сайт посвящён творческому наследию
Игоря Андреевича Голубева
и призван привлечь ваше внимание к творчеству этого выдающегося поэта
голубев

!

Друзья!   - Реклама в наши дни создаётся на основе анализа лично ваших поисковых запросов.
Поэтому просто считайте что это обращается, взывает и вопиёт к вам самоя ваша совесть!


место для рекламного блока

ДВОЙНИК

(Cтихи, том 5)



*   *   *

Я выспался.  Я горстью бусин высыпался
на белое стекло рассвета,
горошинками снов, тех неразведанных
окраин и окрестностей судьбы,
куда мы наяву приходим позже
и говорим:  «Так — было!..»

27.10.1978



*   *   *

Летят седые птицы,
садится третий снег.
Серебряной синицы
другой на свете нет.

Ни форточки, ни двери
минуты не замкнут,
вот мне и не поверят
про эти пять минут,

когда попал я взглядом
в синичий мир иной,
и что-то было рядом,
напуганное мной, —

планета, где овраги
и талая вода,
но крыльев в полумраке
не режут провода.

28.09.1985



*   *   *

Эй, на бригантине!
Это вымпел чей
в синей паутине
солнечных лучей?

Смуглые матросы
с песней голубой,
что это за россыпь
звёзд над головой?

Что это за песня,
слёзы в голосах,
что это за бездна
в море и в глазах?

Кто же вам накаркал
звёздную постель,
что у вас за карта,
что у вас за цель?

Почему вопросы
задаю смеясь?
Может быть, матросы,
я — один из вас?..

28.01.1973



*   *   *

Седые вожди морей,
пропивайте последнее золото!
Сегодня последний пир,
завтра — последний бой:
истрёпан пиратский флаг,
почерневшая трубка расколота,
и — чу! — прощальную песнь
в скалах гремит прибой.

17.02.1968



ПЕРВОПРОХОДЦЫ


Да что вы!  Мы были, конечно, фартовы,
когда на заре забирали швартовы,
когда нам не нужен был лоцман портовый
на рейде, с рожденья известном насквозь,
когда впереди представлялись кордоны
гавайских мадонн и красоток Кордовы,
когда паруса полыхали бордово
и низкое солнце навстречу неслось.

Да что там!  Мы были тогда всемогущи,
мы плыли разведывать райские кущи
по ломаной линии, лихо секущей
все MARE INCOGNITA наискосок.
Матросы по вантам сновали, как в цирке,
по карте гулял измерительный циркуль,
и шкипер кресалом истёршимся чиркал,
и трубкой дымил, и глядел на восток.

Безумные шквалы летели навстречу
и песни орали на буйном наречье,
и древнее небо ложилось на плечи,
когда достигали мы края Земли.
Мы тёмные тайны богов постигали,
за это нас тысячи молний стегали,
по лицам солёные звёзды стекали,
и грозные сполохи в небе цвели.

И падал откуда-то голос могучий,
и чьи-то глаза полыхали сквозь тучи,
и высь и пучины болели падучей,
и в нас проникало безумье миров.
Да что нам!  Мы были сильны и здоровы,
мы снова и снова срывали покровы
природы и рока, мы плыли по кромке
и слушали раненой вечности рёв.

Бывало, и нас поджидала расплата,
бывало, в воронку разверстого ада
со вздыбленной палубы кто-нибудь падал,
как падает сбитая птица с небес.
Но мы из крутого замешены теста,
вставал его брат на опасное место
и песню в пучину обрушивал — вместо
щемящего плача, что друг наш исчез.

Мы плыли туда, где созвездья кипели,
мы пели о пенной пьянящей купели,
мы пили настой настоящего хмеля,
мы были обильем загадок больны.
А где-то вдали, различимое смутно,
шло курсом навстречу такое же судно —
и так же им радостно было и трудно
напев наш расслышать под грохот волны.

И вот, в неизведанном встретившись море,
мы с ними всю ночь провели в разговоре,
а где-то над мачтами в звёздном узоре,
где сотни галактик вращались, пыля,
на встречных, на нас, и на наше братанье,
на нас, на усталых героев преданья,
откуда-то с той стороны мирозданья
всю ночь изумлённо смотрела Земля.

21.09.1973



*   *   *

Ещё одна звезда упала.
След ослепительный исчез.
Одна песчинка — много?  мало?..
Песочные часы небес.

Копыто вдавит. Склюнет голубь.
Вопьётся камешком в носке.
Мы в нижней половинке колбы
живём и строим на песке.

Пройдут минутные обиды.
Прольётся летний звездопад.
Спрессованные в пирамиды
тысячелетия лежат.

Нет Вечности. Есть чан столетний,
и в нём осеннее вино.
А значит, возрасту вселенной
мгновенье каждое равно.

А значит, в этот миг пылинкой
в какой-то мир не наших лет
влетает весь наш мир великий
и оставляет в небе след.

И миллиарды лет — мгновенье,
и, ахнув, девочка глядит,
пока, закручивая тени,
звезда падучая летит.

13.05.1985



*   *   *

На горб сосны легла звезда Полярная;
ось мира прожигает сердцевину;
кренится полночь непереносимо
на стебле, на сосновом капиллярчике.

За лохмы веток цепкий ветер держится,
чтоб не упасть на облака и звёзды...
Под неподъёмным диском небосвода
качается измученное дерево.

Взвалить весь мир на плечи — эка невидаль!
Кругам вселенной не грозит паденье,
пока и нас — юродивых и гениев —
ось бытия прознает ежедневно.

14.04.1980



ПУТЕШЕСТВИЕ В ПОЛНОЧЬ

Как будто в подводной прогулочной лодке
решив посмотреть обитателей дна,
как дети скромны, неподвижны как будды,
сидим мы под выпуклой линзой окна.

Оно постепенно темнеет и гаснет,
сквозь сизую тьму проступают в окне
огни, и прозрачная светлая пена
мерцает, клубится, растёт в вышине.

Огромные чёрные тени чудовищ
плывут, и едва шевелятся хвосты,
и рвутся неясные нити растений
холодными вихрями плотной воды.

Мы в маленьком шарике, будто амёбы,
мы не интересны властителям дна,
а то бы — не хочется думать... — а то бы...
Но каплей огня выплывает луна.

Тускнеет при ней хоровод поределый,
кончается дьявольская кутерьма,
сжимается тьма до знакомых пределов,
и, слабо светясь, проступают дома.

Детишки, бай-бай!.. Жутковато, конечно,
глядеть на безжалостный мир над окном,
когда прогибается стёклышко неба
давленьем вселенной, лежащей на нём.

12.09–04.10.1977



*   *   *

Больше нет тропинок тесных,
не найти ни змей, ни сов.
не осталось неизвестных,
не измученных стихов.

На засов опустошенья
запирается душа.
Кто-то шепчет утешенья,
в поддверную щель дыша,

преисподним перегаром
застилает серый свет:
он подскажет, но не даром,
форму, рифму и сюжет.

Что-то шепчет он пугливо,
непонятно и хитро
и вороньего отлива
предлагает мне перо...

06.07.1976



*   *   *

Вопрос обыденный:  как лучше?..
Всё было б чуждо и темно,
когда б не из-под тяжкой тучи
звезда, глядящая колюче
в насторожившее окно.

20.06.1980



*   *   *

Земной мой шар, зелёный морок,
твой сын я, твой невольный враг.
Какая горечь оговорок
сопровождает каждый шаг!..

14.07.1975



*   *   *

Ещё один виток. И снова полночь.
Ещё один листок в мою тетрадь.
Как будто гамму, день меня исполнил,
всерьёз решив ни нотки не терять.

Сегодня солнце мне стихи читало,
сегодня ветер книгу мне листал...
Ещё на сутки жизнь короче стала.
Ещё на сутки я моложе стал.

07.01.1974



БЕССОННОЙ НОЧИ ЧАРОДЕЙСТВО

Оцепенение природы
в предутренний безмолвный час —
как размышление пророка
и как молитвенный экстаз.

Однажды должен каждый смертный,
как я сейчас, не сдаться сну
и тишиной, как честной мерой,
свою измерить глубину.

В себя без горечи всмотреться
поможет каждому из нас
бессонной ночи чародейство
в предутренний спокойный час.

03.07.1972



*   *   *

Устала ночь, остыли окна;
рассвет контрасты сгладит ласково.
Но он — горюч, и в тучах огненных,
в рассвете ночь
сожгла
дотла себя.

Она с ума сходила тихо;
она не выдержала тиканья
часов, моргающих от тика,
и чёрных стрелок бега дикого.

Она с ума сходила тихо,
она мосты сводила теменью;
в шуршащих парках, как от лиха,
шарахалась от опустения.

Она свой век не рассчитала,
она не знала, рано, поздно ли;
она себя для нас читала,
она мечтала, чтобы — поняли...

Она в бреду не замечала,
как слушали, и как молчали все;
и повторяла всё сначала,
оттенки передать отчаявшись.

И, раздраженно сбросив сон их,
прокляв себя, своё безгласие,
как мученица за влюблённых,
в рассвете ночь
дотла
сожгла себя.

28.02.1966



НОЧНЫЕ ВЕСТНИКИ

Долгая трель по молчащему дому гремит.
Новая трель обывателей спящих срамит.
Гневная трель!  Осторожное шарканье ног,
робкое «Кто там?» на грозный четвёртый звонок.

Спали — не знали, что вестник уже недалёк.
Отсветом улицы, айсбергом плыл потолок;
нежно пингвинам сны навевает метель.
Нет человечества. Выдумки... Первая трель!

Первый испуг. Но спросонья никто не герой.
Сон облетает замшелой бугристой корой.
Что за шутник хулиганит ночною порой?
Разве звонили?  Приснилось, наверно... Второй!

Перед людьми исполняя последний урок,
сам Гавриил вдохновенней трубить бы не мог.
И не спасут ни молчанье, ни тьма, ни замок:
вскройтесь, могилы!  
         Ответствуйте!.. 
                  Третий звонок!

Хочешь не хочешь, придётся идти открывать.
В комнате каждой впотьмах заскрипела кровать.
Может, не поздно украдкой вернуться в постель:
пусть открывают другие? — Четвёртая трель.

«Кто там?..»  
     Последней надеждой: «А может, не к нам?
Если заблудший во мраке — совета не дам.
Коль от бандитов — пусть ищет по прочим домам,
где бы спастись...» — и отчаянно: «Кто ж это там?!»

Голос из бездны. Фантом. — Полуночная весть.
Вестники, вестники... Вам ни войти, ни присесть,
и, пока где-то светиться могильным свечам,
надо спешить!  Не до отдыха вам по ночам.

Мы в суете забываем друзей и родных,
молча уходим, уходим, уходим от них,
и — где поближе товарищей ищем иных,
мать, и отца, и друзей — оставляя одних.

Мир невелик наш — докуда достанет рука.
Всё остальное — одни облака, облака.
Спится спокойно, и совесть спокойна... Пока
вестник ночной не коснётся кнопки звонка.

27.09.1968



НА ВЕЧНУЮ ТЕМУ

Дом на асфальтовой черте
стоит светло и невесомо —
в театре так же на листе
гуашью выписаны окна.

С иллюзией не совладать:
бесплотный дом — из мира фресок...
И странно в окнах наблюдать
движенье рук и занавесок.

Как передразнивает он
наш быт игрушечный!  Не так ли
бабуся вышла на балкон,
как ведьма в кукольном спектакле?

Как человеком ни ряжусь,
но я в трясущемся трамвае
таким же кукольным кажусь
и в дверце ниткой застреваю.

И разъярённый кукловод
за нить злосчастную вот-вот
меня с потешной сцены стащит
и вновь забросит в тесный ящик.

27.07.1976



АХ, ЕСЛИ Б КАЖДЫЙ ДЕНЬ...

Ах, если б каждый день
я мог поговорить
то с морем, то с травой,

пусть даже никогда
ни море, ни трава
мне отвечать не стали б!..

Ах, так бы каждый день,
пока на свете есть
и море, и трава!

04.02.1981



*   *   *

...И по таинственной причине
немногоростья своего
как дикий сыч тону в пучине
и постигаю естество
окаменевших озарений,
не воспаряющих к иным,
кто сочетает мысль и зренье
с прозрачным воздухом сквозным,
кто не умеет жить в вулкане,
кто не решается нырнуть,
полуразбить себя о камни
и снизу в злую высь взглянуть.

25.02.1977



*   *   *

Мой друг за мною следует,
а я не замечаю.
Мой враг меня преследует,
а я не отвечаю.
А там куда проследует,
вильнёт тропа земная,
история расследует,
а я и не узнаю:

Слушать её
про дело моё
либо будет некому,
либо будет некогда.
Как у неё свои заботы,
так у меня — свои заботы.

