было однажды,
дохнуло могильным молчанием — дважды
(не так ли?), — что кажется:  жизнь — это блажь
(не так ли?), что кажется:  жизнь — это лепет
пророчеств и грёз, на поверку — нелепиц
(не так ли?), и память медлительно лепит
обиды к обидам, и к радости — грусть.
Возможно, вы правы, и жизнь — это сложно;
но с ней обращаюсь я неосторожно,
поэтому — что где правдиво, что ложно,
теперь никому разбирать не берусь.

27.11.1969

 2. 

Раскройте, детки!  Я — гербарий, 
цветов и листьев ворох старый 
с речных, озёрных берегов, 
с неведомых материков.  

Перелистните мне страницу — 
из-под неё вспорхнёт синица, 
и вам назавтра же приснится
удар о жёсткое стекло.

Возьмите листик этот самый —
под ним живёт мохнатый мамонт;
он затрубит печально: «Мама!» —
и пол прогнётся тяжело.

Гербарий нужен вам, который
весь из засушенных историй?
Вам не понравятся они:
мол, это выдумки одни.

Здесь, как засохшие растенья,
людей растерянные тени,
и их поступков разночтенья
непостижимы, как везде.

Приятно ими забавляться:
раскрыв, давать им появляться,
закрыв, велеть им удаляться;
короче, всех держать в узде.

Их собирал один мальчишка.
Когда? — давно, и даже слишком, —
и оказался тоже здесь,
среди теней, засохший весь.

Привыкший бегать, лазать, падать,
попался в собственную память,
попался в собственную яму,
и вот — не выбраться никак.

И всё — не то, и всё — не так.

27.11.1969

 3. 

Похоже, я состарюсь скоро: 
мне стало тягостно от споров, 
я ничего, кроме повторов, 
ни в чьих словах не нахожу.  

Творцы чужих идей избитых, 
давно открытых и забытых, 
как откровенны вы в обидах 
на непонятливость мою!  

Нет, я не знаю всех ответов,
сомнений больше вас отведав.
Скорей, всеведение это
к вам благосклонно, к молодым.

Года подсказывают:  мудрость
не любит старческую хмурость.
Недаром говорят, что утро
вечерних истин мудреней.

Как жизнь, правдив младенца лепет. 
Идут года — и слепнет, слепнет,
потом и вовсе не разлепит
скиталец воспалённых век.

 Прошёл, сомненьями палимый,
по всем путям до половины, —
но разве истины повинны,
что в спешке отвергал их он?

Спросите старца:  что нам светит,
к чему стремятся все на свете?
И он не скроет, он ответит:
— Фантазии, забвенье, сон...

29.11.1969

4. 

          Куда ты, старик, спешишь?
          К чему ты людей смешишь?
          Кого, я хотел бы знать,
          Стараешься обогнать?

— Всех!  Я открыл закон: 
жизнь — это вечный гон.
Природа глядит и ждёт,
жестокий подсчёт ведёт.

К примеру, идёт, гляди,
женщина впереди.
Я обгоню её —
значит, счастье моё,
судьба мне припишет плюс...
Вот я и тороплюсь!

А глянь, молодой нахал
ножищами размахал,
обгонит, как пить дать —
минуса не миновать!

В детстве славно велось:
счёт в мою пользу рос.
Дожил до срединных лет,
вижу — прироста нет.

Теперь — седина, почёт,
но стал убывать счёт.
Когда дойдёт до нуля,
меня заберёт земля.

Как видишь, закон простой...
Не обгоняй!  Постой!!

29.11.1969
  
*   *   * 
Я чувствую, настанет день 
(как ощущал порою втайне 
в минуту светлой встречи — тень 
озлобленного расставанья;  

как слышался иной пустяк 
предзвучьем будущего плача 
навзрыд, сам по себе не знача 
буквально ничего), итак,

я чувствую, что близок день
(как близок локоть;  как сознанье
тупой бессмысленности дел,
вразвалку семеня за нами,

всё ближе, миг — и захлестнёт;
как близок вечер — и далёко
вчерашнее;  как близок локоть —
попробуй укуси!), так вот,

я чувствую, что близок час
(неотвратимый, точно Судный
час;  неотступный, как рассказ
помешанного;  беспробудный,

как мёртвый час;  тяжёлый, как
семь сфер небесных на сведённых
плечах Атланта;  как бездонный
провал — внезапный час), итак,

я чувствую, что близок миг,
который, как плевок презренья,
как собственный животный крик,
хлестнёт по нервам — миг прозренья,

и это будет час, когда,
себя измучив до потери
рассудка, ничему не веря
и никому, — вдруг, как удар,

несправедливый, может быть,
я встречу мысль о... (так жестоко!
как — зуб за зуб!  за око — око!
так только недруг может бить)

     ...мысль о бессмысленности мук, 
     ни с чем и не сравнимых, кроме 
    любви;  мысль о бессилье рук, 
    цепляющихся, как за кромку 
    льда, за холодное перо, —
    голодных рук... мысль о пороге
    потерянном... мысль о дороге,
    пустынной, как ночной перрон,
    дороге без огней и вех,
    без деревень, без звёзд, без туч,
    без рытвин, без мостов, без круч,
    дороге, поглощавшей всех,
    кто рисковал идти один,
    терял фонарь, сбивался, что-то
    знакомое в болотной тине
    как будто находил, и шёпот
    как будто слышал... вот и мне
    послышалось — пошёл, не зная,
    туда ли... стлалась тьма сквозная
    дорогой:  что ни шаг — темней...
    привиделось... тянулся, как
    за подаяньем... оставалось
    одно мне:  дотянуться... шаг,
    другой... за пустотой... усталость
    внушал мне воздух:  он давил
    всем небом, всей вселенной... или
    глаза ушедших — не они ли
    опутали?.. лишала сил
    мысль о бессмысленности мук...
    так — будет, и настанет миг
    прозренья, и прорвётся крик
    презренья ко всему... и стук...

да! — что это? — спокойный стук
в дверь — неужели?.. — не поверю! —
что там?  кто там?  зачем? — за дверью...
и — рук не выпустить из рук.

Но это — лишнее. Прости.
Конец подобный не для нас.
И не дай Бог тебе прийти
моим спасеньем в этот час.

31.12.1967


 МОЛИТВА О МИЛОСЕРДИИ 
Малое море, 
что б ты придумало, 
если б, как я, 
проводило в дорогу большое море 
и осталось одно? 
Куда бы ушла твоя вода?

Малое море,
что бы ты сделало,
однажды плеснув голубыми глазами по берегу
и вдали,
как в учебнике совести,
как на рентгеновской плёнке,
разглядев над барханами
белые кости
забытых ушедшей водой кораблей?

А теперь о другом.
Нет, о том же.
Отрывной календарь
помешался на джазовом ритме,
королевой стриптиза —
вокзальные дебаркадеры разинули рты,
их глотки дымятся провинциальной моралью;
радиоволны освистывают даже королев;
завсегдатаи поглядывают вполглаза и жуют,
и если вместо вырванного гнилого зуба
вырастает новый гнилой зуб,
то не такие ли штучки называются прогрессом? —
королевой стриптиза,
озабоченной бабочкой
плещется он в перекрестье
прожекторов —
         — на стене —
         — над столом —
и с бумажным шуршаньем
         юбчонки
         уносятся ветром,
         пока
ты не скажешь однажды, что это летят облака.

Малое море,
выпей мои облака
и однажды
своим маякам
прикажи приглядеться к нашей пустыне,
дотянись
до обломков
и слизни с них остатки названий.

07.10.1973


 *   *   * 
Ну же глупец, 
ну ротозей, 
совсем головы нет: 
я растерял старых друзей, 
а новых — увы — нет.  

Ещё и это: 
не как-то вдруг, а так, 
в беготне лет
я растерял старых подруг,
а новых — увы — нет.  

Теперь и за радость 
едва ль сочту, 
коль скажут: «А вы — поэт!» 
Ужель потерял свою мечту? 
А новой — увы — нет.  

«Самоубийственно! 
Друг, позволь, 
тосклив тебе, видно, свет».
— Знаешь, бывает и жуть, и боль,
а только тоски — нет.

19.09.1967
 
 БРОДЯГА 

По сердцам лесов и городов, 
по дорогам я себя рассыпал, 
опьянённый бегом поездов, 
опоённый воздухом России.  

Каждый день в дороге надо мной 
пролетало солнце метеором,
и светился след его, в котором
колобком катился шар земной.

Раскружился тяжкий купол неба,
расплескалась рябь событий дня, —
головокруженье у планеты,
головокруженье у меня!

Я хожу, переливаю лето
по воронкам рта, ушей и глаз:
а в листве ещё звезда зажглась!..
а луна сегодня — в эполетах!..

Как пчела, летящая на мёд,
как алхимик над арабским томом,
я ищу на цель свою намёк
в этом всём, родном и незнакомом.

Вот найду — поверь мне, мир живой,
мы печали неподвластны станем,
как алхимик — с философским камнем,
как пчела — с медовой кладовой.

29.04.1969


 ЗЕЛЕНЫЙ ПОЕЗД 
От липких пластырей перронов 
освобождаясь, тело сильными 
толчками, медленно, неровно 
вытягивая из трясины,  

из казематной духоты 
вокзала, оторвав, отбросив
опаздывающих — хвосты,
орущие вослед, отростки

ненужные, — зелёный поезд,
как ящерица, всем изгибом
на миг почти свернувшись в пояс,
загрохотав, жилищным глыбам

оцепеневшим передав
дрожь бега, бешенство пространства
(дома, которые состав
чуть не разрушил дрожью страстной,

задребезжали, выдирая
фундаменты из почвы...  но
вросли опять, не доверяя
простору:  пусто и темно,

и без канализационных
труб — можно ли?!  Вросли назад
и замерли), — состав зелёный,
мечтая с лёту нанизать

себя на рельсы, как на след
трассирующих пуль, отчаянно
помчался;  облака отчалили
от шпилей и поплыли вслед —

туда, где солнце было близко
и опустилось низко-низко
на синий холм,
где пламя вылеплено было,
как резиденция светила
с витражным холлом,

куда тянулись провода
(звоните солнцу:  чаем встречу, мол!..
Да только номера, беда,
никто не скажет:  засекречен),

туда, в заречье, в сказку, в зарево —
вдогонку солнцу.  Звёзды, полюс,
палатки, сосны, реки, заросли
в ночи не различались. Поезд,

зажмурясь, огненной стрелою
летел на запад
над сонно дышащей страною,
но вот внезапно

швырнуло солнце из рассвета
лучом небесным —
как будто он от солнца этого
спасался бегством!