21.01.1982



*   *   *

На карте иллюзий наметь деревца,
раскинь их как сад — это будет Элизиум.
Уютное логово Бога-Отца
расписано тем же орнаментом лиственным.

Освоясь, по методу Бога-Отца,
умевшего грёзы дыханьем одаривать,
губами впиши очертанья лица
в прозрачную глыбу вечернего зарева.

И счастье пребудет с тобой без конца,
коль ты не забудешь про самую первую
ошибку наивного Бога-Отца,
рискнувшего сделать Адама-соперника.

Но ты непременно плеснёшь через край.
Душевной беседы с друзьями захочется...
Стремленье создать гармонический рай
всегда приводило творца к одиночеству.

07.11.1973



ГАДАНЬЕ

Не на гуще кофейной,
не на воске литом,
а по крови из вены
да в тазу золотом

я гадаю, пророчу,
говорю о судьбе
и тебе, и всем прочим,
но не смею — себе.

Подходите, когда я
вдохновен и страшон,
всем мужьям нагадаю
про измены их жён,

нагадаю всем жёнам,
да в которую ночь
пепел птицы сожжённой
им сумел бы помочь:

брызни, рана сквозная,
пёс цепной, замолчи,
и никто не узнает
про объятья в ночи...

Позабыли что же вы,
ду-ра-ки?
У судьбы-то тоже ведь
две руки,

правая, корявая —
для топора,
а милее — левая —
для добра...

Кто преступный, кто недужный,
кто одной ногой в гробу,
подходите, кому нужно
изменить судьбу.

Что там будет, хуже, лучше,
ты не знаешь наперёд,
но давай на всякий случай
поверну наоборот:

вместо ночи будет день,
вместо дня — ночь,
и пойдёт твоя тень
не с тобой — прочь.

Где увидеть, чем измерить,
как это узнать бы?
Вместо свадьбы будет смерть,
вместо смерти — свадьба...

Под луной летят совы —
кто какую выберет?
Будет, будет, будет всё вам
шиворот-навыворот.

Что хотел бы, дедушка? —
жизни внука родного?
Что хотела б, девушка? —
зелья приворотного?

Подожди, скатаю-сделаю
я тебе пилюлю белую,
Мне нужна твоя слеза —
дай-ка выколю глаза...

Не на гуще кофейной,
не на воске литом,
а по крови из вены
да в тазу золотом

я гадаю, пророчу,
говорю о судьбе
и тебе, и всем прочим...
и тебе, и всем прочим,
но не смею — себе.

18.02.1968


*   *   *


Некстати дар опять возник!
Терзающий вернулся миг,
когда отчётливей, чем крик,
мысль, адресованная мне.

Обрывок, только мысль одна!
Страшней судилища она.
И повисает тишина
на нерве, на живой струне...

16.02.1985



НЕОФИТ

Откройте!  Я пришёл издалека!
Впустите!  Я хочу у вас учиться!
Как жизнь из пальцев в пустоту сочится,
как слово в горле немощно пока, —

впустите!  Я хочу у вас учиться!
Откройте!  Я пришёл издалека!
И я стучусь, и кровь в виски стучится, —
признайте же во мне ученика!

Хотя б уж то, что догадался, кто вы,
хотя б уж то, что я поверил в вас, —
гоните прочь! — прийти заставит снова,

и пусть иного мне не будет крова!
Готов стоять под ливнем, как сейчас,
до самой смерти, в двери к вам стучась.

19.03.1974



*   *   *

Ты от рожденья склонен к колдовству.
Ты с молодости в тайнознатном клане.
Ты — из лучей, на сумрачной поляне
пробившихся к оленям сквозь листву.

Ты приучал природу к колдовству.
И вот, коснувшись золотистой лани,
давал понять ей, что она — пыланье,
что не пылать — противно естеству!

А мы, лесной народ в концертном зале,
впервые в небо глядя сквозь листву,
себя в твоих аккордах познавали,

стыдливо возвращались к естеству,
осознавали что-нибудь — едва ли,
но делались способны к колдовству.

10.03.1973



В ГОД ДРАКОНА

Что же замер во тьме я,
убоясь голубой глубины,
задыхаюсь, немею
от предчувствующей тишины?
Что же я не взлетаю,
если вправду мне крылья даны
и звенит золотая
тетива озарённой сосны?
Если я не посмею
оттолкнуться от косной стены,
если я не сумею...

Ожиданье злорадное в норах:
«Все мы — змеи».

...Оживающий парусный шорох
и движение из-за спины!

13.12.1987



СУДЬБА МОЯ

Судьба моя, ты больше, чем судьба,
чем чёрточка по времени-пространству,
когда с холма кричу я солнцу: «Здравствуй!» —
и счастьем солнца чувствую себя.

Я вылеплен из мякоти веков,
отца и деда зримо повторяю,
и знаю:  ничего не потеряю,
когда опять покину звёздный кров.

Пока вы есть, судьба моя жива:
соборы мной застроенной Европы,
мной по тайге намеченные тропы
и мной изобретённые слова.

Корнями — там, где мир на трёх китах,
я врос ветвями в будущее братство,
всегда кричать я буду солнцу: «Здравствуй!» —
на всех известных детям языках.

15.12.1980



УТРЕННИЙ ГИМН

О, пламенная жизнь!
О, поклоненье солнцу!
О, планы на сто лет,
на триста лет вперёд!
Как жизнь моя летит,
о, как она несётся,
в водовороты лет
бросаясь грудью вброд!

И я ошеломлён
её хмельной отвагой,
и солнце надо мной
летит среди вершин.
О, торопливый плеск
невидимого флага!
О, жажда жарких гроз!
О, пламенная жизнь!

31.01.1974



*   *   *

Ваша светлость апрельское утро!
Подымайтесь!  Пора вам!  Пора!
Нам по-детски беспечно и мудро
начинать наши игры с утра.

Вам — ворочать большую планету,
будто окорок в жаре костра,
мне — творимое пробовать лето
языком и на кончик пера.

Как прекрасны апрельские лужи,
как звенят воробьями ветра —
после зимней рассыпчатой стужи!..
Ваша светлость! Проснитесь!  Пора!

05.04.1976




ТЕБЕ, ЧУЖЕСТРАНКА

Я — лето лесных приполярных широт.
К чему тебе сладости южных щедрот?
Отныне ты — Севера приёмная дочь.
Дарю тебе белую ночь.

От каждой травинки по крохе собрав,
дарю тебе запахи ласковых трав
и воздух, приправленный дыханьем болот...
Дарю тебе звёздный полёт.

Смотри, как волшебны бывают костры:
от пламени к небу взлетают миры,
на них чародеи до рассветной поры
разводят такие ж костры.

Не стало вверху, звездочётам на страх,
Созвездий знакомых в плывущих мирах!..
А утром, уставшая, приляг и вздремни.
Дарю тебе отдых в тени.

24.06.1971



ПРИЗНАНЬЕ

Ты прорастаешь моё неподвижно лежащее сердце,
как яванский бамбук
прорастает сквозь тело
приговорённого к смерти
мятежника,
и я, беззащитный,
становлюсь постепенно
прахом, глиной, землёй...

Как случилось, когда:
страдание стало блаженством?
Ты прорастаешь меня,
как счастливую почву
прорастают трава,
и грибы, и деревья, и горы...
Я — планета,
живущая жарким цветеньем твоим.

13.08.1978



*   *   *

Высокой творческой удачей
считаю каждую весну:
я сам себя чуть-чуть утрачу,
когда забуду хоть одну.

И снова нас творит природа,
чуть изменяя имена:
апрель без берега и брода
течёт разливом сквозь меня,

а ты в неузнанном обличье,
опять озванивая тишь,
на этот раз толпою птичьей
по солнцу надо мной летишь...

16.05.1979



*   *   *

Мы парили, мы накрыли
синевою шар земной:
два присловья, словно крылья,
над тобой и надо мной.

И глядели люди в небо,
прорезь глаз своих слепя,
прозревая: «Вот и мне бы...» —
говорили про себя.

29.03.1976



*   *   *
(после создания поэмы "МЕГАКОСМ")

Был монах на старинной гравюре.
Он добрался до края Земли.
Вот портьера небесной лазури,
и подол её в грешной пыли.

Оглянулся монах поневоле:
чьё-то стадо пылило вдали,
и смыкалось ковыльное поле
с краем плоского тела Земли.

Короли издавали законы.
Караванами шли корабли.
Люд бесчисленный, пеший и конный,
суетился по глади Земли.

И столетья, как птицы, летели,
и народы, как дети, росли.
Никому из них не было дела,
что таится за краем Земли.

Люди жили, скорбели, любили...
Их мечты и надежды легли
толстым слоем нетронутой пыли
на последних аршинах Земли.

Смутный замысел твой не распознан.
Стой, монах, и соблазн умали,
и не поздно отпрянуть, не поздно
от кошмарного края Земли.

. . . . . . . . . . . . . . . 

Я похож на бродягу-монаха.
И меня соблазняющий бес
так же после сомнений и страха
отстраняет портьеру небес.

И познанья внезапного ужас
обвивает мне горло змеёй,
обдаёт нестерпимою стужей
полудетское сердце моё.

И в последнем прощальном наитье
я читаю слепящую вязь,
и в душе моей щёлкают нити:
рвётся с жизнью непрочная связь.

Как монах, исчерпавший всю радость
и сорвавшийся к нижним китам,
исчезаю, друзья, растворяюсь —
до свидания... где-нибудь... там...

17.02.1976



*   *   *

Два крика в бездне: «Правды!..» и «Любви!..»
Два воплощенья:  Гамлет и Ромео.
Как откровенью, внемлет мир, немея,
двум крикам в бездне: «Правды!..» и «Любви!..»

Себя в погибших узнавали вы,
признаться вслух в открытии не смея,
но уж потом любили вы — нежнее,
и злей ломились сквозь бурьян молвы.

Вы — поколенья, канувшие в ночь,
вы с гордым взглядом уходили прочь,
в наследство детям оставляя муку

любви и правды. Гений, назови —
нет, не отыщешь! — горшую науку,
чем крики в бездне: «Правды!..» и «Любви!..»

20.05.1972



ВОСЬМИСТИШИЯ

1

Природа, мастерица светотени!
Заказчики глазами изойдут,
когда она задумает цветенье
и раскидает краски там и тут.
И вот, сравняв пощёчиной усталой
добра и зла капризный нечет-чёт,
изрезав голубое одеяло,
из лоскутов любое небо шьёт.

2

Живи огнём:  костром, свечой, тревогой.
Живи окном, распахнутым в рассвет.
Сегодня днём с травинкой-недотрогой
про цвет весны держать тебе совет.
Живи огнём, не замечая дыма.
И, чтобы обессмертить жизнь свою,
в весну хотя бы раз необходимо
попасться на заметку соловью.

3

Изнанка слова, как изнанка мира,
черна, шероховата и горька.
Останки остановленного мига
ощупает ослепшая рука.
Миг воссозданья и смешон, и жуток.
Но главное — решиться, Боже мой! —
вползти в ошеломлённый промежуток,
раскрывшийся меж небом и землей.

4

Предутренняя свежая печаль
не признаёт чужих иллюминаций.
Ей нужно, чтобы птичий хор звучал,
чтоб ничему не нужно удивляться,
и чтоб знакомы были облака,
рисунком век от века повторяясь...
Она ещё не превратилась в радость,
но так же беззащитна и легка.

5

Часы нечастой полутишины
для нас опасней бражного веселья:
они в казне вселенной учтены,
и спросят с нас в последний час — за них.
Как колокол, опущенный во тьму,
они над нами столько раз висели...
Но кто из нас ударит по нему? —
вот он висит, огромен, мёртв и тих...

6

Голубизна мне снова снится,
и основной природный цвет
опять становится страницей
из дневника спиральных лет.
Как чёрный след ослепшей птицы,
изрежут небо завитки,
и кто-то выйдет, чтоб проститься,
и взглянет вслед из-под руки.

7

Не любит исповедоваться счастье,
и радость редко просится в стихи.
Но я писал пронзительно и часто —
так по утрам горланят петухи.
Сегодня вдруг молчу, заворожённый
гармонией очистившихся чувств,
и слышу голос, небом отражённый,
и, может быть, в последний раз учусь.

8

Когда глазам мерещится морока
студёной колкой сумеречной рощи,
когда ознобом просквожён мирок мой
и просит жизни солнечней и проще, —
тогда лицо и руки окунаю
в вечернее свечение бумаги,
и сердце обжигает ледяная
изнанка слов. Магнит!  Мученье!  Магия!..

9

Горя отчадившего огарок,
горловая медленная дрожь, —
ты своих обидных слов подарок
в линзы слёз обратно соберёшь.
Не отдам!  Ты в этом плаче горьком
так была свежа и хороша,
что светилась жилочка под горлом,
будто обнажённая душа.

10

Колодцы слова исчерпав до дна,
иди туда, где в пустоте хранятся
дурманящие, будто белена,
глухие песни отзвучавших наций...
У пустыря сады посторонятся,
в седой траве рассыплется луна,
и оголённым голосом пространства
по-волчьи страшно взвоет тишина.

11

О, мир — о, Хаос!  Мудро поступали
мыслители начальных лет познанья,
когда в пыли мизинцами чертили,
нахмурясь, параллельные прямые.
На этих изначальных параллелях
построили мы храм настолько странный,
что, в узких коридорах заблудившись,
всё меньше понимаем бытиё.

07.05–21.07.1976



КЛЕН

Живу — однажды, знаю. Но
не повод для расстройства,
что мне однажды суждено...

И клён, не смыслящий сиротства,
не достучится мне в окно.

19.11.1985



ДВОЙНИК

Я повзрослел —
а он взрослеть не хочет.
Я помрачнел —
а он стоит, хохочет.

Житьё — бедлам, —
а он пинает мяч.
Мчу по делам —
а он спешит на матч.

У нас — аврал;
маляр перцовку пьёт.
А он собрал
девичий хоровод.

Жена ворчит.
На пенсию пора.
А он бренчит
гитарой до утра.

Я скоро сникну,
лягу помирать.
И мой двойник
присядет на кровать.

Ушлю жену.
Останемся вдвоём.
Я подмигну:
 «Прощальную споём!»

А нашей песне
незнакомо горе.
А в нашей песне
утренние горы.

Она горька
от лиственного дыма.
Она — тайга,
она непроходима.

Звенит весна.
И нашей песне рада
голубизна
большого водопада.

И, встав из недр
убийственной разлуки,
знакомый кедр
распахивает руки.

Он дик и прост.
И я расслышу в шуме
его вопрос:
 «А кто ж сегодня умер?»

«Ну, это — слишком.
Видишь, мы — в пути».

...Двойник, мальчишка,
не забудь зайти!

12.09.1974



ОДА НЕУДАЧНИКАМ

Неудачник! — Клеймо на лоб.
Кличка гнусная как намордник.
В костоломку казнящих слов
как попало ты, слово-орден?

Слава — часто случайный взбрык.
Славить — скучно, ославить — проще.
Неудачник всегда велик,
прочной кличкою опороченный.

Неудачник всегда чудён.
Осуждающий пусть увидит,
как стареет в сарае он,
запуская свой вечный двигатель;

как терзает десятки лет
консультантов заумной штукой;
как, теряя авторитет,
он воюет со всей наукой;

как, бедняге Сальери вслед,
ищет он интеграл искусства;
как, вбирая незримый свет,
пробуждает шестое чувство...

У него затрапезный вид.
Он настырен до неприличия.
Вся история говорит,
до чего эта блажь прилипчива:

неудачник вздымал, злодей,
человечество с четверенек,
для замёрзших полулюдей
добывал божью искру трением;

он пытался любовь будить
в дикой самке словами нежности;
он учил по воде ходить —
и при этом тонул, конечно же.

Нет бы палку изобрести —
и не сбился бы в омут с мели!..
Обывателя допроси:
неудачником стать посмел бы?

— Нет уж!  Сытный кусок поправ,
здравый смысл отвергая начисто?! —
не творящий, конечно, прав,
не пришьют ему «неудачника».

Лучше мелочь:  гастрит, склероз,
две начальницы-истерички,
лучше голому на мороз,
алименты, чем эта кличка!

Вон приятель, здоров и сыт,
но терзает его задача:
от меня заразившись, сын
не подался бы в неудачники!

08.12.1980



ПРОРОЧЕСТВО

Умирал могучий Роджер Бэкон.
Что-то в нём напутала болезнь,
перед неподвижным человеком
приоткрыв страшнейшую из бездн.

Синий сноп стремительного света —
в огненное будущее мост —
оттеснил испуганные свечи
и вонзился в изумлённый мозг.

Над бескрылым сумеречным веком
огненной спиралью взвился шквал...
Умирал могучий Роджер Бэкон,
необыкновенно умирал.

Не припадки старческой мигрени,
не сиделок бесполезный плен, —
роковой прощальный дар прозренья
подарила Бэкону болезнь.

И тогда он с пьедестала скинул
сам себя (хотя десятки лет,
зодчий точной мысли, гнул он спину
на загробный свой авторитет):

слабости тюремщиков проведав,
отпустив их выпить коньячку,
описанье огненного бреда
скупо диктовал ученику.

И велел — пускай потом, кто хочет,
над паденьем Бэкона хохочет, —
эту торопливую тетрадь,
как главнейший труд его, издать.

И пускай шутом его ославят,
пусть на камне камня не оставят,
но когда свершится торжество
гордого видения в потёмках, —
правнуки хихикавших подонков
ахнут над пророчеством его.

Если ж не решится человечество
взвиться в небо и нырнуть в моря,
если от привычки не излечится
жить, за всё богов благодаря,

если породит монаха Шварца
и пойдёт взрывать сады в цвету...
Роджер Бэкон, стоило ли браться?
Брызни оземь птицей на лету.

Если человечество не сможет
той же гордой птицей взмыть в окно, —
пусть забудет, праха не тревожит:
недостойно Бэкона оно.

26.09.1972



ВСЛЕД ЗА БЛОКОМ

На нас накатывают годы,
как ледяное колесо.
Но сквозь позёмку, как сквозь воду,
струится женское лицо.

Её черты неуловимы,
но первозданный этот взгляд
однажды хлынет, как лавина,
как зимний воздух, в наш уклад.

И вслед за Блоком в отдаленье
провижу в этом взгляде я
забвение летосчисленья
и путь иного бытия.

21.01.1974



ПОЗЕМКА

Осенние ветры
запорошили память.
Но было, наверно, —
подошвы в дорогу влипали,

змеилась позёмка
и успевала где-то
обветрить потомков
и снова вернуться к дедам.

Вот, холодя, проникла
в подклад моего пальтеца,
а через миг приникла
к ногам моего отца,

ведущего из окруженья
товарища — до своих,
и он, оглохший в сраженье,
слышит мой будущий стих...

Слова собирая,
как солнце, листву, дожди,
от края до края
несётся: «Иди, не жди!..»

Ворвётся позёмка
в глухую квартиру чью-то
и шепчет спасённому:
«Вот и твоя минута...»

Заснули дети.
За окнами снежный свист.
На свежей планете
завтра так будет чисто...

И снова мы вправе
идти, и глядеть, и молиться
планете — оправе,
в которой алмазами — лица,

и снова позёмка
доносит издалека нам
по гатям и сёлам,
по медленным северным странам —

то грохот истории,
то горькую песню старинную,
то крики раздоров,
то грёзы и россказни Грина.

24.01.1966



*   *   *

Знакомые ноты!
Опять и опять
в водовороте
смертей и рождений,
падений и взлётов —
знакомое что-то
опять и опять —
не разберёте,
не остановите в памяти,
знакомое что-то,
как отраженье
себя самого
в незнакомом пруду.
Знакомое что-то
опять и опять
на повороте
чужой дороги,
чужой мелодии,
как знакомое дерево —
в краю, где впервые...

Ходи по концертным залам,
слушай сердце любимой,
слушай соседа чахоточный хрип,
и всюду,
и всюду —
знакомые ноты...
Знакомые ноты...
Знакомые ноты...

17.12.1967



*   *   *

У тела моего — отчётливая тень.
У дела моего — отчётливая тень.
Они настолько же, как я, материальны,
и мироздание улавливает в бредень
моих теней рябую дребедень.

Неоспоримо, что они ему — нужней,
чем я... Хотел бы знать:  а у моих теней —
неужто тоже есть отчётливые тени?
От их причудливых переплетений
фантомный мир становится плотней,

диктует мне свои подсказки, вплоть
до дикой мысли:  тень фантома — плоть.

15.10.1990



ОСКОЛКИ ДНЯ

В лесу прорублен был тоннель.
Холодная гнилая тишина
изгнала птиц и загубила день:
его осколки, голубые пятна,
распятые на остриях вершин,
как флаги бедствия,
дрожали на ветру.

В лесу прорублен был тоннель.
Но даже эта сумрачная щель
меж елей — говорила мне о том,
что я не первый здесь иду, что выход
уже наметил кто-то до меня
из тьмы и ужаса
на солнечный простор.

...А если я найду его
лежащим на земле, среди стволов,
и пятен неба вдруг прервётся цепь,
и льдом дохнёт в лицо тупик тоннеля? —
топор подняв, продолжу этот труд,
пока безумие
не поразит меня.

Мне не встречались тупики.
В любой дороге есть какой-то смысл,
и только если в сторону свернуть —
сорвёшься в пропасть, угодишь в болото...
Доверие к дорогам нас хранит,
хотя и хочется
свернуть куда-нибудь.

**********

Но в двух вселенных мы живём
одновременно. Роговица глаз —
граница между ними. Там, внутри,
такие же безбрежные пространства,
свои долины и свои леса,
там тоже пропасти
подстерегают нас.

И в той, второй вселенной, мы
совсем не знаем ни дорог, ни троп.
О помощи кричим — и нет её.
Там робкий с места тронуться боится
и не познает никогда себя.
Там смелый движется —
неведомо куда.

И я однажды видел их,
навечно заблудившихся в себе!
У каждого была когда-то цель,
но подловили скалы и болота,
забыто направление пути,
и вот — метания
по кочкам и камням...

А внешний мир?  Что до него,
когда в трясину угодил — внутри.
А внешняя вселенная молчит
и сжалась до размеров коридора
от кабинета главного врача
до чёрной лестницы,
закрытой на замок.

28.06.1972



*   *   *

В каждом человеке — двое:
внутри и вне.
Первый за вторым — конвоем,
жесток — вдвойне.
Первый за вторым — шпионом:
чуть быть вине,
Он — с приговором предрешённым:
— Лицом — к стене!

19–20.09.1967, Ангарск



ДВА ГОЛОСА

Два голоса, в мозгу теснясь,
тревожат каждого из нас
с младенчества — и до седин.
Два голоса!.. А я — один:

«Я — дух, желанный гость Земли!..
Я — плоть, живая горсть земли.

Я — перед казнью страх безмерный...
Я — жизни мученик бессмертный.

Жгу залежи крамольных книг...
Я — книжной мудрости родник.

Взрываю древнюю обитель...
Я — давний зодчий и строитель.

Насильем праздную улов...
Я — воплощённая любовь.

С богами бьюсь и Смерть смиряю!..
Всего боюсь и хата с краю».

Два голоса меня ведут —
по двум путям — на Страшный суд.
То в диком сне. То наяву.
То существую. То живу.

01.04.1990



«ЗИМОЙ БЫЛ СНЕГ»

Ты спрашивала:  что это, откуда:
 «Зимой
был
снег».
Ты помнишь, как во сне
он каялся, надеялся на чудо,
молился
и вставал лицом к стене.

И он дымился. Он лежал меж нами,
расстрелянный холодными лучами.

И сон
был
бел,
как солнце над Китаем,
пугал,
слепил,
напоминал капель,
ледышками с озябших крыш кидая
твои глаза
в крещенскую купель.

Сегодня утром:
— Что это? Откуда? —
ты спрашивала.
Лету вопреки,
в твоих глазах сирени было худо,
её глушили белые ростки.

Измучивший тебя кошмар
 (тот самый:
зима — кошмар,
и снег — кошмар)
не мог
наполниться открытыми глазами,
остался, только съёжился в комок.

И как растолковать тебе, родная,
про вьюгу,
и пургу,
про снег
и лёд,
что я и слов таких совсем не знаю!
Что это бред! Что ты больна! Пройдёт...

19.10.1973



СОНЕТ

Однажды облака заголубели,
накрыли звонкий комариный зной;
над зябкой подмосковной желтизной
поплыли снеговые колыбели.

Какое чудо зимний мир земной!
Но, как в берлоге под ветвями ели,
проспал я и морозы, и метели,
и выглянул, встревоженный весной.

Всё непривычно, снежно и широко.
Но память мне нашёптывает робко,
сугроб заметив, плачущий с утра,

что это — мной расхоженная тропка,
что делал что-то важное вчера,
но всё равно, проснуться мне пора.