Не в силах в бег включаться заново,
состав усталый
замедлил ход, вздохнул и замер
у полустанка.

Бродили по лужайке росной мы,
и впредь забудется едва ли,
что творогом, от солнца розовым,
там торговали.

28.08.1969


 ВОКРУГ ОСЕННЕЙ НОЧИ 

В тумане идут стога,
Как мамонтовы стада... 

1.

Пора бы и спать. Поздно.
Но как невзначай звёздно!
Но как в этот час — осень! —
целебен осенний сон:
умаялась и — дремлет
моя и твоя древность,
с любовью уснёт ревность,
разлад наш — уснёт и он...

Хотя ещё лист зелен,
ночами знобит землю,
дожди — не дожди, зелье:
нахлынули — усыпят.
И дремлет сентябрь сельский,
траву свою ниц стелет,
леса, небеса, земли —
в дожде с головы до пят.

И вдруг — не пойму! — звёздно.
Проснуться бы, да поздно.
Когда-нибудь уж после,
с голодной семьёй грачей,
когда по всему свету,
всему моему свету
расплещет свою свежесть
подснежный тугой ручей.

 2. 

Туман ещё с вечера на село опустился, 
туман ещё светится вдоль полей и дорог. 
А звёздам не верится:  с ними ясень простился; 
земля уже вертится — и колодец продрог.

В тумане, как в заводи, отражаются срубы,
и тополи кажутся куполами церквей;
и к сельскому старосте, заповедному дубу,
кусты пробиваются локотками ветвей.

А небо уж надвое разделило рассветом, 
созвездиям надо бы отступать за село.
Они-то и рады бы, только путь не разведан.
Там скирды горбатые от озноба свело.

Планета последняя, как свеча, над часовней:
ей в этом столетии не вернуться назад.
И медленный след её истончается, словно
мне видеть — не следует, а все прочие — спят.

Чем годы здесь мерятся?  И возможна ли старость?
Вот утро!  Не верится под укрытьем дохи,
что мир всё же вертится, что исчезла усталость,
что скоро — не верится! — запоют петухи.
 3. 
Приподнялся петух на цыпки, 
шею вытянул и кричит. 
Эти крики в рассвете зыбком
партизанские — горячи!

Всюду спят... И дорога рыжая, 
и за ближним забором — храп...
Но поплыли дымки над крышами: 
петухи разбудили баб.  

Петухи галдят у порогов, 
завели — звенит голова!.. 
Спит радищевская дорога, 
Питер дремлет, и спит Москва.

Не проснуться до срока, словно
век двадцатый — ещё потом...
Спит радищевская часовня
с потускневшим большим крестом,

и в окне часовенки странно,
строго светится сквозь туман
кружка химкинского ресторана
для скупых монет прихожан.

А петух, как второй мессия,
взбудоражить село готов.
Перебудит мне всю Россию
звонкий заговор петухов!

05–07.09.1966


 СОНЕТ СЕЛЬСКОЙ ЛУННОЙ НОЧИ 

Большой Медведицы пушистый хвост — 
моей Земли ночное опахало... 
Из-за луны, большой и яркой, стало
в затихшем небе мало, мало звёзд.

Зато я вижу длинные туманы
и ряд столбов, теряющихся в них,
зато я слышу, как прошёл и стих
девичий голос с песней безымянной.

На проводе чернеющим пятном
сидит, должно быть, ворон... Нет, антенна,
и длинный шест, и под антенной — дом...
Я будто прозреваю постепенно.

То явь, то сон, то правда, то обман —
такая ночь:  село, луна, туман...

20.07.1970
дер. Большие Снопы


 *   *   * 
Как листва вверху высоко-высоко, 
как трава внизу глубоко-глубоко. 
Шелестит в лесу далеко-далеко.
Тишину несу. Нелегко. Нелегко.

Обступил меня берёзовый туман,
усыпил меня берёзовый туман. 
Что аукал, берёзовый туман? 
Убаюкал берёзовый туман...

17.07.1967 

 *   *   * 
Ты меня не спутай ни с кем, 
путь тебе ни с этим, ни с тем, 
я иду вдоль уличных стен, — 
ты меня не спутай ни с кем.  

Видишь, осторожны шаги, 
будто заблудился, ни зги, 
будто и не темень — тиски 
сталью оковали виски.  

Я, поверь, такой не всегда, 
просто ослепила беда. 
Как по кромке синего льда 
смутные шаги в никуда.

Подожди, постой в стороне,
подходить не время ко мне,
а жалеть жестоко вдвойне,
подожди на той стороне.

Не асфальт меж нас — тонкий лёд.
Подожди, ещё я не тот,
может, день-другой, может год,
подожди, пока заживёт.

Нужно много дней и ночей
слушать соловьёв и детей,
слушать соловьёв и детей,
чтоб опять поверить в людей.

Мы одной тревогой полны,
незнакомка с той стороны!
Боязнью пространства больны,
страшен шаг от прежней стены.

Страшен первый шаг, а затем...
Ты меня не знаешь совсем!
Но прошу, не спутай ни с кем.
Путь тебе ни с этим, ни с тем...
Ты меня не спутай ни с кем!

30.12.1966



*   *   * 
Помол великий начат Каином. 
На всю вселенную пыля, 
огромным мукомольным камнем 
в ночи вращается Земля.  

Теряя память, слух и зренье,
размалываясь, — если бы
стать жертвой ради усмиренья
жестоких жерновов Судьбы!

И уж не я! — но эти зёрна,
зовущие себя людьми,
чтоб стали всходами над чёрной
окраиной пылящей тьмы,

но только — злаками рассвета,
но только — не ростками зла...
О, если б хоть намёк на это
судьба-гадалка мне дала,

я, смерть свою наполнив сутью,
нырнул бы сам в воронку ту,
где жёрнов миллиарды судеб
размалывает в пустоту.

Но так вот, муравьиной особью
в голодную свалиться пасть?.. —
И я карабкаюсь по осыпи,
как все, как все, страшась упасть,

и жизнь свою сочту за чудо,
коль, прежде чем туда нырну,
я разбужу улыбку чью-то,
кого-то счастьем обману...

11.01.1971



СЛЕДСТВИЯ

Так на безлюдном острове
                 Робинзон
не мог уйти от острого
                 изумленья:
неужто его радует
                 горизонт
и одарил наградою —
                 избавленьем?!

...Чему бы мы ни верили,
                 помнить след:
мировоззренье — зеркало,
                 но — кривое:
такая малость, кажется, —
                 чей-то след, —
обрушившись, окажется
                 роковою.

Ну, кто мою религию
                разберёт?
Я верую приливами,
                интересно:
загробно слово скажется —
                Бог умрёт;
но взгляд живым окажется —
                Бог воскреснет.

18.06.1969


 *   *   * 
Потеплеет. По Тополиному переулку — пересвистать 
постараются соловьи перезимовавшую тишину,
и заслушается, задумается разбуженная звезда,
подлетевшая незамеченною к распахнутому окну.

Неразведанная окраина, соловьиная слобода,
озари меня, подари свои очарованные часы,
и язык этот неразгаданный, не разобранный по складам,
и напев этот переливистый, где спокойствие не в чести.

Только я никак не могу найти соловьиной той слободы,
только долго ещё прокружится вьюга вьюжная по садам,
только тянутся переулками по сугробам мои следы:
тополиная, соловьиная, где ты прячешься, слобода?

13.01.1968


 БЛАГОДАРСТВЕННОЕ 

С потрясения дикаря 
витражами в старинном храме 
начиналась моя заря 
в запылённой оконной раме.  

Я хотел протереть стекло — 
и осколки былого быта 
вниз, на улицу, унесло. 
Доигрался!.. Стекло разбито.

Сквозняком, раздиравшим рот,
подловившим меня обвалом
я был сброшен в водоворот
бытия, и всплыву — едва ли.

В глубине, задевая дно,
познавал я изнанку жизни —
полусгнившее полотно
с чёрным штампиком дешевизны,

и чесотку вокзалов, и
чистоплюйство цепных ужимок,
пропитавшее все слои
всепрописочного режима...

Сколько раз во сне, наяву,
среди огненных туч вполнеба
поражался я, что — живу
в атмосфере чужой планеты.

Долгим криком в ушах звеня,
голод коркой царапал горло.
Новостройками из меня
выворачивал душу город —

он устраивал мне экзамен,
прятал медленный взгляд под бровь,
колесуя под поездами
досадивших ему рабов,

а потом в панихидной, горькой,
в неестественной тишине
в откровенья пускался город,
ту же участь пророча мне,

он на слове меня ловил, 
он во мрак изгонял:  дрожи, мол!.. 
Но — спасители-соловьи 
начинали неудержимо,  

не заботясь о том, что глух 
постовой, и на службу злится, 
несмотря на сивушный дух 
над воскресно-ночной столицей,  

ставя слякоть себе в вину
и разброд в человечьем стане,
начинали они восстанье,
начинали они весну.

Я был первым в приходе их,
я отстаивал эту службу
у подножий церквей седых,
до рассвета стоял и слушал.

При луне, в глубине теней
замечал меня лес огромный.
Я стоял у его корней,
к воскрешенью приговорённый,

и руками лесных ветвей
и свечением лунной лодки
был распахнут, как соловей,
выливающий жизнь из глотки.

**********

Вот что значит разбить стекло! 
Серебристое половодье 
в оболочку мою стекло
и наполнило новой плотью,

чтоб во мне зеленела Русь,
чтоб кружили по мне циклоны,
чтоб меня прорастал Эльбрус,
поднимаясь к виску по склону,

чтобы вольно дышать полям,
чтоб алеть клубенькам клубники,
чтобы пальцами гибких пальм
гладить Волосы Вероники.