15.03.1986



ЗЕРКАЛО
Андрею Тарковскому

1.

Сам человек плоди своих чудовищ
отчаявшись качели совершенства
остановить оцепеневшей памятью
и слово смысла вслух произнести.

На перекрёстке вечности и мига
сам человек плоди своих чудовищ
когда поймёшь как в первородной пресности
мертво существование без них.

Агонию незримых параллелей
на перекрёстке вечности и мига
ошпарь невольной светлой кровью вымысла
и слово смысла вслух произнеси.

Прими как созидатель или жертва
агонию незримых параллелей
не осуждая но и не приветствуя
свою на них нанизанную дрожь.

Преображенье запахов и красок
прими как созидатель или жертва
когда врасплох застанешь мир в отчаянье
и растерзаешь памятью своей.

Самоубийством звать или любовью
преображенье запахов и красок
ты должен выбрать сразу и единожды
когда у ног расступится земля.

Отчаявшись качели совершенства
самоубийством звать или любовью
химерный мир отдай своим чудовищам
сведи с ума распни и воскреси.

2.

Прекрасное — прекрасно и чудовищно.
Прозрачное предчувствие трагедии
окрашивает нам минуты счастья
в невыносимо нежные тона...

23.04.1976



ТРЕУГОЛЬНЫЙ СОН

Отзвенел и забыт отстранённый субботний будильник.
Полусны...  или сны полусвета?..
— нелепо!
невесомые сонные звуки ещё не ясны,
но основа осталась,
надо снова сознанию вслушаться в слово,
и вот оно — полурассвета!..
Эти сны —
не из тесных?  Да нет же!
Они из просторных хранилищ,
нам пока не известных,
простёртых
по всем бесконечным подвалам
ментального слоя дымящегося Мирозданья,
томящегося
неразгаданным Словом,
таящимся глубже всего,
что исчерпано речью людской.
Эти сны поднимаются в полурассветный покой,
эти сны понимаются лишь полусонным сознаньем
и наполнены знаньем,
которое будет осмеяно днём,
потому что мы в нём
не найдём ни ответа вчерашним вопросам,
ни житейского смысла,
а просто увидим
бесконтрольного вымысла радужный бред.
Эти сны основания нет
вспоминать:
в них ни лиц, ни погонь, ни интриги, 
                             доступной гаданью,
неохота и лень понимать 
           кружевные сплетения слов,
только — слов, без опоры на здравый наш быт,
только — тайн, унесенных на свалку годами.
Но рассудок-то спит,
и слова приникают к душе, и тогда мы...
Но уж как повезёт.
Повезло мне сегодня проснуться,
встрепенуться и сон
за гирлянду ко мне прикоснувшихся слов
осторожным вниманьем поймать.
Понимать — не берусь. 
            Это просто смешно, если здраво
обсудить, это просто нелепо... Но, право,
не хочу я рассудку внимать, не хочу вынимать
изумруд — 
    или смысл — 
        из журчащей оправы звучаний.
Мне приснились стихи.
Это были стихи о —
представьте себе! —
треугольных терзаньях граната, в котором
одно только зёрнышко
сохранило округлую форму граната,
а прочие зёрна обречены
смотреть треугольные сны.
Ничего не поняв,
прикасаюсь к стене. 
    Вот и вмятина в сфере сознанья.
Я, быть может, не прав. 
       Но теперь — придавил потолок.
Ах, огромный мой мир! 
          —  отовсюду зажатый мирок.
Оболочка сухая тесна мне,
как гранату из этого сна.
Вот вскрывается плод.
Исчезает давленье снаружи.
Но свобода — как глупо
ожиданье наружных свобод! —
треугольного сна не нарушит.

16.06.1990



*   *   *

В прежней жизни он был говорящим скворцом.
Птичье сердце не выдержало нагрузки...
О, с каким вдохновенно горящим лицом
птичьи песни теперь переводит на русский!

Упиваюсь, но досыта — нет, не упьюсь,
не успею:  слабей он и трепетней птицы.
Человечье не выдержит сердце, боюсь, —
и в кого же, в кого он тогда воплотится?

08.09.1990



СКВОЗЬ ЗИМЫ

Кленовой охрой выстелен
усталый перегной:
блистательные листья
становятся землёй.

Интимная одежда.
Дремотные леса.
Предсмертная?  Да нет же,
предсонная краса.

Нам завидно. Нам кажется
запретным этот путь.
Но каждому однажды
захочется уснуть.

И робко, неумело
в пожухшую траву
он сбросит тело,
как жёлтую листву.

День смерти с днём рождения
черта соединяет.
А что за пробуждением?
Кто знает...

Лес, веря и не веря,
идет, как ты, как я,
сквозь зимы — как преддверия
иного бытия.

06.10.1981



ЗА ФИНИШЕМ

Ты умер — и точка.
Бывает. Приспело споткнуться — своим чередом.
К прощальным цветочкам,
упав на планету, прижмись коченеющим ртом,

пока ещё можно,
пока не рыдают, пока ты и сам не постиг,
как дико и сложно
в потёмках нащупывать мига и вечности стык.

На самой границе,
уж после последнего вздрога истерзанных жил,
в душе озарится:
сейчас, только-только, заветное что-то забыл!

Чуть-чуть бы вернуться! —
и вырвешься, вспомнишь, а там хоть опять помирай!
...Нельзя обернуться.
Развилка.  Две стрелки.  Написано:
«В АД»,
«В РАЙ».
Знакомое что-то... 
Не вспомнить... 
Куда же пойти? Выбирай!

  27.02.1975



*   *   *

мы — йоги
мы — ноги избиты
мы — тени на пыльной дороге
мы будем и были
мы — души зверей и растений
мы — боги больных и убогих
легенды и были
мы — йоги

07.06.1968



*   *   *
Н. Новожиловой

Есть у каждого ангел-хранитель,
погружённый в дела с головой,
приставучий, как всякий проситель,
и обидчивый, как домовой.

Целый день оббивает пороги,
добиваясь всего-ничего;
целый день канцелярские боги
равнодушно морочат его;

не везеньем берёт, так терпеньем;
и послушать ему недосуг,
как цыгангелы ангельским пеньем
услаждают архангельский круг.

А когда (наконец-то удача!)
добивается он своего,
то на Землю спешит, чуть не плача:
как там прожили день без него?

Не спалил ли утюг покрывало?
Не крутнулся ли люк под ногой?..
До десятка несчастий бывало,
если день безнадзорный такой.

Ах, когда же научатся люди —
так чтоб за руку их не хватать —
и орехи не щёлкать на блюде,
и при глажке в мечтах не витать?..

Впрочем, пусть!.. Лишь бы ты, землежитель,
подрезать ему крылья не стал:
«Ну, мол, где этот ангел-хранитель?
Явно глуп, нерадив или мал...»

Недоверие — страшное дело.
Эта трещина — словно змея.
Это вам — не от Бога влетело,
это — рушится смысл бытия.

Бедный ангел замрёт, потускнеет
и забьётся без сил под кровать,
и — посыплются горести с неба!..
Лучше ангелу доверять.

То в ненастье крылом он прикроет,
то несчастье чуть-чуть отведёт,
так что стукнет тебя — не до крови,
а синяк — ерунда, заживёт...

Но зато он примчится однажды,
он ворвётся, дыша тяжело:
«Вот и праздник на улице нашей!
Повезло, наконец!  Повезло!!!»

25.05.1996



*   *   *
А. М. Ревичу

Прощайте, земные!  Так долго вращалась праща,
кружилась душа, на смертельном ветру трепеща,
и каждый виток повергал тебя в жуть воплощенья, —

прощайте!  Живите, земные уроки верша,
то ядом болотным, то звёздным полётом дыша,
смешно и поспешно меняя свои облаченья,

кружась на аркане, который у каждого свой,
страдайте, пока не закончится бег круговой,
пока не созреет душа и не скажет: «Довольно!»

Здесь было и больно, и страшно. Но всё позади.
Ты школу земную за муки свои не суди.
Праща разомкнулась, и ты вылетаешь на волю.

А что на свободе?  Курорты хрустальных планет?
Нирвана навеки, как йоги мечтают?  О, нет.
Закончена школа. Теперь — погружаться в работу.

В живом Мироздании ты — утешитель и врач,
кормилец планет, а порой — справедливый палач...
Здесь ценят жестокой закалки земную породу.

Но всё же, но всё же... Порою приходит на ум
тот прежний твой мир. Как несчастен он, зол и угрюм,
как страшно там было кружиться, не ведая цели!..

А сколько ещё там осталось терзаемых душ,
как редко они прилетают сюда!  Почему ж
не вырваться им из детсадовско-школьной метели?

И ты обернулся. И прошлое принял в себя.
Вернулся, заранее о безнадёжном скорбя,
и выбрал — где хуже. И принял младенческий облик.

И скоро забылось сверкание звёздных дорог.
Ты стал — как любой, повторяющий школьный урок,
себе запретив уходить за космический полог.

О, как подурнела Земля за десяток веков!
Как будто её иссосала орда пауков,
а люди — уроки былые как будто забыли.

О новом — не время. Придётся опять и опять
давнишние истины сызнова им повторять,
слова стародавних поэм отряхая от пыли.

Заденут, быть может, в твоём пересказе они
за души, в которых недужно пригасли огни,
за детские уши, привычные к мату и хрипу.

И видно, что нет в этом мире насущнее дел.
Не богом вернуться!  Труднее — такой вот удел:
влюбляя в Мицкевича и воскрешая Агриппу.

05.11.1991



*   *   *

Тяжек путь от берлоги — к чертогу,
путь из чёртова логова — к Богу...

24.11.1991



МЫ ЖИТЕЛИ СТОЛКНУВШИХСЯ ПРОСТРАНСТВ

Друг друга в ледяной вселенной грея,
мы сердцевины сросшихся деревьев,
мы жители столкнувшихся пространств:
сердца смолою солнечной сочатся,
когда их заставляет разлучаться
инерция непараллельных трасс.

Прочнее перечёркнутой рутины
невидимые нити паутины,
должно быть, не имеющей имён:
она края смолистых ран сближает,
она свободы бедственной лишает
и снова создаёт единство крон.

09.05.1979



ЕСТЬ ОСОБАЯ ЖАЖДА

Есть особая жажда, и её утоленье —
только в том, чтоб, забыв о сомнительных истинах,
по весне хоть однажды ощутить изумленье,
соловея от слов, соловьями насвистанных.

Как мы глухи и слепы, как в нас высохли соки,
если даже себе не хотим признаваться мы,
что смешны, что нелепы, что по-детски жестоки
наши игры в науку и в цивилизацию.

И, ей-богу же, только эта высшая жажда
соловьям и земле позволяет надеяться,
что не так мы бездушны, надо ждать, и однажды
человек никуда от прозренья не денется.

04.12.1973



ВСТУПЛЕНИЕ К ПОЭМЕ

1

Когда старик уходит в скит;
когда кровь в юноше кипит;
когда отвергнут мирный быт
в преддверье битвы;
когда поэт идти готов
сквозь лес таинственных следов
и неслагающихся слов, —
звучат молитвы.

И в лад с торжественностью тем
перед зачатьями поэм,
чтоб не был немощен и нем
в своём творенье,
поэт зовёт семейство Муз
принять его в святой союз,
освободить от грешных уз
и дать прозренье.

Потом — поэтам всех времён,
кто был когда-то, как и он,
пожаром слова опалён,
мольбу направит
помочь, когда он начал бой
с непоэтической судьбой
и отступать с передовой
уже не вправе.

Молитва третья — к тем, кого
найдёт творение его,
когда нельзя уж ничего
менять и править:
«Себя словами я раздам.
Поверьте солнечным словам.
Пускай они помогут вам
крыла расправить».

Пускай воспрянет, кто устал,
друзей догонит, кто отстал,
добудет счастье, кто восстал
над равнодушьем.
Скажите так: «Вмешался Бог!» —
когда поэт вам дал урок
и путь единственный помог
найти в грядущем.

В движеньях судеб и планет,
в сраженьях правды и клевет
поэт найти обязан след
единой сути —
противоборства вечных сил,
когда под взмахами их крыл
не стало больше ни сибилл,
ни горних судий.

Прозренье крохи нам дало.
Мы их зовём:  Добро и Зло, —
а нас в стремнину занесло
вселенской силой.
И всё ж, как сотни лет назад,
всегда найдётся тот, кто рад
пройти весь этот рай и ад
по зову милой.

Бредовый выдумав поход,
под хохот, сквозь плевки острот
во тьму вонзится Дон Кихот...
И вспыхнут следом
прожекторные два луча:
ах, как обломками меча
он рубит воздух сгоряча!
Что пользы в этом?

Я не смогу ему помочь:
я, как и он (сомненья прочь!),
за невозможным мчу сквозь ночь,
к своим химерам...
А может, только потому,
что только я его пойму,
обязан я помочь ему
своим примером?

Вот где видна поэту суть:
при разных целях — сходный путь,
и на обочину свернуть
отныне — поздно.
Я слышу, скачет он за мной,
тропы не ведая иной...
Нам над дорогою земной
да будет звёздно!

2

Никогда не слагались поэмы по схеме, 
                          задуманной строго,
никогда не сливались в единую музыку строки,
никогда не сбывались заветные сроки,
и всегда в стороне от дороги
оставались отроги,
на которых, наверно, 
              от века никто никогда не бывал.
Мы проходим по жизни, 
                   как будто идём среди скал,
и на каждой вершине таится кристалл,
о котором я с детства мечтал,
но с годами устал
и всё реже и реже 
        решаюсь на каторжный труд восхожденья,
и всё чаще и чаще я слышу слова осужденья,
что всю жизнь, отведённую мне от рожденья,
я отдам своему наважденью
и охоте за тенью,
а ведь мог бы, сумел бы доходным, 
                   спокойным делам посвятить...
Только нет, не впустую:  нашёл я заветную нить!
Не себе, так другим бы успеть осветить
и суметь объяснить, как с ней быть.
(Слишком коротко — жить...
Это понял я только недавно 
                    и жажду помочь тем, кто верит
в некий высший удел, указать на заветные двери...
Иль хотя б уберечь их, по крайней уж мере,
чтоб не бились, как волны о берег,
от открытья Америк.)
Я не стар ещё, нет, но поверьте, 
                            хватило бы жизни моей
на десяток рождений, взрослений, старений, смертей.
Убедился я:  жизнь — из жестоких затей,
коль мечтают так много людей
возвратиться — в детей.

3

Мечты прекрасны были в детстве,
наивны и чисты...
Куда ж они успели деться,
высокие мечты?
Пора взрослеть — а мы мельчаем,
уже не спорим, а скучаем,
и речи за вечерним чаем
по-взрослому пусты.

Теперь не вспышки вдохновенья
сулят скупые дни,
а поиски отдохновенья
от глупой беготни.
Из ощущений всех осталась
одна брюзгливая усталость...
А там вдогонку катит старость —
попробуй обгони...

И слишком поздно час прозренья
подстерегает нас.
К себе почувствуешь презренье
в суровый этот час
за то, что, жизнью принят чуждо,
отверг свою возможность чуда,
когда себя предал, Иуда,
с мечтами разлучась.

Легко пуститься по теченью,
вдруг выронив весло,
и уж в конце пути с мученьем
увидеть, как назло:
о чем мечталось — всё свершимо!
А нас проносит мимо, мимо,
а жизнь одна, неповторима,
а годы — унесло...

Вы подошли сейчас к распутью
(«Стой, путник!  Оглянись...»).
Что завтра станет вашей сутью:
движенье вверх иль вниз?
А вдруг судьба вам нагадала:
взовьются золушкины балы?
А вдруг и вправду парус алый
навстречу гонит бриз?

Я не волшебник, но, поверьте,
я с формулой знаком,
соотношенье жизни с смертью
таящей под замком.
Но безучастно иль случайно
нельзя снимать завесу с тайны.
Лишь тот, кто верит в счастье, станет
моим учеником.

4.

Мой выбор пал на вас. В грядущее вникая,
астролог бы сказал, что вас отметил рок.
Как верили жрецам, так верьте мне, пока я
пророчествую вам. Итак, начнём урок.

07.08–02.09.1971



В МИРЕ ОГНЕННОМ

++++++

Обман, я видел, греет, нежит, лечит...
«Обманутый, проснись!» — я тряс за плечи.
Мне Истина была живей Огня —
и Жизнь возненавидела меня.

++++++

Подумал кто-то. Мысли огонёк
в ночи едва заметен, одинок.
...Но вот второго, чуткого, привлёк.

Второй подумал. Мысль уже как луч,
скользящий по плечам тяжёлых туч.

А следом и четвёртый, и шестой...
Становится лучистою звездой
мысль, зреет, в потревоженной ночи
уже сама растит свои лучи,
уже сама находит, спящих, нас,
в ленивый сон вонзает свой рассказ.

И если даже тот, кто первым был,
остыл, отвлёкся, мысль свою забыл,
она живёт, пульсирует в других,
душевным жаром полнится от них.

Проснувшись, пусть её отвергнут днём, —
она уж так насыщена Огнём,
что не сейчас, так через двести лет
вольёт в кого-то свой дразнящий свет,
посеет в душах долгожданный злак,
и жизнь Земли пойдёт чуть-чуть не так...

А первый думал:  чушь, мечта, пустяк.

++++++

Невидима, безмыслена, нема
игольчатых кристаллов кутерьма,
пронзающих прозрачно вкривь и вкось
и каждый метр, и каждый миг — насквозь.
Им безразличны тяжесть, свет, магнит,
им чуждо всё. Их только мысль манит.

Подумал ты — о ней. И лишь тогда
пробуженных кристаллов череда
смыкается зигзагами во мгле —
как молния, летящая к земле.
Случаен поиск. Скорость велика:
обшарит города и облака,
метнётся и к Луне, и за Луну,
и вот — найдет её. Её одну.
Прозрачный провод вас теперь связал.
И сам ты не заметил, как сказал
то, что смущённо думал утаить...
В одно сознанье вас связала нить.
Она — не удивится. Приняла:
для женщины прозрачна эта мгла.

...Умолк. Распалось. Нити больше нет,
и только тлеет искорками след,
пунктир, который может много дней
ждать:  вдруг ты вновь подумаешь о ней, —
прозрачный след, ныряющий в окно...
А так — не видно. Пусто и темно.

Заполыхало сердце. И тогда
не только сквозь пространство — сквозь года
летит, чтоб вас опять соединить,
тобою управляемая нить.
Нашёл. Она — подросток. Вот ожгло
ей душу незнакомое тепло.
Но осторожней!  Не спали дотла!
Довольно — чтоб она тебя ждала.
Когда б ты не зажег её сейчас,
той первой встречи не было б у вас,
и вашим бы посредником не стал
сквозь мозг твой проплывающий кристалл.

++++++

Смутил меня голос. Оставив дела,
смирился. Явился. А ты не ждала.
А ты не звала. И ненужная встреча
меж нами добавила несколько трещин.

Потом, уж на лестнице, вспомнила:  «Да!
Три года назад — ты был нужен тогда.
Хотя бы откликнулся, где уж примчаться...
Но нет, не смогла до тебя докричаться».

Три года — чтоб в душу глухую проник —
три года, как бабочка, бился твой крик!..

++++++

Разумна воплощений череда.
Ты сам задумал, сам метнул сюда
своей судьбы петляющую нить.
Но как легко свой замысел забыть,
отвлечься на земные чудеса
и блажью счесть подсказок голоса.
Земная жизнь рентгеновским лучом
твоё нутро просветит:  что почём.
Карьера, слава, деньги, похоть, быт...
И вот виток в семь сотен лет — убит.
Вернёшься — вспомнишь... И пойдёшь опять,
и хорошо, коль только повторять.

Страшней, когда земной твой след — одно
уродливое чёрное пятно,
кругами расплывается, пятнит
за сердцем сердце, ядами пьянит,
ошпаривает злобным кипятком...
Ты бросишься обратно — языком
от собственного зла их отскребать.
И жизнь уйдёт... И две... И три... И пять...

++++++

Баловалась женщина одна.
Может, и была чуть-чуть пьяна,
да не от вина, — от одиночества.
Тишина...
Живого слова хочется!
Телефон придвинула она
и давай накручивать случайно,
называть случайно имена,
да в досаде пожимать плечами...
На пол из опущенной руки
падали короткие гудки.
Года два да три — и будет тридцать ей.
Уж самой смешны мечты про рыцарей.
Отзовись! — любой! — живой! — один
из невыдающихся мужчин.

 (Был старинный телефон:
от души к душе.
С нашей техникою он
подзабыт уже,
но порой случается,
что и он включается...)

И один откликнулся, действительно.
Был насмешлив, был насторожён.
Хорошо, не бросил трубку он,
пусть и отвечал почти язвительно...
Полегчало, вот что удивительно.
А с чего?  В свиданье отказал,
даже «до свиданья» не сказал.
Только, видно, что-то было в голосе:
будто кто-то тихо гладил волосы.
Двадцать пять ей... Только двадцать пять!
Полегчало. Можно жить опять.

+++++

Бесполезно у окна стою:
непрозрачно для меня оно.
Здесь светло, а на дворе темно —
вижу только комнату свою.

Есть ли мир за стёклами, где мрак?
Люстру погаси — любуйся им.
Он всегда открыт глазам твоим.
А при лампе — не увидишь так?!

Вижу... Вижу!  Очень захотел.
Ну, ещё сосредоточь зрачки:
в комнате — не далее руки —
нити мыслей, сферы тонких тел,

чьих-то чувств рябые огоньки,
яркие пучки телепатем,
щит, под коим ты и глух, и нем, —
здесь, на расстоянии руки.

++++++

Из КАЛИДАСЫ  (Индия, V век н. э.)

Вокруг тебя все ликовали,
когда родился ты,
а ты заплакал вдруг.
Так проживи, чтоб перед смертью
ты улыбался бы
под общий плач вокруг.

++++++

Что такое вот эти четыре стены? —
только глазом да мыслью твоей сочтены.
Но ты будто в тюрьме в этих стенах постылых,
если глазом и мыслью одолеть их не в силах.

++++++

Душа — понятие неясное.
Но чувствую, что если струшу, —
на много сотен лет несчастную,
во мрак свою отброшу душу,

в болота, в заросли, которые
она уже преодолела.
Тебе поверив, от позора я
сбежал бы, нынешнее тело.

Сбежал — и предал бы товарищей,
и разучился слышать правду,
зевакой стал бы на пожарище,
где — с вёдрами и топорами.

Тогда — к чему себя готовлю я
спиральной цепью воплощений?
К чему экзамены всё более
постыдных тягот и мучений?

Вчера подсказка о смирении
легла на стол мой и — прочитана.
Теперь я верю:  своевременна
подмога тайного Учителя.

Смиренье — значит:  встать сознательно
под водопад камней и брани,
жестокой боли стать стяжателем —
чтоб, кто слабее, не был ранен.

И если всплески злого пламени
сумею погасить собою,
слегка очистится земля моя
от грязи, тления и зноя.

Решается, чем завтра стану я.
Нуждаются в моей защите.
Пришла минута испытания.
Спасибо, щедрый мой Учитель.

++++++

Комком проказ, безмысленным щенком,
в восторге жизни с пляской, кувырком
помчавшимся собачникам навстречу, —
а может, любомудрым червяком,
уже под нависавшим каблуком
слагавшим речь, достойную предтечи, —
а может, королевским дураком,
озлобившим всех рыцарей кругом
и доживавшим свой последний вечер, —

отброшенный спасительным пинком,
сметённый прочь внезапным сквозняком,
сманённый ночью в чей-то нищий дом,
я Человеком был учеловечен.

Теперь я знаю, как он ждал меня,
пока плясал я, поводком звеня.

++++++

Допустим, камень я подбросил на дорогу;
здесь не хожу теперь, слежу за этим строго.
Но кто же виноват, что в следующей жизни
как раз о свой валун я и сломаю ногу?

++++++

И зачем это мне:  вдруг разбужен трезвоном,
повторяю слова, диктовавшие сон,
но уже невесомы чужие резоны,
и немыслимой логикой ум раздразнён.

Слышал:  «Жизнь, помещённая в море
прежде тела... У моря название — Дю...»
Чья приблудная мудрость тайком и измором
до корней проникает подобно дождю?

И зачем это мне?  Повторив, согласиться?
Записать и отвергнуть?  А раньше на час —
что в распахнутый мозг прошмыгнуло лисицей
и однажды проявится, в душу стучась?

Бесприютная мысль из забытых столетий,
обманувшая ночью моё забытьё,
за догадкой — прозреньем промчится по следу,
и тогда мне покажется:  это — моё...

Впрочем, так и окажется:  это — моё.

++++++

Сказать бы гордо:  «Ничего не помню!..»
Но вот вам про беднягу-простака,
твердившего:  «Я ни словца б не понял
ни с одного чужого языка».