Будут белыми облака,
ледяною — вода в колодце,
зори — звончатыми, пока
так распахнуто сердце бьётся.

Горе-жизнь, чаровница-жизнь, 
не смотри на меня ревниво, 
жизнь-царица, черница-жизнь, 
я верну тебе это диво,  

но достанется всё равно
талисман с голубой глазурью
вновь тому, кто пробьёт окно,
певчей птицей взмывая в бурю.

06.04.1973

 




КУКУШКИН ЛЕН





ПРАРОДИНА

Есть поезд на Руси «Торжок — Осташков»,
оставшийся от прежних поездов:
пыхтящий и дымящий паровозик
(блаженство, как в открытое окно
влетает дым:  забытый с детства запах!)
да пять иль шесть фисташковых вагонов.
Пересекая многократно Волгу,
ты видишь, как она всё уже, уже,
ещё полсуток, и сошла б на нет.
Осины, ели, сосны, буреломы...
От разноцветной зелени уставший,
издалека цепляешься глазами
за вышедшие поезду навстречу
невыразимо яркие стога.
«Торжок — Осташков», древний русский поезд,
взбирается неспешно на Валдай
и тормозит на каждом километре.
На полустанках бабки машинисту
суют свои измятые конверты,
чтоб дядя Миша в городе их бросил
в почтовый ящик:  так быстрей дойдёт.
Домашний поезд, деревенский поезд...
Вошедший, поздоровавшись со всеми,
неспешно проберётся вдоль вагона,
найдёт, конечно, с кем поговорить,
и ворох деревенских новостей
всеобщему представит обозренью.
Лишь я — чужой. Не знаю никого,
и потому — скучнейший собеседник.
Но коль решился б я назвать себя,
назвать своих родных, — то непременно
нашлись бы те, кто помнит и отца,
и деда моего (который умер
тому лет сорок). Если ж перебрать
запутанные родственные связи,
то здесь с любым отыщется родство.
Торжок — Осташков... Сотни деревень,
основанных моими праотцами.
Прародина!.. До слёз я благодарен
твоим болотам и твоим ручьям,
малинникам, берёзам и рябинам,
и тропкам, где так мягко босиком...
Не в силах оторваться от окна,
благословляю тоненькую Волгу,
ползущий по Валдаю паровозик,
деревни на холмах, на солнцепёке,
и влажный запах хлеба и грибов.
Смотрю, и воскресаю, и безмолвно
благодарю живущих здесь людей
за ощутимую единокровность,
за доброту прародины моей.

23.07.1975



*   *   *

Кому в Казань, кому в Лозанну,
за горем, за весельем...
Лечу по линии касанья
зелёных каруселей.

Направо — лёт орущих рощ,
налево — свист осок.
Блеснут — и выплеснутся прочь,
шумнут — и наутёк.

То облака летят в глаза мне,
то желтизна расселин...
Лечу по линии касанья
весёлых каруселей.

Леса, поляны, и поля,
и крыши меж садов...
Звенит зелёная земля
при виде поездов.

А утром — силой колдовскою
весь мир неузнаваем:
ведь солнце село под Москвою,
а встало над Валдаем.

04.08.1973



ПЕЙЗАЖ

В жаркий омут на закате
купола упали —
золотое скинув платье,
купола купались.

Самолётный белый росчерк
по речному кругу —
след ушедшего за рощи
княжеского струга.

04.02.1986



ПО НАСЛЕДСТВУ

1

Ракита в медленном потоке
купает свешенную прядь,
и стрекоза на солнцепёке
расположилась загорать.

Знакомый мох ласкает руки,
и я свиданьем изумлён:
я через двадцать лет разлуки
узнал тебя, кукушкин лён.

2

Как тихо, чисто и пустынно
в очаровательном лесу!
Когда-нибудь возьму я сына
и в лес такой же принесу.

Он станет слушать шорох сводов —
неистощимый шум вершин,
несхожий с гулом самолётов
и с душным шелестом машин;

заметит в лиственном мерцанье
тельца щебечущих пичуг,
поймёт сорочье прорицанье
и звонкой пеночки испуг,

в подстилке мха увидит блики
стеклянных солнечных лучей,
в дубовых дуплах чьи-то лики,
и синь русалочьих очей,

и с восхищением великим
откроет маленький свой рот,
когда пыланье земляники
поляна нам преподнесёт.

08.07.1973



*   *   *

Забавляются-смеются гномы-карлики
в синем и оранжевом утреннем лесу,
             рас-
             кла-
             дывая
             по
             ка-
             пельке
         утреннюю росу.

28.05.1968



*   *   *

Я стал стихотворение
записывать в лесу,
на ниточку терпения
нанизывать росу.

А ёлочки игривые —
руками, мол, не трожь! —
потряхивали гривами,
устраивали дождь.

Лес сыпал афоризмами,
был мудр без похвальбы.
То попадались рифмы мне,
то белые грибы.

И вырастали крадучись
из мшистого ковра
нечаянные радости
корзины и пера.

09.08.1973



ПО ПОДСКАЗКЕ

Еловый лес цедит елей,
целебностью пропах,
пропитан свежестью дождей,
настоян на грибах.

Когда я прихожу один,
брожу по тишине, —
в ночных рубашках паутин
берёзки льнут ко мне

и прежде рыжей той сосны,
глядящей через гать,
спешат свои девичьи сны
по-птичьи рассказать;

не признавая прежних слов
с изнанкой городской,
капризно требуют стихов,
опрыснутых росой.

Я угодить им был бы рад...
Но лес сегодня сам —
с утра, четвёртый час подряд —
способен к чудесам.

Вот я на мягкий пень ольхи
присел, смирен и тих,
пишу в лесу его стихи,
не понимая их.

Когда ж по книжке записной
читаю всё подряд,
кивают ели надо мной
и что-то говорят,

берёзка морщится от дум,
откидывая прядь...
Но я уже вершинный шум
не в силах разобрать.

07.08.1973



ВБЛИЗИ

На пень, покрытый слоем мха,
как меховым жилетом,
кладёт художница-ольха
густые пятна света.

Вглядеться ближе — этот пень
возвысится горою,
и кто-то будет целый день
копаться под корою,

и ввысь пойдёт мохнатый мох
и станет настоящей —
из бронтозавровых эпох —
реликтовою чащей.

Потом тропинок беготня
откроется пред вами,
протоптанных по склону пня
живыми существами.

Здесь можно странствовать верхом
и воину, и барду...
Признай страною этот холм
и занеси на карту.

07.07.1973



*   *   *

Пути в леса-луга твои
запомнить нелегко —
не отходи, лукавая,
с лукошком далеко.

Грибы-то второсортные:
белянки, валуи...
Грибы ищу позорно я,
не зоркий — от любви.

Да что мне подосиновики,
что боровики,
когда такие синие
заливы у реки,

когда по этим солнечным
проснувшимся лесам
слезинками весёлыми
просыпана роса?

Не прячься за рябинами,
я не могу бегом:
как нитками незримыми
прошито всё кругом.

За далью тоньше волоса
(не рвите волосков!) —
«Ау!» — волшебный голос твой
и смех твой колдовской.

Но где же ты, негодная? —
никак не услежу... —
что смог собрать за годы я,
в лукошко уложу.

22.08.1970



*   *   *

Пора возвращаться, но только спешить ни к чему.
Мы любим прощаться, мы любим ручаться ему,

что будет он вечно в душе шелестеть и звенеть,
когда мы вернёмся в бетон, и железо, и медь.

А лес беспокойно о чём-то ещё говорит,
а он на все стороны так откровенно открыт,

и столько в нём ягод, и столько осталось грибов,
и столько желания нас одарить за любовь!..

08.07.1973



ПРИГЛАШЕНИЕ В ГОСТИ

За углом живущий ветер
любит в гости звать прохожих,
он за полы их хватает
и газету рвёт из рук.
Непонятно, чем там лучше:
те же зданья, те же травы, —
но давай на всякий случай
повернём за ним, мой друг.

Может быть, за поворотом
обнаружится дорога
к неожиданным удачам,
к незнакомому добру.
В нашей жизни много значат
незаметные подсказки
ветра, вечера, деревьев,
шелестящих на ветру.

23.07.1976



АСТРЫ

Сентябрь повзрослел,
сентябрь набирает силу.
Сегодня впервые солнце садится
в серебрящиеся облака.
В зеленоватом холодном небе
отражаются Северные моря.

Это уже осень.
А я без пальто.
Я сегодня опять по привычке поставил на лето.
Проиграл?..
Ерунда!
Куплю сейчас пёстрые ворохи астр
и пойду, обдуваемый жаркими красками августа!

13.09.1978



*   *   *

Арбузы распроданы, сливы разбросаны...
А что с листопадом — сентябрь или нет?..
Упущено время особых примет,
шептавших деревьям о будущей осени.

01.09.1973



*   *   *

Испепелила, ослепила
и письма жгучие сожгла:
испепеляюще любила
и ослепительно ушла.

Мой грустный пёс, припомни гостью:
она тебя не навестит
и мозговой кровавой костью
уж никогда не угостит.

Она за нас решила круто,
она уже в другом краю,
и увезла твою подругу,
невесту рыжую твою.

18.08.1974



ПОКА МЫ СПИМ 
 Опускается ночь, как лицо озабоченной матери 
 над неровным дыханьем уснувших её сыновей. 
 Ей сегодня невмочь:  кто-то бредит в жару на экваторе,
 а кому-то под Вологдой спать не даёт соловей.

Кто-то мёрзнет, и надо, укутав его одеялами,
в печку дров ли подбросить, малиной его ль напоить.
Сколько с ними хлопот, с сыновьями большими и малыми,
как из них, озорных, человечество трудно лепить!..

А луна по-больничному мается лампочкой матовой,
и рассвет обещает в каком-то несчастье помочь,
и не спят до утра над сынами склонённые матери,
и не спит до утра над землёю склонённая ночь.

07.07.1973



*   *   *

Не как вода из крана,
а как родник Замзам
звенит сура Корана
земле и небесам.

Для смертного не странно
ни слова не понять,
но заживает рана,
и дышится опять,

пока рассветом ранним
душа озарена,
и грезит над Кораном
пустынная страна.