Однако в монологи простофили
латынь вкраплялась, хинди, и фарси,
и даже кое-что на суахили,
прижившееся как-то на Руси.

Не помню?.. Чепуха. Не различаю! —
как память ни подсовывает мне
вкрапления, звучащие случайно
в игре ума, в необъяснимом сне.

Так и сегодня:  шло в полудремоте,
знакомы как, привычны как, близки
внутри живой доверившейся плоти
движения врачующей руки.

++++++

..Вся драма жизни только в том,
что мы бы никогда потом,
опустошённые стыдом,
на этом шаре испитом
не захотели б оказаться —
ни на щите, ни под щитом...
Но это наш несчастный дом,
и — невозможно отказаться,
иначе может оказаться,
что он без нас пошёл на слом.

1982 — 1984
 





ПРИТЧИ, ЛЕГЕНДЫ И ЗАКЛИНАНИЯ





ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК

Архангел изгоев подвёл ко вратам,
кивнул на безжизненный страшный простор
и молвил: «Господь тебя любит, Адам,
Он милость и гнев над тобою простёр.

Раскайся — скажи мне, что прав наш Отец,
что Дьявол и женщина ввергли в беду,
смирись и признай, что ты прах и глупец —
я тут же обратно тебя поведу.

А там?.. Подурнеет от родов она.
Завистливый первенец брата убьёт.
Там гнев и насилие, мор и война.
Там раса на расу, народ на народ.

В кровавом поту — до истерики — труд.
И смута надежды. И смерти черта.
Что — Бог!.. Там потомки тебя проклянут,
поняв, что их вечный удел — нищета.

Решайся, Адам!  Две судьбы — два луча:
смиренье души — или крови разгул!..»
...Он руку Архангела сбросил с плеча
и, Еву окликнув, наружу шагнул.

30.07.2000



ПЕРВЫЕ ЛЮДИ
Ю. Бокшанину

 «И первые люди на первом плоту...»
Н. Гумилев

Первые люди
в первой пещере,
с голосом гулче органных прелюдий,
бражники, черти,
чашу из черепа
дайте мне, пращуры, первые люди земли!

С вами и мне бы
встретить  у входа
первое утро и первое небо!..
Будет охота,
мне тоже захочется
старой живительной крови пещерного льва.

Но перед этим
в логове зверя
первую смерть неторжественно встретим.
Смерти не веря,
этим же вечером
мёртвого брата усадим с собой на пиру.

Первая песня,
первая сказка,
в первом бреду черногривый кудесник,
первая пляска,
первыми ласками
в диких Гераклах рождённая ночью любовь...

Как вы прекрасны,
как вы зловещи,
как первобытно, неистово страстны! —
царствуйте вечно,
первые женщины,
первые жёны, достойные первых мужчин.

Первые роды...
Средь безутешной,
вдруг распознавшей тирана, природы
дышит мятежно
юная, нежная,
щедро вскормящая всё человечество грудь.

01.01.1976



БРАК ПО-НЕАНДЕРТАЛЬСКИ

Все мы — братья, и ты — сестра,
плохо звать меня от костра.
Надо верить отцам и дедам.
Эти игры оставим детям.
Ты большая, и я подрос.
Нам пора начинать всерьёз.
Я люблю тебя. Слушай тайну.
Ты сейчас отойдёшь случайно —
замечтавшись ли, по нужде, —
к той коряге, к речной воде.
Ты потом навек благодарна
будешь мне за такого парня.

Ну, а я отомщу:  к костру
притащу я его сестру.

21.01.2000



МОХНАТЫЙ

Ветры с гор
нагоняют холод.
Нет, не мор,
это просто голод,
голос смерти
в зверином вое,
но поверьте,
что есть — живое.
Я замкну эти волчьи пасти.
Всевладычица Жизнь, прости,
не в твоей, оказалось, власти
от напасти наш род спасти.

Подходите и стар и мал.
Я Мохнатого нарисовал.
Бивень — радуга вверх ногами,
опрокинутый небосвод.
Холка высится над холмами,
подминает холмы живот...
Мы заклятие спеть должны,
чтобы Он сошёл со стены.
После этого я не с вами.
Вы, охотники, дальше — сами.

Наморозите столько мяса —
хоть на десять племён окрест.
Но заслышите плач бекаса —
уходите из этих мест.
Уходите на юг, за степи.
За собой заплетайте стебли,
чтоб запутались псы-шакалы,
чтоб сорока не разнесла,
чтоб ни старого, чтоб ни малого
Лиходелица не нашла.

Бивни спрячьте и вбейте шест,
чтоб не думалось про меня.
Всем, дошедшим до новых мест,
дайте новые имена.

23.01.1999



ВЕДЬ

Незнамым чуждый,
найдёныш-ведь
забудет чудо,
запомнит весть.
Как птаха чуток
дитя-росток,
но страха-чувства
ни на чуток.
Он увлечённый,
не помнит правил.
Зачем волчонка
в живых оставил?
Куда в ту полночь
его носило,
когда над полем
мерцали Силы?

Домоседные деды правы,
никакой на него управы,
обернётся то лужей-ровницей,
то мелькнувшей по камню ящерицей,
вон кусты — он и там схоронится,
вон дупло — он и там запрячется.

На грань Убожья
приходит ведь.
Ему не гоже
сюда глядеть.
Ему увидеть —
уведать суть,
богов обидеть
и тайный путь.
Угасит чувства
изгон великий,
и станет пусто
на лунном лике,
пойдут поруха,
и мрак, и мор,
и с неба рухнет
звезда Топор.

Не жрецу да с юнцом бороться,
но пора унять инородца.
Повелитель!  Змеёй ли, выпью ли —
ляг на землю со ртом разинутым,
и унюхай росток погибели,
и сглотни его, порази его!..

Молчит Убожье.
В тьму бытия
с его подножья
смотрит змея.
Взяв из котомки
удавку-плеть,
к бою готовый,
пригнулся ведь.

18.04.1999



ДОБРЫНЯ

Я брожу по терему
брошенный, потерянный.
Жизнь уже не кажется
жидкой пресной кашицей,
стала булкой сдобною,
только несъедобною.
Отгремели почести.
Ничего не хочется,
разве только меч извлечь
и кому-то что-то с плеч.

Где жена — не ведаю,
в тишине обедаю,
не смиряя норова,
гаркаю на повара,
после — дружбу старую
воскрешаю чарою,
медною монетою
снять синяк советую,
и опять гляжу в окно,
а в окне опять черно.

Небеса зашторены —
сплошь ворóны-вóроны,
а по снегу полосы —
ползуны да полозы,
чуть услышат кочета —
каркают и корчатся,
и карга-пророчица
прыгает по рощице.
Колдовские здесь леса,
вот и лезет дурь в глаза.

А жена воротится,
глянет — косоротится:
встретил, мол, не ласкою,
а скорей с опаскою,
ничего не спрашивал,
только взгляды скашивал,
в баньке не порадовал,
прикасался — вздрагивал... —
значит, сам я виноват,
если смуро прячу взгляд.

А потом похвалится:
конь, седло и палица —
за семью печатями,
под семью волчатами,
и спасенья нету мне
на тропе неведомой,
зорко око Змиево,
ну-тка, обойди его —
не обманут глушь и тишь...
Так что, милый, не сбежишь.

...Вдруг сегодня слышу я
в роще что-то лишнее:
за вороньим гомоном —
ржание знакомое!
Глянул в окна — полозы
по двору не ползают!..
Прощевай, Игнатьевна!
Я уж буду затемно
не в твоём дурном раю,
а со Змием — в бою.

18.11.1999



*   *   *

Камень катится с горы.
Камень катится с горы.
Вижу, люди, вижу, вижу:
камень катится с горы.

Чёрный каменный ком
сносит сосну пинком.
В нашу долину скоро
обвалится дальний гром.

Парни вокруг колодца
деву дразнить сошлись.
Кто-нибудь — обернётся,
но вряд ли посмотрит ввысь.

Мы живём здесь давно.
Пашем и пьём вино.
Так и до века будет —
не нами заведено.

Чистое, голубое,
честное небо тут.
В низовьях простор разбою,
а горы дают приют.

Камень катится с горы.
Камень катится с горы.
Ниже, ниже, ближе, ближе
камень катится с горы.

Прыгнул, рухнул и снёс
чёрный кривой утёс —
Что, если он с утёсом
нашу судьбу унёс?

Что, если дланью Бога
брошен гремящий ком?
Что, если нам — дорога
в неведомый край и дом?..

Вот уж — слышно — гремит,
рощу дубов громит.
Камень летит кометой,
длинным хвостом дымит.

Страшно кричать — услышит
и повернёт на крик,
и с неба на наши крыши
обрушится Божий рык!..

Камень катится с горы.
Камень катится с горы.
Тише, люди, тише, тише!
Камень катится с горы.

13.11.1997



ИАКОВ

Кем был его соперник грозный?
Неощутимый и немой,
казался он в ночи беззвёздной
самой сгустившеюся тьмой.

Рука не схватывала плоти,
но воля в чём-то вязла так
неотвратимо, как в болоте
попавший в яму:  каждый шаг

рвал душу. Боль была свирепей,
чем если б истязали плоть.
Тоска, и страх, и смертный трепет
в песок старались измолоть,

лишить бессмертья... Что спасало
Иакова, когда ему
и веру, и любовь кромсало
то, прячущееся во тьму?

Не знал он. Но без удивленья,
как молнии, в ночной тиши
ловил мгновенья обновленья
полуразрушенной души.

Как получалось?.. Он держался
непостижимо для того,
кто с ним, невидимый, сражался,
кто знал, как бренно естество,

какие слабенькие силы
Он сам вдохнул в живую плоть...
Весь мир Он словом погасил бы, —
что ж, смертного не обороть?!

Однако ж... И когда померкли
созвездья — Он исчез. Исчез!
И тем признал, по крайней мере,
что невозможен перевес.

Стоял Иаков. Лился в уши
стон всей земли, — терпеть невмочь! —
тех, кто свои послали души
ему на помощь в эту ночь.

...Прошли с тех пор тысячелетья.
Но вдруг тебя находит он,
слепящий тьмой, свистящий плетью,
согнуть пытающийся сон.

Потом — великая усталость.
И шепчешь утром, чуть дыша:
где ты была?  Кого спасала?
С кем билась ты, моя душа?

13.08.1981



РАЗМЫШЛЕНИЯ О БОЖЕСТВЕННОМ

1

Может, и есть разрушающий Бог:
дивен дворец, но и щебень неплох,
сядь и любуйся кружением пыли,
как завершением прежних усилий.
Сколько ни мудрствуй и что ни твори,
всё разрушает себя изнутри.
Может, Он тоже хотел созиданья,
выткал на диво ковёр Мирозданья...
Стёртый рисунок. Обтрёпанный край...
Сам разворачивал — сам убирай.

2

Может, и есть воскрешающий Бог:
змей и лягушек, болонок и блох —
всех, от начальной эпохи до нашей,
всех до единой вернёт Он однажды.
Вот бы сошлись поболтать, например,
Мерлин и Мурка, Марго и Гомер...
Чем не божественно, чем не чудесно?
Нет, не получится. Мало что тесно,
встанешь над кучею блох и зверья —
не продохнуть из-за туч комарья.

3

Может, и есть неуверенный Бог,
может, сидит над колодой эпох,
может, и ёжится:  нет постоянства
в слишком туманных прогнозах пасьянса.
Карта доверия — с картой вины,
карта согласия — с картой войны...
Может, и впрямь суетимся мы всуе,
может, Он снова колоду тасует,
а человек — бедолага — возник
именно в этот бессмысленный миг?..

4

Может, и есть невнимательный Бог,
в сложных вопросах Он, может, неплох,
может, и нет никакого подвоха
в том, что Ему недостаточно вздоха,
и для внимания необходим
звон колокольный и жертвенный дым.
Ну — а удушье предсмертного воя?
Ну — а удар об асфальт головою?
Он — обернётся на ангельский гвалт,
нежно погладит побитый асфальт.

11.10.2000



*   *   *

«Мир похож на хрусталь огрáненный, —
древний выдумщик написал, —
за последней земной окраиной
начинаются небеса».

А его сыновья поверили.
Под плитой упокоив гроб,
по барханам, по льдам, по вереску
протоптали двенадцать троп.

Страны дикие, нравы странные...
Загибаясь то вниз, то ввысь,
как земные меридианы,
в первой точке пути сошлись.

Над плитою двенадцать странников,
измождённые, встали в круг.
Не сверкнул им хрустальной гранью
ни восход, ни закат, ни юг.