08.01.2000



НА ЗЕЛЕНОМ ГЛОБУСЕ

На зелёном глобусе
живёт Зеленоглазка,
делает нелепости,
выдумывает сказки.

В каждом слове глупости,
но это не беда.
На зелёном глобусе
синяя вода.

Принц ещё в полёте.
Однажды, словно птица,
в бумажном самолётике
на глобус приземлится.

Глобус тихо светится,
зеленью лучится,
пока стоит он с вечера
до утра в учительской.

28.01.1974



*   *   *
Евг. Могилевскому

Не будем говорить о музыке
в осенний вечер,
не будем говорить о музыке
в час нашей встречи.

Шуршаньем листьев убаюканы,
в часок досуга
не будем сложными науками
пугать друг друга.

Что значит лад миксолидийский? —
а я не знаю.
Тебе же ряд аналитический —
одно название.

Не это нас объединяет
давно и прочно;
различья только оттеняют
единства почву.

Едины в том, как нерасчётливо
мы верим людям,
без тени лживого и подлого
живём и любим;

едины в том, что верим прочно мы
тому ученью,
что жизнь, обруганная прочими,
для нас — священна.

Мы лучше темы не нашли бы,
и век искавши:
вся жизнь и все её изгибы —
в беседах наших.

Когда же нам наскучит проза
и эта тема,
ты мне мелодий даришь россыпь,
а я — поэму.

16.09.1969



*   *   *

Писать о том,
какая ночь спокойная,
как дремлет дом, —
настал полночный час.
Горластый день
с бегами и погонями,
день-набекрень
уколесил от нас.

10.06.1970



*   *   *

На грани возраста Христа
вдруг шапку скинуть, и раздеться,
и, как святая простота,
со смехом выплеснуться в детство,

с разбега, чтоб взвивался шарф,
ошпарить руки хрупким снегом
и небывалый снежный шар
на холм поставить рядом с небом,

чтоб дети, сплошь — неодобренье,
смотрели на огромный холм,
на запоздалый акт творенья
планеты полустариком.

09.02.1973



*   *   *

Влюблённый, рифмами палимый,
остерегись читать любимой
ей посвящённые сонеты.

Коль ты поёшь со всеми в хоре,
она послушает и вскоре
поймёт, поймёт тебе на горе,
что есть изысканней поэты.

А если голос твой особый
пленит желанную особу,
тогда вдвойне читать опасно:

подруга, ревностью объята,
найдёт, сличив слова и даты,
что ты воспел уже когда-то
кого-то более прекрасно.

Спасенье от такой напасти,
пожалуй, только в Божьей власти,
и я молюсь, молюсь бессонно:

«Господь, утихомирь печали,
чтоб нас подруги привечали,
но чтоб читать и не мечтали
им посвящённые канцоны!»

16.02.1970



ТРЕВОГА

Вдовцы, забудьте плач!
Скопцы, молитесь Богу!
Среди двора тревогу
с утра горнит трубач!

И дети со всех ног бегут к нему,
весёлому горнисту моему.

Гремит по всем подъездам,
на каждом этаже —
на горе всем невестам,
помолвленным уже.

Гремит по всем домам
от центра до предместий
и в страх перед безвестьем
вгоняет пап и мам.

Что за труба!  Кто заиграл на ней —
и девушек заманит, и парней!

Сказав: «Не слушай, Лиза!
Балуется юнец!» —
включает телевизор
решительный отец.

Бормочут: «Враг, окстись!» —
смиренницы, которые
задёрнутыми шторами
задумали спастись.

Горнисту возмущения смешны.
Не будет возвращенья тишины.

А купол небосвода
необычайно чист:
от облаков — свободу
с утра трубит горнист.

Забыт вчерашний быт.
Врачи, где ваша паства?
Спасенье от напастей
за окнами трубит!

Кто жизнь мечтает обновить?  Как раз
настал заветный месяц, день и час!

Закройте книги, судьи.
Забрось топор, палач.
Объединенье судеб
вещает вам трубач.

В зенит вознесена,
труба не унимается:
«Сегодня начинается
весна!  весна!  весна!»

12.05.1971



*   *   *

Девочка со взрослыми чертами,
лет едва ли более восьми,
поездом укачанная, к маме
на плечо склонилась — и усни.

Мы с тобой сейчас прекрасно ладим.
Прежде чем забудешься во сне,
девочка с дикарски острым взглядом,
ты, смеясь, подмигиваешь мне.

Я пророчу (чем я не Сибилла?)
отпущенье будущих грехов,
чтоб судьба дары свои забыла,
кроме восхищенья и стихов.

Только знай:  когда Прекрасной Даме
новый Блок совьёт слова свои,
девочка со взрослыми чертами,
первые стихи тебе — мои.

28.06.1971



АПРЕЛЬСКИЕ ДОЖДИ

1

Весна скупая, полуоттаявшая,
ещё не вскопанная весна,
в прописку паспорта не отдавшая,
ознобом скованная весна, —

как та девчонка, вечерним поездом
в наш город северный прикатив,
на месте топчется, и всё ей боязно,
и всё ей слышится один мотив,

простая песенка, лишь ей известная,
и удивляется девчонка вновь:
поют и там её, поют и здесь её,
хотя заведомо не знают слов.

Она сумела бы, она сказала бы,
но вдруг у каждого слова свои?
Пока — все полночи дождями залиты,
и где-то прячутся соловьи.

2

О весне, о весне, о весне...
Мы пока что суровы и строги.
По весне, по весне, по весне
нам пока ещё не по дороге.

За весной, за весной, за весной,
как по ягоду — в разные стороны,
но мешает нам дождь навесной
незнакомством закончить историю.

А когда, может быть, ввечеру
солнце выглянет будто нечаянно, —
что за речи, весна, говорю,
я и сам уже не различаю.

3

Апрель, помилуй!  Пощади!
Апрель, уйми свои дожди!

Ты пригласил нас, но за дверью
шуршащий занавес простёр.
Ты, как тщеславный режиссёр,
испытываешь нашу веру.

Пора бы зрителей понять,
пора бы занавес поднять.

25.04.1970



ЮНОСТЬ

Мы нарушаем правила игры.
Сперва на нас глядят в недоумении,
потом и бьют, и учат... Тем не менее
мы нарушаем правила игры.

Мы не решаем заданного на дом:
с чужими не сойдётся наш ответ.
Но мучить нас рентгеном на просвет
не надо, благодетели, не надо.

Коль мы смешны, не велика беда.
Коль мы больны, так это не заразно.
Лечить — опасно, поучать — напрасно,
теперь нас не исправить никогда.

Мы слушаем укоры и советы...
Но, словно голубые комары,
звенят над нами дальние миры —
на наших лицах отблески их света.

По берегам уходят в даль костры.
Качает плот. И зябко, и тревожно...
Но мы плывём, плывём, пока возможно
искать иные правила игры.

Авг. 1975



*   *   *

Я не смогу состариться, пока
Не ляжет мне в ладонь твоя рука.
Мне не узнать спокойствия, пока
пустынны вёсны и судьба горька.
           А радужный ручей из родника
           мне не велит печалиться, пока
           плывут, в нём отражаясь, облака
           сквозь вечера, и годы, и века.

Но встречный ворон каркает беду:
что я напрасно по земле иду,
родишься ты в трёхтысячном году,
не одолеть столетий череду.
           ...И вновь привал. Под голову кладу
           свою печаль и с небом речь веду,
           гляжу на незнакомую звезду
           и говорю:  ну что ж, я подожду...

И вот звезда за горы уплыла,
и в горький час смущения и зла
бормочет мне предутренняя мгла,
что ты давно жила и умерла.
            И так подробно:  как меня ждала,
            как мучалась без ласки, без тепла,
            и как почти два века прожила,
            и как, не старясь, ведьмою слыла...

04.01.1976



ПРОСЬБА

Однажды, может быть, попробую,
обеспокою Бога просьбою
и с непривычной горькой робостью
скажу:  «Впусти меня туда,
где слышен тихий голос нежности,
где пахнут зори и подснежники,
где смех и плач во взоре смешаны,
где зорко светится вода...

Туда, где сладок сон отчаянья
под стоны моря за причалами,
где ослепительно нечаянны
безумства падающих звёзд...
Туда, где снег белей беспамятства,
где с неба свежесть осыпается,
где безмятежно просыпаются
и смотрят взгляд во взгляд насквозь».

И мне ответит Бог измученный:
«Есть у меня леса дремучие,
найдёте там ручьи гремучие,
грибы, зверьё и мягкий мох...
Но чтоб такие зори?  Бросьте вы!
Хотите — глушь... Хотите — просеки...
Но нет того, что все вы просите!» —
и замолчит несчастный Бог.

24.02.1976



*   *   *

Мы засиделись за работой.
И ночью, где-то в 2 часа,
выходим мы в пахучий мир весны,
идём сквозь строй
безлюдных освещённых магазинов
и тёмных школ.
Стоят членистоногие дома
жилые. Рассекают их на дольки
похожие на уличный термометр
светящиеся столбики подъездов
с двойными силуэтами влюблённых
в квадратах окон.
Ни милиционеров, ни прохожих.
Исчез привычный человечий дух.

Иду, как первооткрыватель мая,
второму «я» заботу предоставив
о выборе пути: 
              оно трезвей меня.
А я на соловьиный посвист падок,
и путь домой — когда б зарисовать —
немыслимо извилист.
Да, торопиться было б преступленьем:
ещё одну, ну две, ну двести вёсен —
а что потом?  Любая на счету.
А соловьиный век куда короче.
Быть может, мой знакомец через год
не долетит... Я слушаю, как исповедь,
его необъяснимые рулады,
благоговея перед мастерством.
И вот — светает. 
                И выходят дворники
и лепестки черёмухи сметают
в дрожащие от сырости совки.

10.05.1975



*   *   *

Дух земли разбередивши,
испаряется вода.
Прослезивший ребятишек
змей висит на проводах.

Уж такое горе, что ты!..
Лучше вон куда смотри:
краше парусного флота
проплывают пузыри!