Но прекрасными были тропы их,
переливчатым — мир сердец!..
Поклонились они надгробию
и сказали: «Ты прав, отец».

11.11.1976, 12.06.2001



ХРИСТОС

Кривились губы, и взлетали плети,
и не было известий из неволь, —
и был Он в жажде впитывать всю боль
единственным в своём тысячелетье.

Ученики ошиблись. Нет, не Бог
в Нём воплотился для земных свершений.
Бог не решился б со своей вершины
спуститься в человеческий клубок.

Спасать людей способен только смертный,
в ком кровоточит наше естество,
чтоб смертники оплакали Его,
раздавленного ношей непомерной,

чтоб ласковое Слово, как ночник,
во мраке облегчало их мученья...
Но — выдумает новое ученье
завидующий славе ученик.

Он не заметит в самоупоенье,
что разомкнулись линии креста:
бессмертный Бог — и самоубиенье,
трепещущая плоть — и доброта.

К нему придут, стеная и ликуя,
со всей земли, как к новому Христу,
и он тайком под пенье «Аллилуйя»
на каждого возложит по кресту.

Раздавлены невыросшие крылья,
и вновь гвоздей куются острия.
Достаточно легчайшего усилья,
чтоб зло вернулось на круги своя.

Рискованна профессия быть богом.
Посев-то добр, но урожай жесток...
Сын Человечий, скорбен, одинок,
идёт к распятью по земным дорогам.

30.10.1965



ГОЛГОФА

Куда?!
На Голгофу...
Как дар Вифлеемской звезде,
как дань от народов —
и здесь, и вдали, и везде,
когда? — ещё с ночи,
и утром, и весь этот день
ковали, калили,
и всё не хватало гвоздей.

Куда?!
На Голгофу!
На голое темя холма,
по колкому щебню,
под солнцем, сводящим с ума,
по гулу, по гаму,
под всечеловеческий стон,
под новым, под каменно
тяжким сосновым крестом.

Куда?!
На Голгофу...
Нагого наотмашь бичом —
ну, голос!  Ну, больно!
Вот горд!  хоть бы дрогни плечом!
И смотрят народы;
история ждёт палачом
поодаль:  Он дрогнет —
и — рухнет весь мир под мечом.

09.05.1967



ПЛАЩАНИЦА

Оставайтесь, корни, стебли,
будто злак, прощаюсь с вами.
Это — звёзды?  Вы ослепли:
ночь истерзана крестами.

Звёзды выгорели, нет их,
невозможен путь попятный:
на бесчисленных планетах
братья все мои распяты.

Но отсюда, но из дали
не видны вам крестовины.
Вы смешны в своей печали,
вы последний час невинны.

Будут гвозди. Будет уксус.
Будет стража. Будет ливень...
Для молитвы, для искусства
вы смешны и торопливы.

Мне могилу вы не ройте,
тело ей не подчинится,
но лицо моё укройте
плащаницей, плащаницей.

Плащаницу положите
в безымянном тихом храме,
сто столетий сторожите
за ветрами, за горами.

Берегите, как надежду,
как последнюю подсказку,
эту смертную одежду,
эту траурную маску.

Но пройдёт совсем немного —
и забудется ученье,
и земное имя Бога,
и Спасения значенье.

И молоденькая жрица,
оступившееся чадо,
руки вытрет о тряпицу —
и сотрёт мой отпечаток.

Жертвы памяти колючей,
будет вам целебно время.
Станет жить намного лучше
обеспамятшее племя.

И тогда, вновь чёрный с горя,
чтоб отвлечь от грёз весенних,
я вернусь вернуть вас к скорби
и к мученьям — во Спасенье.

14.06.1975



ИУДА

Дрожь по коже. Под горлом — ком.
Будто кошку за дверь пинком!

Дело сделано. Всё. Забыт.
Где же, Господи, где Твой стыд?

До меня ль в небесах теперь?
Вот — страшнейшая из потерь.

Как я помню Твои слова:
«Ваша вера ещё мертва.

Будь крупинка её в груди,
прикажите:  гора, иди! —

пошатнётся она, и вот,
корни выворотив, идёт!..

Не слышны вам мои слова.
Ваша вера, увы, мертва».

Боже, Боже, но вспомни миг,
как я веру в Тебя постиг,

в тайну тайны Твоей проник
Твой единственный ученик!

Слыша, веруя и скорбя,
как я понял тогда Тебя! —

Поцелуй на Твоей щеке.
Тридцать сребренников в руке.

От меня открестились те —
братья прежние во Христе.

Будет вечен постылый стыд:
человечество не простит.

Так задумано. Жжём мосты.
Но — за что отвернулся Ты ?!

На плечах — будто груз креста.
Ни знамения. Пустота.

Ни намёка. Хотя бы знак:
«Всё, мол, верно, ты понял так».

Иль не видишь издалека:
отсыхает моя рука?

Иль не веришь:  огнём дыша,
отсыхает моя душа?

Вера, выжженная дотла,
в сердце выжившем умерла.

Я — приду, будет — мой суд,
силы вышние — не спасут.

Всепрезренье к моей судьбе
присужу и отдам — Тебе.

Вседержителю-палачу
тридцать сребренников вручу —

созидателю пустоты:
недостоин быть Богом — Ты.

Или, может, я был не прав,
страхом веру в Тебя поправ?..

Я собрался. Прощай, земля...
Ну ж, затягивайся, петля!

25.07.1974



ПОКЛОННИКИ ОГНЯ

Веками ждут назначенного дня
cмиренные поклонники огня.

В толпе слепцов, молчание храня,
встречаются поклонники огня.

Ни королей, ни судий не виня,
идут на казнь поклонники огня.

И умирают, не дождавшись часа,
безвестные поклонники огня.

05.04.1968



ДЖОРДАНО БРУНО

Наступит утро... А пока
невыносимы облака,
сплошные, как теченье Леты,
как эта ночь.
И сил у звёзд прозрачных нет,
чтоб, в облаках пробив просвет,
в отсрочке страшного рассвета
чуть-чуть помочь.

А через час — последний раз! —
услышит он шуршанье ряс
(и чур, не покачнуться в страхе,
стонать не сметь!).
А за решёткой, в клобуках,
с огнём у каждого в руках
века маячат, как монахи,
готовя смерть.

Зачем сознание Господь
вложил в трепещущую плоть?!
Ведь ум и плоть всегда в разладе,
как свет и тьма.
О, если сгинуть мысль могла б!
Но человек и хил, и слаб,
он никогда не знает сладу
с игрой ума.

Умён — один. Безумных — рать.
Невыносимо прозревать,
потом — искать хоть тень сознанья
в таких, как ты:
как будто те же лик и стан,
и тоже мозг и голос дан...
Но эти странные созданья
насквозь пусты.

Неужто и на звёздах — там! —
таким же страждущим умам
от инквизиции и казней
спасенья нет?
И кто-то в свой предсмертный час
в последний раз глядит на нас —
на столь прекрасный, столь опасный,
столь звёздный свет...

03.12.1965, 26.09.1990



ДИКАРСКАЯ СКАЗКА
Н. С. Гумилеву

В слащавом Латыньском квартале
воспитанный немцами скиф,
изгнанник костров и ристалищ,
талантливо груб и спесив.

Меж чистеньких лайковых женщин,
булыжник среди хрусталя,
он станет смешным и зловещим,
он станет шутом короля.

Он нужен в застолье галантном
за дикие зрелища те,
как, наглым обуглена взглядом,
пылает мадам в декольте.

Но раз, оглянувшись с опаской,
уйдя из надушенных свит,
какой неизысканной сказкой
он ваших детей изумит!

И, в тесную тишь переулков
плеснув океанской волной,
заманит далёкой прогулкой
и дивной пьянящей войной.

В той сказке трещат галионы,
врубаясь друг другу в борта,
в глаза капитанов влюблённо
глядят голубые ветра.

И в золоте ждёт Эльдорадо,
пред кем на колени упасть,
вручив чужеземцу в награду
над миром и женщиной власть.

Великое дело — решимость!
Папаши, не хмурьте бровей!
С той сказки Европа лишится
плечистых своих сыновей.

И только девчонки с восторгом
напишут про свой интерес,
как в море пиратствует Морган,
нашёл Эльдорадо Кортес.

С той сказки Европа, зверея,
ордой кочевой становясь,
всех встреченных вздёрнет на реях —
о, золото, слава и власть!

Туда, где нарвалы под килем
ныряют в тугую струю,
отправит воинственный Киплинг
бездомную музу свою.

Вскормлённая шпагой Кортеса,
богатством британских корыт,
звериная морда прогресса
истерзанный мир оглядит.

Зачахнут индийские храмы,
там станут, от страсти дыша,
при виде скульптурного срама
хихикать туристки из США.

А там, где белеют останки
фрегатов, вспоровших живот,
запляшут консервные банки,
зудящий мазут поплывёт.

Вернётся к нам атомной битвой,
вонзится, зловеще крылат,
тот скифский уклад первобытный,
дикарский, жестокий уклад!

...Блаженствуйте в сумраке спален,
средь гастрономических снов.
Последняя ночь твоя, Гаммельн.
Назавтра придёт Крысолов.

Июнь 1975



*   *   *

Где скучены кольца от времени выцветших радуг,
где тучи ныряют в пробитый ветрами провал,
где лучники Неба стоят вдоль последней преграды, —
Летучий Голландец на скалах Предела застрял.

Не лучше ли было б остаться в знакомых широтах,
колючие молнии в чаши-глазницы ловя?
Но случай позволил забыть про оскомину рока,
в излучину времени выронив злые слова.

Как призмою луч, был излучиной вдоль расщеплён,
разбрызган, размолот невольник посмертного танца,
по признакам яви и бреда раздвоился он,
и – призраком призрака – тень отошла от Голландца.

О, бриз, позабытый за столько столетий в ночи,
капризные волны венчающий солнечный глянец!..
Сюрприз напоследок:  вот край, вот из бездны лучи,
карниз над Забвеньем, 
           и – горе! – застрявший Голландец.

24.04.2000



ГАМЛЕТ

Я не гожусь для этой роли,
я даже с текстом не знаком...
Зал расплывается от боли,
пульсирующей над виском.

И после смерти не забуду,
как я, уняв гримасой дрожь,
увидел сто суфлёрских будок
и миллион суфлёрских рож.

Они, лавиной слов стирая,
сминая зала свистопад,
моей беспомощности рады,
хрипят подсказки невпопад.

Собой не в силах управлять я,
не различаю ничего...
А каждый мне шипит
проклятья,
что я не слушаю
его.

Мой горизонт зрачками сужен,
в буране взглядов голова...
Но сквозь отчаянье и ужас
прорвались первые слова.

Вначале, чуждые сознанью,
неясный свет кругом разлив,
они, как звёзды в день созданья,
сшибались,
гибли
и росли.

Потом, как мир, сгущалась суть их...
(А зал — всё дальше и темней...)
Чьи губы дальше понесут их
над жизнью вашей — не моей?

Я вижу там — в потёмках будней,
где лиц колышется листва,
весь ужас мелочности буйной
и мелочного бунтовства.

Судьба к любому опоздала.
Звучит из каждого нутра:
ты кто? — болван без пьедестала.
А он? — палач без топора.

А этот? — Дон Жуан вприглядку.
А та? — принцесса без льстецов...
Как оговорка перед клятвой,
любое прячется лицо.

Я зал читаю, как по нотам:
и я таким же вырос там,
распространитель
анекдотов —
немой свидетель
воровства.

Порочный шут, пророк трусливый,
Орфей охрипший, нищий мот,
паденьем пастырей счастливый
и зрелищем чужих немот...

Но что я?!  С исповедью жуткой
я дел в театре натворю.
Суфлёры, подскажите шутку:
сорвался!
То ли говорю?!

Что ни набредится в ознобе!
Я жалок, зал. Не слушай, брось!
Над пустословием вознёсся:
БЫТЬ ИЛЬ НЕ БЫТЬ? — один вопрос.

Не слушайте!  Кому простится
спросить вот так, и после — жить?
Меня должны вы матом, свистом
не растерзать, так заглушить.

Что ж вы молчите?!
Не для смеха —
чтоб растоптать (чтоб в землю врос!)
предательством
аплодисментов,
смывающих любой вопрос.

14.09.1965



ПРИТЧА ПРО ИДОЛОВ

Глиняного идола
вылепил сосед;
чтоб родня не видела,
спрятал у сарая
и молился идолу:
дескать, стар и сед,
люди, мол, обидели
да земля сырая...

Идол скукой адовой
на него дышал,
медленно выкатывая
глиняные очи.
Что-то он загадывал,
думал, воскрешал
долгое закатное
ожиданье ночи.