20.05.1978



СОВСЕМ ДРУГИЕ КАРТЫ

Не трефовые козыри,
совсем другие карты:
кладу в колоду озеро,
очнувшееся в марте,

не даму пик замечу я,
совсем другие масти:
кладу в колоду вечера
изменчивые страсти.

Здесь росы нарисованы
на паутинной леске,
и ухающий совами
провал ночного леса,

и шёпот, и шипение,
и клятвы, и заклятья,
и тишь, и ваше пение,
крылатые собратья.

Не уходи из памяти,
подумай и останься,
я научу испанские
раскладывать пасьянсы.

Смотри, что получается:
расклад берёз и сосен
за всё вперед ручается
на восемьдесят вёсен,

за кроны, и за корни, и
за наш уютный терем...
А эта карта — чёрная,
но мы в неё не верим.

18.06.1973



*   *   *

То купели талые,
то река,
то капелью капали
облака.

Лепеты ли, шёпот ли
каждый дождь
стало слушать тополю
невтерпёж.

Тополю синь-рощица
по нутру,
только солнца хочется
поутру...

Насмешил сородичей
наповал —
но сманил из рощицы,
но повёл!

Тополи потопали
во поля.
Вы видали во поле
тополя?

Февр. 1987



СПЯТ МОИ ПИОНЕРКИ

И снова дождь... И снова дождь полночный,
И снова, его слушая, не спишь.
Мой дом, как кошка, выгнул позвоночник
под сочный шелест отпотевших крыш.

Дождь утихает или нарастает,
и он удачен, судя по тому,
как вызвонила музыка простая
снов сразу тридцать три в моём дому.

Ещё от ягод не отмыты кружки,
но как-то рассердиться не пришлось...
Во тьме мерцают тридцать три подушки,
горячие под волнами волос.

И от окна белёсая дорожка
скользит по одеялам... В этот час
мой дом молчит, притихши, будто кошка,
задумавшая тысячу проказ.

09.06.1967



СОНЕТ

Я в будущую женщину влюблён.
Она видна сквозь девочку-дикарку,
она ещё не скоро вспыхнет ярко...
Завидую, грядущий небосклон!

Я в будущую женщину влюблён
по-юношески сдержанно и жарко.
Судьбы моей священному подарку,
тайком пошлю привет ей и поклон:

«Как благодарно был я в Вас влюблён,
кокетством детским был я исцелён
от злой печали... Не судите строго!»

Она, нахмурясь над листком седым,
прочтёт лет через десять эти строки,
поймёт, простит — и улыбнётся им.

Июнь 1967, 26.09.1977



*   *   *

Пробудиться до рассвета,
пробежаться до берёз.
Босиком да по росе-то,
это с предков повелось.

Что кукушка привирала,
заливали соловьи,
и взаправду так и стало.
вот и славно, и — живи!

02.12.1987



*   *   *

С каким восторгом мы встречаем
его слепящие восходы!
Недаром солнце величаем
сияющим сосцом природы...

Высвобождаясь из пелёнок,
в огне рассвета розовей,
Земля, и смейся, как ребёнок
в объятьях матери своей.

09.08.1972



НЕСКРОМНЫЙ СОВЕТ

...А новое утро:
плодитесь, пора вам! —
цветочную пудру
рассыплет по травам.

Артистов бессонных,
забывших про гнёзда,
без слов урезонит
дождливым прогнозом.

Наткнётся на пару
блаженную в садике,
парню
внушит предложенье о свадьбе.

И ласточки
в норы нырнут от игры,
и в ласты
обуются снова бобры.

Рабочее утро,
закончился праздник.
Не правда ли, мудрое
разнообразье?

Припомните эти
слова допотопные:
«Действуйте, дети,
творите подобья».

Нескромным советом
природа жива.
И Библия в этом,
похоже, права.

04.06.1973



*   *   *

Очарованье медленного лета —
в ростках травы на тропках городских,
когда мы вдруг значенье амулета
в ростках увидим — и не топчем их.

Но не суметь, не объяснить прохожим,
что целеустремлённость их — слепа,
что их шаги по беззащитной коже
травы — жестоки, как сама Судьба.

25.06.1976



С ЛАДОНИ В ЛАДОНЬ

Июнь. Пропитали природу лиловые полночи.
Большая Медведица хвост задирает спесиво.
И красный Арктур, как комарик, утробу наполнивший,
в зените висит:  он — вершина июньского дива.

Асфальтной испариной дышат московские площади,
с ладони в ладонь перекатывая 
                            ртутные шарики фар.
От стен небоскрёба, как от искупавшейся лошади,
дрожащим прозрачным столбом понимается пар.

Мерцают мосты, и по городу пахнет покосами...
Нет, ночь, не старайся всё слить воедино. Смотри:
коварно светлея, становятся окна полосками
на сотни осколков рассыпанной ранней зари.

27.06.1975



УЧАН-СУ
(в Ялте)

Как я падок до водопадов!
Кувырнувшаяся струя —
первообраз хрустальной пагоды
на подрамнике бытия.

Полыхают под солнцем воды
с очарованной высоты,
чтоб шипением кислорода
там, внизу, остужать мосты.

Неожиданностью полёта
водопад оживёт без слов
в свежей живописи полотен
и в симфониях соловьев.

Геометрия горизонтов,
усмирительница морей,
ты разгадана, ты разомкнута —
И мерещиться здесь 
                  не смей!

Да и там, за приморским пляжем,
не смирится и никогда
неподвижным пластом не ляжет
эта вспененная вода.

23.05.1977



В СОЧИ

Да, от Москвы довольно далеко...
Листва изрезалась и странно изменилась,
и пена пьяных волн, к которым так манилось,
шипит манящим пушкинским клико.

Дымится пляж. Потом базар галдит.
Потом на наш балкон мечтают спрыгнуть белки,
и кот, плетущийся с кошачьей переделки,
на их игру пресыщенно глядит.

20.09.1997



*   *   *

Мигалка-ночь, похожи мы, похожи!
Во мне такой же сумрак и развал,
и так же тьма течёт по мокрой коже —
за то, что нас никто под дождь не звал.

Растрёпа-ночь, мерцанья мелких кружев
ни дрожью, ни дыханьем не нарушу.
Я только угадал их изнутри
и вышел в дождь, чтоб увидать снаружи,
как в нас с тобой мигают фонари.

07.05.1976



ПОХОЛОДАНИЕ

Какие свежие дома!
В тумане взвешенные люди!
Уже готовится зима,
как холодец, застыть на блюде.

И лето в августе больно,
и зябко тучам и болотам,
и по утрам увлажнено
лицо земли холодным потом.

16.08.1977



ЛЕСНЫЕ СТРАСТИ

Я ползаю по лесу с тощей сумой.
Придумали предки суровый обычай:
мужчина скорей не вернётся домой,
но он не вернётся домой без добычи.

Уже не в охотку охота моя —
служенье сезону, желудку и страсти.
Но женщины больше набрали, чем я,
жена меня встретит насмешливым «здрасьте!».

А я, словно вол, приспособлен к труду,
и мне, словно волку, способствуют ноги.
Я пó лесу, словно по жизни, иду,
опять избегая избитой дороги.

Опята, опята — какая напасть!
Напасть бы на место — опята, опята, —
где можно, рыдая, крылами упасть
на щедрые пни. О, мечта психопата!

11.09.1977



*   *   *

Время песен упускает птаха.
Зябнут неба вымокшие своды.
Тяжелее шапки Мономаха
шаткая папаха непогоды.

07.11.1976, 12.06.2001



ОКТЯБРЬСКИЙ ПОЛУСТАНОК

Шёл дождь. Прилипла к мокрому перрону
последняя опавшая листва.
Под фонарём, как жертва воровства,
маячила обобранная крона.

И тень её, прозрачна и огромна,
утративши остатки естества,
не раз уж примерялась и не два
нырнуть на рельсы с освещённой кромки.

Но вот пришельцем из чужих миров
на нас свалился свет прожекторов,
разбрызгал, разметал нас по пространству.

Меня втянуло в мёртвый пласт тепла.
Ночные двери лязгнули бесстрастно.
И в полутьму платформа уплыла.

27.10.1975



РЕСТАВРАЦИЯ ПО-ЛЕНИНГРАДСКИ

Из дома вынули нутро,
как вынимают душу,
как будто грохнуло ядро,
все потолки обрушив.

И любопытная луна,
бродя по стенам дома,
по обе стороны видна
оконного проёма.

Прозрачный каменный костяк...
Предполагаю смело,
что ленинградцев делать так
учили артобстрелы,

когда взорвавшимся нутром,
грохочущим паденьем —
дом погибал. Но как потом
опять вставал над смертью дом,
карабкаясь по стенам!

*******

Дому стыдно. Дом раздет изнутри.
Не смущай его, прохожий, не смотри.

Подвела его старинная краса,
по-над окнами лепная полоса,

В древних стёклах отражение Невы,
у подъезда засыпающие львы.

А внутри — ныряет ветер в пустоту.
Как приходится страдать за красоту!

Ни диванов, ни роялей, ни картин...
Карантин.

*******

А мне не повезло.
Мечтал вернуться в детство,
но дом наш, как назло,
успел переодеться.

Как был я изумлён!
Блуждаю и не верю.
Смотрю снаружи — он.
И всё не так — за дверью.

Туда ли я пришёл?
Где наша коммуналка?
Жильцам здесь хорошо,
а мне, признаться, жалко.

Мой дом, мой детский свет!
Вот свиделись — и что же?
Увы, на тридцать лет
ты стал меня моложе.

Какого мудреца
причуда и подсказка?
Подменою конца
обманутая сказка...
Нет милого лица.
Осталась только маска.

Куда нести теперь
недетские печали
находок и потерь?..
И дом, и я — молчали.

Из детства занесён,
вонзился в шорох улиц
такой знакомый звон
сорвавшихся сосулек!

Любуясь битым льдом,
не смог понять тогда я,
что это плакал дом,
в обличии другом
меня — не узнавая.

06.03.1973



СНЕЖНЫЙ ПРАЗДНИК

Как!  Эта мгла над дорогой была так крылата?
Мчался автобус на праздник, а я и не знал!
Ошеломил меня после болтанки автобусной
плавно, победно плывущий по воздуху снег.

Я, освещённый кружащимся матовым куполом,
в рощу вхожу, в колоннаду светлеющих елей,
молча иду вереницей торжественных залов,
по первопутку с трудом разбирая тропу.

Дальше в деревьях зажгутся, как луны, огни,
сложатся окна 
             в клинопись нашего времени;
на электрическом пёстром полотнище быта
как он прекрасен, лесной лоскуток бытия!

Быт помянув, 
           невольно беру папиросу;
снег полыхнул отражённой спичечной вспышкой;
и на меня, святотатца, 
                      тут же 
                            обрушились
пригоршни снега и негодующий шум.

Что за напасть! 
               Взметнувшая чёрные хлопья,
над головой закружила внезапная вьюга
с тысячей выкриков, с воплями, хрипом и карканьем.
Да, ну конечно — 
                стаю ворон разбудил...

Стихло — и снова снежинки поплыли светло,
вновь улеглись под деревьями узкие тени.
Но снегопадом рождённое успокоение
что-то никак вернуться ко мне не могло.

13.12.1979



*   *   *

Ветер калиткой гремит,
ветер в ограде шумит,
ветер во граде шумит,
ветер во граде великом.

Солнце блестит на крестах,
солнечный блик на листах  —
это Псалтырь в именах,
в диких, чужих именах,
в диких, чужих письменах,
молится пьяный монах
сумрачным огненным ликам...

09.02.1975



НОВОГОДНИЕ ПРИЗРАКИ

Когда уставному письму
подобна будет роспись стёкол,
чтоб по Бел-городу всему
мороз опричником процокал,

спеша к Москва-реке на бой
созвать своё Замоскворечье
и бормоча с самим собой
на незапамятном наречье,

когда, рискуя головой,
цыган залезет в лавку перса,
когда с печатью восковой
сверяться будет царский перстень,

когда солёный свист плетей
подскажет пьяному Малюте,
что сколь в работе ни потей,
заплечник в Новгороде — лютей,

когда без свиты из палат
пройдёт безмолвный старый Никон,
когда его иконный взгляд
заставит всех посторониться,

когда, царя развеселя,
холоп представится к награде,
когда лиловая земля
пойдёт кружиться в снегопаде,

и наконец, когда потом,
к утру, преодолев смущенье,
луна покажет каждый дом
в своём особом освещенье,

и я, в числе всех тех, кому
приспело из гостей до дому,
остановлюсь и вдруг пойму,
что снова всё здесь незнакомо,

что надо заново учить
снега, себя, дорогу к дому,
что это значит — снова жить,
не как вчера, но по-другому, —

тогда поверю на стекле
письму — загадочным разводам,
признаю праздник на земле
и всех поздравлю с Новым годом.

29.12.1973



ПОЛНОЧЬ. Январь 74-ого года

Мне говорят мои часы,
что день закончился и сгинул,
что где-то дьявол на весы
грехи сегодняшние кинул,

в гроссбух судьбы моей занёс
весов качнувшихся решенье...
Мне тридцать три. Я не Христос.
Жизнь далека от завершенья.

06.01.1974



РОЖДЕСТВЕНСКИЙ МОРОЗ

Зима — как юная жена,
которая сперва нежна
и полагает, что должна
встречать капризы мужа — лаской,
и сделать быт семейной сказкой
вовсю старается она.

Но минет месяц или два,
и разболится голова
от безалаберности мужа,
ей станет душно и недужно,
ей ничегошеньки не нужно,
и вообще противно жить,
спешить, стирать, готовить, шить...
И муж, отвергнутый теплом,
матрас раскинув под столом,
ныряет, будто в полынью,
в постель холодную свою.

Вот так же юная зима
вначале сводит нас с ума
своим изнеженным сверканьем.
Ах, снежных блёсток кутерьма,
ах, посвежевшие дома!.. —
мы, удивляясь, привыкаем. —
Ах, как безлунной ночью тьма
от снега светится сама!..

Вовсю старается зима,
но месяц-два, и притомилась.
Впервые к играм охладев,
очаровательную милость
сменяет на холодный гнев.

А мы не верим, что всерьёз
на нас обрушился мороз,
мы забываем про ушанки,
по выходным, как повелось,
на голубые полустанки
в заиндевелых поездах
привозим лыжи или санки,
дурачимся, смеёмся... Ах! —
следы пощёчин на щеках,
полуоткушен синий нос...
Друзья, да что она, всерьёз?!

Зима, ты просто молода,
ты не по-взрослому горда,
ты ослепительно опасна,
когда рассерженно и властно
сверкающие города
ввергаешь, будто навсегда,
в рождественские холода.
Но как ругать тебя, когда
любое деревце прекрасно,
и как мишурная слюда
блестят под солнцем провода,
и снег метелями не взрыт,
и лес как музыка парит!..
Зима!  Уж ты ли холодна?

Вот так и юная жена
сама своей поражена
отходчивостью. В самом деле,
не отстрадал он и недели —
и вновь обласкан, и прощён,
и к прежней сказке приобщён.

28.12.1976



НА ЛЫЖАХ

Эти лыжи, это солнце, эти рыжие снега,
ожидание на старте и азартные бега!
Словно в детстве:  догоняй-ка!  Нажимай!  Не уступай!
На бегу подушки снега шапкой с веток осыпай!
Освежает, возбуждает холод воздуха в груди,
превращается в желанье оказаться впереди.
На часок приятно снова стать азартными детьми...
Все остались за спиною!  Не оглядывайся!  Жми!

15.03.1976



*   *   *

...А птичий синичий обычай таков:
зарёй обзвонив завитки облаков,
из логова — из ледяного колодца —
опять извлекать полусонное солнце.

21.02.1987



*   *   *

Сегодня снегопад. Бесшумны столкновенья
огромных влажных хлопьев,
спускающихся к нам.
И я по-детски рад ловить прикосновенья
холодных хрупких хлопьев
к ладоням, к рукавам...

С карниза над крыльцом по мокрой серой жести
оттаявшие капли
старательно гремят.
Разбужены теплом, оттаивают вести:
выбалтывают капли,
что знает снегопад.

И речи их просты, и тайны их несложны,
и таяньем случайным
весны не подманить.
Пока идёт январь, и оттепели ложны,
и лужицы случайны,
и что тут говорить...

09.01.1976



*   *   *

Послушайте, горы,
вы многого нам не сказали!
Мы, жители города,
словно с планеты иной,
мы движемся в ритме
дневной суеты на вокзале,
и время незримое
в нас из минут сплетено.

Бывает такое,
что вырвется кто-то из бега,
присядет спокойно, и
всё его ошеломит —
от сонной мигрени
лежащего в трауре снега
до стихотворения:
«Ветер в ограде шумит...»

                 Ветер в ограде шумит,
                 вороны мечутся с криком.
                 Ветер во граде шумит,
                 ветер во граде великом.

Ветер ли, вестник — Бог весть...
Только не много ли чести?
Мы не умеем прочесть
знаков нездешних известий.

Так и ведут разговор
с кем-то — но только не с нами! —
реки (сплетая узор),
горы (зубцов письменами).

12.04.1969, 12.10.1990



ПЕЧАЛЬНАЯ ВОЗЛЮБЛЕННАЯ ПУШКИНА

Синеглазая полночь мне встретилась в поздней дороге.
Это, полноте, вы ли, печальная пассия Пушкина?
Почему вы одни?  Неужели разгневались боги?
Почему ваши руки в бессильной тревоге опущены?..

Нет, не знаю. Не знаю. А вы в самом деле забыли,
по каким переулкам зашли в этот век неприкаянный?
Это вас ослепили ревущие автомобили,
это дикие вспышки неоновых ламп напроказили.

Здесь такое всегда. Здесь покоя не будет, поверьте.
Здесь безумье погони, здесь тени кидаются под ноги.
Здесь не любят молчать, здесь не пахнут духами конверты,
в сочиненье стихов ничего не осталось от подвига.

Я могу предложить вам приют далеко не роскошный:
сверху плачи детей, сбоку пьяные крики скандальные.
Но когда засыпают — о, если бы было возможно,
чтоб, когда я пишу, за моею спиною стояли вы!..

12.01.1974



25–Й ЭТАЖ

Я живу в небоскрёбе, положенном набок.
25–й этаж мой — у самой земли.
Может, в небо однажды шагнул из окна бы,
да строители эту беду отвели.

И шагай сколько хочешь, да только невзгоды
этим шагом во тьму не прервёшь всё равно,
и простое значение чёрного хода
обретает прижатое к почве окно.

Небоскрёб мой, положенный набок, привычен,
так вписался в него опрокинутый быт,
будто каждый по стенке паркетом скрипит,
и стеллаж к потолку у любого привинчен,
и у каждого чайник вбок донцем кипит.

И житейские формулы истин и правил
опрокинуты навзничь, наверно, затем,
чтоб ночами писал, сомневался и правил
скособоченный слог перевёрнутых тем.

Вдохновенья ночные чисты, да непрочны,
никогда дописать ничего не дано.
И друзья, словно чёрные ангелы ночи,
с «Жигулёвским» и водкой влетают в окно.

Музыканты, поэты, художники — здорово
мы пируем на самой земной из планет,
и как трезвого друга штрафной и восторгом,
как желанного гостя, встречаем рассвет!

За стеной просыпаются, слышим, соседи,
ненавистники нашей полночной беседы.
Мы в сравнении с ними — скитальцы во мгле.
Они мудро живут, и сытны их обеды,
да и дом их как надо стоит на земле.

18.11.1975



*   *   *

Сейчас я лягу спать. И пусть приснится
ползущая над кручей колесница.
И пусть на солнце щурится возница,
волы губами тянутся к траве.

И будет сонный воздух неподвижен,
и след костра среди дороги выжжен,
и щедрый куст багровых тёплых вишен
погладит седока по голове.

Ни женщин, ни забот мне в сон не надо.
Забор плетёный пусть плывёт вдоль сада,
догонит нас наевшееся стадо,
и замычат коровы у ворот...

Пусть будет пятый век до нашей эры,
и вновь дельфийским пифиям я верю...
Такие сны, я слышал, лечат нервы.
А завтра снова дел невпроворот.

27.01.1974



*   *   *

Сияет март. Сверкают лужи льдом.
С утра поддавшись вешнему недугу,
сизарь урчит, преследует подругу.
Ворона щиплет ветки — строит дом.
У галок гвалт. У воробьёв содом.
Возникло солнце и пошло по кругу.
Молчит сугроб — и смотрит со стыдом,
как тает вновь, что ночью стало льдом.

29–31.03.2000



МАЙСКИЙ ЛИВЕНЬ

Давайте окна распахнём,
в квартиру впустим ливень!
Светло вздохнёт и станет дом
весенним и счастливым.

Как небо льётся серебром
на кисточки акаций!..
А если даже грянет гром,
приятно испугаться.

07.05.1981



ВЕСНА

Давно бриться пора,
да браниться пора,
разозлённым притвориться
да убраться со двора.

В бороде — седина,
а в ребре — сатана,
как беситься перестану,
если тронулась весна?!

Как снуют муравьи,
как поют воробьи!
Что за пляски в стайке рыбьей:
хоть вином их не пои!

Синева кругом —
аж голова кругом,
в небеса возносит гомон
и оттуда — кувырком!

Так уж будто, жена,
ты весной не зажжена?
Полюблю тебя я снова,
если будешь нежна.

Или я не муж?
Или стал не дюж?
Даже прыгать через лужи
я не так уж неуклюж.

Ах, барашек — я,
ты — овечка моя,
так давай-ка лезь на печку
для сви-да-ни-я!

25.03.1981



*   *   *

Стога. Берёзовые жерди
и сеном дышащий уют.
И соловьи... Ну, право, черти —
как хорошо они поют!

И звёзд лохматая завеса —
как стог бы ей не подпалить!
И этот сонный запах леса —
раскинуть руки да уплыть...

Всю жизнь — куда от детства деться,
от снов, снегов, густых лугов?
И вот плывёшь навстречу детству,
в котором — запахи стогов.

И снова хочется отведать
Восторг мальчишечьих затей:
то босиком по роще бегать,
то падать с тощих лошадей...

И снова тянешься к деревням,
устанешь — ляжешь в сонный стог,
и снова лазишь по деревьям...
Но всё уже не то,
не то.
06.08.1965



КОСАРЬ

Как у зелень-воздуха,
да у стынь-болота,
да у неба звёздного
есть одна забота:

пред рассветом сызнова
бисером росинок,
красотой рассыпанной
устилать Россию.

Гляну — нераскуренную
брошу папиросу;
мимо солнца утреннего —
босиком по росам.

И коса-красавица,
до поры смущённо,
на ходу касается
трав отягощённых.

Уж она опомнится,
уж она-то вспыхнет,
и трава по пояс —
рухнет и затихнет.

А когда пол-луга
за спиной оставлю,
я с холма полуденного
огляжусь устало:

по Оке меж рощами,
по тайге Алтая,
по степям Задонщины,
по холмам Валдая,

по лугам за Вологдой —
плещется, как пена,
молодое золото
солнечного сена.

30.06.1982



*   *   *

Запрошлое лето, ты было единственным!
           Это я понял полжизни спустя.
Заброшенным лесом ходил я по истину,
           листья срывая, сучками хрустя.

Была родниковая блажь одиночества.
           Чистые запахи влажного мха.
Сосновой слезою отмытые дочиста
           светлые смыслы и звуки стиха.

Греховно стихи повторять и записывать,
           золото слов выдавать за своё...
В истерике птица забьётся неистово,
           если забудешь дослушать её.

В блокноте есть несколько слов уворованных
          (или дарованных мне? — не пойму),
похожих на вздохи лосей коронованных,
          тоже подслушивавших полутьму.

Запрошлое лето, ты было единственным!
           Поздно твоё волшебство подмечать.
Признайся:  ты с детством аукалось дискантом?
        Я откликался.
        А мне б помолчать!..

22.09.1974



*   *   *

Достаточно ли малого сомненья,
чтоб выйти, оглядеться и вздохнуть?
И в каждом чуть заметном измененье
предугадать колеблемую суть?

Должно быть, неожиданны основы,
пускай их вижу каждый день подряд.
Так было в детстве, но сегодня — снова
непредсказуем завтрашний закат.

31.01.1976



ЭПИЗОД

А мне плевать на тормоза!
Горячий воздух бьёт в глаза.
Дрожа, к виску ползёт слеза.
Дорога крутит вниз.
Коль грузовик навстречу мне,
я проскочу и по стене,
лишь бы не камень, лишь бы не...
Судьба, не провинись!

Под музыку звенящих вен
из тени в пекло, снова в тень
лечу среди песчаных стен.
Последний поворот.
Прекрасный риск. Опасный кон.
Какой космический разгон!
Полкилометра шёл уклон,
он кончился, и вот...

Умчался в прошлое овраг,
а впереди... Да как же так!
Здесь был я, видел же, дурак,
что будет впереди.
А там — дорога резко вбок,
разрыт колёсами песок,
и рухну я — туда, в лесок,
с корягою в груди.

Забыл одно — и всё забудь.
Ни тормознуть, ни увильнуть,
размерен жизненный мой путь:
в песок — в кусты — и ввысь.
Дурной бедовой голове,
мне жить секунду или две.
Взгляни на солнце в синеве,
успеешь — помолись.

Но нет и мига, чтобы в высь
вскричать беззвучно: «Отзовись!»
Внезапно на плечи, как рысь,
свалился ангел мой.
Назвать его «хранитель» — вздор,
с его подначки до сих пор
рискую, словно каскадёр,
хотя б тогда — зимой...

«Поднять педаль!  Плечо вперёд!..»
Кручу смертельный поворот.
Лечу колёсами вперёд —
в рассыпчатый песок.
Его, как плугом, я взмесил.
Песок полёт мой погасил.
Как чётко сложен вектор сил! —
я сам бы так не смог.

И я не только не упал,
я и соскакивать не стал.
Велосипед со мною встал —
и я крутнул педаль.
Чуть кости сдуру не сложив,
в который раз я снова — жив...
И вновь, колёса раскружив,
лечу беспечно в даль.

18.01.1998



ТРОПА НАД СИБИРСКОЙ РЕКОЙ

Заблудившийся бешеным летом в речном разнотравье,
я не мог догадаться, какая попалась тропа —
у Судьбы-игрока никогда ещё не было равных,
лишь незрячие думают, будто Фортуна слепа.

Оставалось мне только пройти по замшелому скату,
поскользнись, и внизу жутковатый полёт и вода,
здесь могла быть дорога, которой ходили когда-то,
но сейчас ни единого я не увидел следа.

Так сегодня Тибет зарастил прежний путь к Далай-ламе,
так, забыв обо всём, прорастают травой черепа...
Но тропа-то была, уходившая ввысь меж холмами,
не скажу чтобы чёткая, но несомненно тропа.

Вроде б вижу вдали истукана у входа в пещеру,
вижу, будто пред ним бородатый отшельник склонён.
Подойду же к нему и спрошу - за столетие первый...
Может, был там отшельник, а может, мерещился он.

Проверяя себя, не успел я обдумать вопроса,
только странное что-то почувствовал в том старике...
И тогда поскользнулся — и кончилось грубо и просто.
Пошатнулся, и ахнул, и вдруг оказался в реке.

А река... Ах, друзья, вы бы знали сибирскую речку!
Даже если по пояс, нельзя перейти её вброд —
с ног собьёт и камнями надолго от дури излечит...
Так, в одежде, стремительно плыл я ногами вперёд.

И когда среди скал отыскалось подобие пляжа,
и заметил, и выгрести чудом сумел на него
(впрочем, это не пляж, на такой загорать не приляжешь,
сколь ты мягким ни будь, валуны не щадят никого),

то, разбитыми пятками чувствуя вес или массу,
от которых почти уж отрёкся в текучей воде,
стал гадать:  что-то я потерял или всё-таки спасся,
та тропа довела бы к победе меня иль к беде?..

Ну, конечно, вы знаете, нет на меня угомону.
Сколько там ещё пробыл, я сызнова место искал.
Но всегда убеждался, что прежние признаки тонут
среди словно бы заново кем-то подвинутых скал.

24.06.2004



УТРО В САЯНАХ

Рассветная синь потеплела 
          и градинки звёзд разморозила.
Ущелье светилось лазурным, 
          лиловым, сиреневым, розовым...
А там, за простором долины, 
          хребёт стегозавра саянского
пластины скалистые вздыбил 
          и вспыхнул багровым сиянием.

Излишки светящейся краски 
          неспешно стекали с подрамника
в туман тёмно-синий, 
     навстречу из тьмы возносимый спиралями,
и вместе они создавали рисунки, 
                           которым едва ли
в музее досталась бы участь 
                 годами пылиться в подвале.

Одна из спиралей — сама ли, 
         по тайному властному знаку ли —
взлетела в лазурное небо 
         и вспыхнула газовым факелом.
Густели и таяли клочья, 
         покуда не зная как лучше;
однажды, когда-нибудь к ночи, 
         из них образуются тучи,

не сдержат в себе водопада, 
           и высветит каждая молния
подбрюшие тучи с сосцами, 
           потопом приснившимся полными.
...Вот-вот, и хребты эти снова 
      недвижными станут до завтра...
Меня вдруг поймали Саяны 
          глазами горы-стегозавра.

11.04.2002 (первые 4 строки), 19.05.2004



В ПЕЩЕРЕ ПОПЕРЕЧНОГО ВРЕМЕНИ

Были горы и солнце ко мне благосклонны;
я, пейзажи ловя, поднимался по склону...
...А под мышкой горы, поджидая меня,
ледяным заливным залегли зеленя.

От зимы уцелев как зародыши стужи,
они белыми были, но только снаружи,
чтоб заманчивей стал для того, кто найдёт,
чтоб контрастней чернел призывающий грот.

Как дитя восхитясь, я проник без опаски
в двери жути, а может, в преддверие сказки,
и забытая льдина, загадкой пьяня,
в пустоту под собою впустила меня.

Здесь уж точно не там, где и хочешь — не скроешь, —
промахнутся искатели здешних сокровищ,
не пойдёт альпинист ни сейчас, ни потом
на не нужный в его восхождении холм.

Только глупый художник теряет минуты:
вроде б очень спешит — но свернёт почему-то,
и ему не простят, что презрел суету...
Я, как праздный художник, шагнул в темноту.

За спиною осталось обычное время,
где в неделю вмещалось «всегда на арене»,
где полвечности муха стучала в стекло...
Здесь какое-то время иное текло.

Здесь девятое августа года любого
наплевать на столетия было готово,
здесь девятого августа кто б ни вошёл —
питекантроп? — такое же чудо б нашёл.

Я не ведаю, сколько веков любовался
малахитовым чудом зелёного вальса —
а вернее, кружилась моя голова,
так что в год — в свой родной — возвратился едва.

Мне помог палый лист, на просвет тёмно-рыжий,
залетевший на эту зелёную крышу,
завершивший на ней свой далёкий полёт,
а теперь пробуравивший скважиной лёд.

Для девятого августа этого года
стал он вехой, приметой особого рода;
как вошёл я, он взгляд мой собой зацепил,
а без якоря этого — где бы я был?

Выхожу, представляете, через минуту,
а Талта незнакомо шумит почему-то,
и кедровый матёрый разреженный лес,
где рюкзак положил я, куда-то исчез...

Но такого несчастья со мной не случилось.
До сих пор вспоминаю великую милость
благородных Саян, допустивших меня
до себя — и потом отпустивших меня.

29.06.2004, 06.07.2004



ОДНАЖДЫ ПОТОМ

И миг, и век — в одну уходят течь.
И если только память есть у рощи,
то чьё прощание
                     печальнее и проще,
чем шелесты листвы,
                     чем шепчущая речь!

25.04.1989



ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ

Что я сберёг на чёрный день?
Дорогу к чёрту на рога,
где молчаливые стога
вокруг безмолвных деревень.

Что я храню на чёрный день?
На сгибе стёртую тетрадь
да карандашик — исцелять
бумаги белую мигрень.

Пускай приходит чёрный день,
как день рожденья тишины.
Друзья и деньги не должны
меня тревожить в чёрный день.

Сольются с тенями берёз
мои смятенные слова,
и с узловатого ствола
скворец насвищет свой вопрос,

и в небо вросшая листва
прошелестит ему ответ,
и сквозь листву прольётся свет
полуденного колдовства.

И властью вечных чар земли
зажжётся трав живая вязь,
и подползёт ко мне, клубясь,
тяжёлый тёплый пар земли.

Зажмурясь, я вдохну опять
его лекарственный настой,
наполнюсь терпкой густотой, —
и снова стану крепко спать,

богатства весело терять,
любить гульбу и дребедень...
А что я видел в чёрный день,
запомнит старая тетрадь.

23.08.1975

 

ПРИМЕЧАНИЯ

КРИК ДЕРЕВЬЕВ

«Крик деревьев» — моя любимая и, возможно, лучшая книга стихов, самая цельная и насквозь автобиографичная. Сюжетным продолжением ее является «Книга скитаний». С юной поэтессой Н. С. я начал переписку 31 декабря 1962 года. Возникло нечто вроде заочной влюбленности. Некоторые стихи ангарского периода были посвящены именно ей, в том числе и «Скрипка соло (первая мелодия)». Лично мы познакомились в мае 1965, в августе того же года поженились, через год расстались... Внешне обыденная история, очень сильно повлиявшая и на поэтическую, и на бытовую мою судьбу.

ПРОЩАНЬЕ С АНГАРОЙ. — Это стихотворение мне случилось, как участнику л/о им. Недогонова, читать по московскому телевидению (2-я программа) в августе 1966 года — почти сразу после того, как состоялся разрыв с Н. С., и режиссер на репетициях негодовал, что у меня в голосе слышны слезы... Смешная деталь. Передача шла в прямом эфире, и один поэт нахально прочел еще одно свое стихотворение — сверх программы. Режиссер потом топал ногами: «Лишу гонорара!». Но мы никто не получили гонораров, поскольку передача прошла под рубрикой «народное творчество», где участникам не платят...

ДОБРОТА. — Поезд «Москва – Иркутск». В коридоре симпатичная попутчица, едет до Зимы или до Черемхово... Разговорились. Оказалось, она меня как поэта знает. Попросила автограф. Тогда я (при ней) в ее блокноте сымпровизировал это стихотворение. Быстро и сразу — начисто. А потом попросил разрешения переписать себе.

«Бормочет сад по-марсиански...» — сквер между (в современных названиях) Чапаевским переулком и улицами Куусинена и Вальтера Ульбрихта.
«А ты почему не шумишь, старый тополь?..» — тополь во дворе школы на улице Чехова, где незадолго до этого училась Н. С.
«Но зачем же мне снятся пустынные сны...» — очередное пророческое стихотворение. Написано за неделю до того, как следователь КГБ впервые призвал меня на допрос — «предавать имена моих грёз». Но я умудрился не только ничем его не порадовать, более того, вдоволь в течение пяти часов допроса поиздевался над ним.

«Замкнулся круг. Осталось...» — опять-таки чистая стенограмма события. Фанатизм стихотворца. Так и последняя строфа — была записана в блокнот буквально на бегу, сразу после того, как я увидел вдруг «в окнах свет».

ЭТА НОЧЬ. — Вся поэма написана залпом, за пять с половиной часов. Я пришел к Валере Ерохину, снимавшему тогда квартиру в Чертаново, не застал и — в ожидании — на лестничной площадке начал писать ее... Когда закончил — уехал, так Валеры и не дождавшись.

КНИГА СКИТАНИЙ

Много всякого всего... В основном эта книга относится к тем фантастическим годам, когда я почти четыре года был форменным бомжом (впрочем, такого термина тогда еще не было), лишенный не только своего жилья, но и обязательной для всех советских граждан прописки — хотя бы где-нибудь. Тогда я хорошо познал, что такое ночевать на вокзалах, и в чужих подъездах (отголоски чего промелькнули в поэме «Эта ночь»), и в своем секретном предприятии (рассказ «Волшебник»)... Выручало, что мир не без добрых людей, из которых самым добрым для меня человеком оказалась Татьяна Евгеньевна Кестнер, которой — позор мне! — не нашлось места в моих стихах. А ведь она была воистину человеком удивительным и прекрасным!..

НА ЛЕНИНГРАДСКОМ ВОКЗАЛЕ. — Здесь маленькая художественная вольность. На самом деле столб «649-й» есть, а вот «650-го» нет, места ему не хватило на подъездных путях к Ленинградскому вокзалу.

ВОКРУГ ОСЕННЕЙ НОЧИ. — Спасительная для меня (после трагического разрыва с Н. С.) поездка на сельхозработы. Доха, под которой я ночевал на холодной веранде, и прочее — всё реалистично. Особенно же — кружка химкинского ресторана, которую я разглядел в окошечке часовни (уточняю: ресторана в химкинском речном порту).

БЛАГОДАРСТВЕННОЕ. — По объёму переработок это второе из всех моих произведений — после поэмы «Мицарянин (XX век)», не считая, конечно, четверостиший Хайяма. Когда-то я собрал и склеил все 7 версий этого произведения, получилось очень наглядное пособие для начинающих поэтов, как надо работать...

КУКУШКИН ЛЕН

ПРАРОДИНА. — Во время той поездки к двоюродной сестре на Валдай я написал несколько стихотворений, а потом потерял записную книжку. В их числе была «Прародина», которая почему-то особенно мне нравилась... Пришлось некоторые из них реставрировать — увы, не дословно, а как бы писать заново. Но вот любопытная деталь. Тогда (в исходном варианте) я зачем-то сосчитал, сколько в «Прародине» получилось строк. А когда написал «Прародину» заново (отреставрировал), причем явно с заметными текстуальными расхождениями, из любопытства пересчитал заново — получилось ровно столько же строк! Здесь я увидел подтверждение своего тезиса, что при оптимальном воплощении любая тема требует строго определенного (ею самой) объема.
Подозреваю, что сейчас, десятилетия спустя, даже на этом маршруте уже нет «паровозика», — очень жаль, поскольку запах паровозного дыма — нечто для таких пассажиров, как я, необыкновенное.
Что же касается сути стихотворения. Мой отец был родом из деревни Соловьёво (нынче это почти пригород Селижарово), мать — из уже исчезнувшей деревни Лемны, которая находилась подальше, но заведомо на расстоянии пешего хода, иначе на совместных танцульках им не случилось бы встретиться. Нынче мои отдаленные родственники, третьеюродные, сосредоточены в основном в огромной деревне Дубровки (куда я и ездил). Ну, а если родство взять чуть пошире, туда и в самом деле впишутся все коренные жители Валдая.

ПРИГЛАШЕНИЕ В ГОСТИ. — Это одно из двух моих стихотворений, которые Н. Г. Новиков взял для «Юности». Я тогда на него втайне обиделся: в исходной подборке были и заметно более броские вещи. Только теперь убеждаюсь, что он был прав, здесь есть некая негромкая мудрость, которой я тогда еще не ценил. Понимаю сейчас и другое: второе стихотворение — «С ладони в ладонь» — которое сам я также относил к более чем простеньким, Новиков счёл таким образцом моего «модернизма», который всё-таки доступен массовому читателю. Иными словами, в скромной подборке из двух стихотворений он попытался широко показать диапазон моего творчества.

«Не будем говорить о музыке...» — Евгений Могилевский — знаменитый пианист, позже профессор Московской консерватории, с которым, когда его слава только начиналась, мы жили в одной квартире (точнее даже, в проходных комнатах) и очень сдружились, пили на кухне по ночам и болтали обо всём на свете. Ну, и позже мы общались довольно долго.

«Мы засиделись за работой...» — Имеется в виду: с Н. Е. Кулагиным. Это выдающийся математик, среди достижений которого особенно впечатляет профанов то, что он стал автором одного из «табличных логарифмов».

СПЯТ МОИ ПИОНЕРКИ. — Лето 1967 я провел в пионерлагере в роли педагога. Все три сезона мой отряд был дечоночьим.

КОСАРЬ. — Несколько летних сезонов подряд я был косцом, вначале рядовым, потом бригадиром.

!

Друзья!   Взгляните также и сюда,
возможно вам будет интересно.