А сосед наказывал:
«Подпусти им зло
въедливой проказою
или вспышкой тока,
чтоб врагов наказанных
било и трясло
на огне на газовом
в современной топке!»

Уходил, заплаканный,
и ложился спать,
и подушка плахою
больше не казалась,
будто смерть неладная
повернула вспять,
лба холодной лапою
больше не касалась...

Где-то тучи горькие
в горле сентября;
мокрой хлебной коркою
в море тонет город;
над планетой каркает
чёрная заря,
и за нею шаркает
белозубый голод;

шёпот ненавидящий
слышен по утрам;
на посту навытяжку
олух с мордой красной;
по любым Бастилиям
страшно топорам;
половым бессилием
вслух гордятся расы;

скоро всеми жёнами
овладеет зуд:
сколько кем изжёвано —
сосчитать, не сбиться
(мамонты сторонятся:
попадут на зуб!);
время дышит стронцием...
Идолу не спится.

Грузно выдирает он
ноги из земли,
грустно вытирает он
пыльные ладони.
Видит идол, выгода
светится вдали,
идол тяжко двигается
и во мраке тонет.

Истинною силою
идол наделён.
Иначе — вестимо ли?
Иначе — не идол.
Только вот воистину
как шаманит он,
это так таинственно,
что никто не видел.

Важничая, нудно он
учит новичков,
что, по правде, нужно-то
идолам немного.
Пригрозив:  не выдай, мол! —
режется в очко
с простоватым идолом,
вылепленным мною.

30.05.1966



ПРИТЧА О БОЛЕЛЬЩИКАХ

Опять о поездах;
опять о том, как вы
живёте на задах
расползшейся Москвы;

опять о синеве,
о тьме к пяти часам,
о декабре в Москве,
о жизни по частям,

о жизни от и до
с беспамятством ночным,
в котором счёт идёт —
победам? — нет, ничьим.

Срываются с ноги,
о штангу бьют мячи.
Зевают знатоки:
ничьи, опять ничьи!

Девчонок сонных злят
грузовики в ночи.
Оцепенелый взгляд:
ничьи, опять ничьи.

Нечаянный разлад
у лодки и весла,
ничейный результат
борьбы добра и зла.

Стальное колесо
наедет не спеша,
надавит на висок,
и выльется душа...

Кто от себя спасёт?
Жила — как не жила...
Случайный эпизод
борьбы добра и зла.

А я — о поездах,
а я о том, как вы
живёте на задах
расползшейся Москвы,

стоите в уголке
и ради той, одной,
зажали в кулаке
букетик ледяной.

Она себя ведёт
ужасно глупо, брат,
и, видишь, не идёт
который день подряд.

И траурный оркестр,
и этот вздох, клянусь,
войдут в один реестр,
как минус или плюс.

Болельщики у нас
азартны нам на страх:
коль в преисподней пляс —
рыдают в небесах.

И пишут, пишут так
в толстенный свой журнал,
чтоб никакой пустяк
упущенным не стал,

чтоб знать наперечёт,
какого там числа
как изменялся счёт
в борьбе Добра и Зла.

Там есть о поездах,
там есть о том, как вы
живёте на задах
расползшейся Москвы.

Взглянув из-под руки
сюда, где толчея,
зевают знатоки:
«Ну вот, опять — ничья».

08–12.12.1969



*   *   *

Запрятаны в распадке древних гор
две кузницы, две тёмные избушки.
В обеих день и ночь пылает горн,
и молоты грохочут, как из пушки.

Забыв, что им на пенсию пора,
два кузнеца (и некому помочь им!)
куют:  Добро — с заката до утра,
а Зло — с восхода до заката ночи.

Они затем лишь прерывают труд,
чтоб подглядеть, кто больше наворочал,
в минуты передышки:  поутру
и вечером, до наступленья ночи.

21.10.1970



*   *   *

Сегодняшний, да нет,
уже вчерашний день
скончался на путях
за Пулковским вокзалом.
У машиниста — ах! —
в глазах мелькнула тень,
в прожекторах планет
прижавшаяся к шпалам.

Визжали тормоза,
и пляска фонарей
ощупывала рельс,
и шпалы, и колёса...
«Возобновляем рейс.
Наверстывай!  Скорей!
Там тёмный, как слеза,
спускался след с откоса,

А ты уж сразу — ах! —
и тормоз, и свисток!..
Надеюсь, нам зачтут
полночную усталость.
Наверное, мазут
откуда-то натёк,
мелькнула тень в глазах,
тебе и показалось».

27.08.1969, 08.10.1990



ПРО ОБЛАКА И ТЕЛЕСКОПЫ

В привычный быт, как пуля в тире,
вонзился звон созвучных слов:
недавно я проснулся в мире
блестящих плоских облаков.

Осталось прочее — как прежде;
лишь облаков коснулся стих,
ни в жажде нашей, ни в одежде
нет изменений никаких.

Но самый скромный акт творенья:
пусть только вскрик, пусть только взгляд,
пусть лишь строка стихотворенья, —
преображает наш уклад.

И вот — весь мир пришел в смятенье,
с него был содран лоск веков,
когда земли коснулись тени
блестящих плоских облаков.

Увы, учёные причуды!
Порушил прежнюю судьбу,
кто догадался, что не худо
на облака взглянуть в трубу.

А там — смешные, вверх ногами,
к восторгу страждущих умов,
как мухи, ползали мы сами
меж перевёрнутых домов.

В трубу вглядись, и каждый узнан.
Кто где, кто с кем, уж не вопрос.
Не удивительно, что юзом
жизнь заскользила под откос.

Разводы!  В суд летели скопом.
Лавина личных катастроф!
Продажа мощных телескопов
превозмогала сбыт зонтов.

Укрытья смысла не имели.
Все жалюзи, портьеры — вздор!
Умельцам — хитрое ли дело
придумать фильтры против штор?

Купи приставку, и свободно,
по облакам чертя пунктир,
сверхзоркий взгляд войдёт сквозь окна
в любой тайник чужих квартир!

Поднаторела постепенно
изобретательская рать:
без отражения сквозь стены
прямой наводкой стали брать!

...Сегодня я проснулся в мире
привычных прежних облаков.
Так значит, всё?!  Мишени в тире —
не мы?.. Кошмар-то был каков!

Встаю. И чувствую смущенье...
Ах, соглядатай, будь треклят!
Страшнее гамма-излученья
меня пронзает чей-то взгляд.

Грудную клетку. Мозг. И печень.
Все мысли — на магнитофон.
Прикрыться нечем!  Крыть мне нечем!
Не научился думать в тон!

Ощипывают, как цыплёнка...
Ну что ж. Нет худа без добра:
ты позвони туда и плёнку
возьми прослушай, будь добра.

Учуяв парочку проклятий
про наш технический прогресс,
какой-то тип в цивильном платье
ко мне явил свой интерес.

Но обвинения повисли:
ну, что менять в моей судьбе?
Ты ж видишь, остальные мысли —
лишь о тебе да о тебе.

30.06.1975



ШУЛЕР

Я — шулер. Со мною никто не садится играть.
Лишь изредка — мастер, почти чемпион подтасовок,
наутро устало помянет известную мать
и скажет коллегам, что я удивительно ловок.

Всю ночь он следил. Он тайком озирался окрест.
Ловил выражение губ, направление взгляда.
Рассматривал карты. Разгадывал каждый мой жест...
Он лишь по привычке не путался в масти расклада.

И что же в итоге?  Он ставку за ставкой терял.
Пытался (на счастье) то косо садиться, то с краю...
И горько смеялся, когда я ему повторял,
что честно играю, что я только честно играю.

Расходится волнами дикая слава моя.
В милиции мне намекнули мотать поздорову.
И даже соседка при встрече шипит, как змея,
как будто я взглядом на ней испоганю обнову.

Родители мною пугают невест по Москве.
Ко мне подходить запрещают мамаши детишкам.
Я шулер известный. Но пусто в моём рукаве:
я честно играю. Всегда. И, наверное, слишком.

21.10.1997



РАССКАЗ ОБ ОДНОЙ ЭКСКУРСИИ

В мужской уборной как-то я
нашёл обрывок объявленья.
Загадочно. «Экс-кур-си-я...»
Куда? — исчезло, к сожаленью.

А вдруг маршрут уже знаком?
Но, как любой столичный житель,
на всякий случай я в местком:
«Меня в экскурсию впишите!»

И вот суббота. В нужный час
я был уже на нужном месте.
Кренясь, вобрал автобус нас
в нутро из душной жёсткой жести.

Расположился у окна,
меж чьих-то сеток и бутылок.
В кабине мне была видна
шофёра тощая спина
и злой морщинистый затылок.

«Ну, все?!» — он рявкнул в микрофон,
ругнулся в мать при всём народе
и сразу взял такой разгон,
что кто-то сверзился в проходе.

Куда ж мы едем?.. Как назло,
черты домов, плывущих мимо,
сквозь год не мытое стекло
почти совсем неразличимы.

И никого не спросишь в лоб:
Куда, мол?.. Вышла бы потеха!
Кругом зевки, сморканье, трёп,
и тихий бас, и всплески смеха.

Директор травит анекдот,
пустой и плоский, словно блюдце.
Изюм — забыл, конец — не тот,
а как старательно смеются!

Какой-то старец за спиной,
седой, сопливый и больной,
как клок бумажки смятый бытом,
ведёт подсчёт своим обидам.

Мамаша отпрыска бранит.
А он не слышит?  Нет, напротив.
Изобразит смиренный вид —
и плюнет в дяденьку напротив.

Профорг, лифтёр и счетовод
считают личные финансы:
духовным взорам предстаёт
бутылка горькой ананасной.

Жуёт бабуся колбасу...
А жарко... Жарко, будто в печке...
Очнулся я уже в лесу,
на берегу какой-то речки.

Ну и весёленький вояж!
Давно в таких местах я не был:
гнилой безрадостный пейзаж,
глухое матовое небо.

Но как у всех глаза горят
мне не понятным возбужденьем!
Бабуся, бэби... все подряд,
все сразу занялись... уженьем.

Так вот оно!  А я, болван!
Увы, убитая суббота.
Стою в грязи, как истукан,
и мне повеситься охота.

Но тут былинный наш шофёр
в меня воткнул орлиный взор
и двинул шуйцею по вые:
«Ты что стоишь?  Ты что, впервые?

Ах, ты без удочки раскис!
Полезешь в воду, не маркиз.
Здесь толку нет в удилках этих.
Иди лови руками, пентюх!»

Ну, я покорнейше к воде.
Стою, чешу в затылке, ибо
в такой грязи, в такой бурде,
конечно, невозможна рыба.

Плывёт собачья конура,
плывут разломанные стулья,
банановая кожура,
вязанка книг, цилиндр без тульи,

плывёт косяк журналов мод,
плывут ажурные гардины,
дрова плывут, пальто плывёт,
в него вцепился рыжий кот,
плывут бутылки и картины...

И вдруг... Да нет, конечно, нет!
А впрочем, надо приглядеться:
похоже, мой автопортрет,
подаренный кому-то в детстве,

плывёт по мути вверх лицом,
и по нему — разводы ила...
Каким я был смешным юнцом,
и как давно всё это было!

Над ухом рявкнуло: «Ну вот!»
(Опять шофёр, будь он неладен...)
«Кто ищет, тот всегда найдёт!
Мы тут такой улов наладим!

Давай, братишка, по рублю,
сейчас бутылок наловлю.
Скорей!  Карман не перепутай!
Гони советскою валютой!»

Я откупился. А кругом
там — драка, ближе — перепалка.
Да это сумасшедший дом,
а не субботняя рыбалка!

Директор, дед и счетовод
вцепились в пачку облигаций.
Директор деда сумкой бьёт,
а тот наладился лягаться.

А счетовод, как гамадрил,
перстами в буркалы им тычет,
и наконец он победил
и убежал в кусты с добычей.

Там — полотняное бельё
рвут друг у друга две подруги,
хрипят дуэтом: «Дай!  Моё!» —
и багровеют от натуги.

Рыдает женщина навзрыд,
та, что приехала с дитятей.
Сынок визжит и весь горит
от истерических объятий.

Я к ней:  мол, чем могу помочь?
А перед нею — пачка писем.
Она ощерилась по-крысьи,
схватила письма, сына — прочь,
и от меня рванула рысью.

Ну и весёлые дела!
Должно быть, бэби родила,
дружку отмстивши за молчанье,
вдруг — письма здесь нашла случайно.

И я опять иду к реке.
Плывёт тетрадь. Знакомый почерк!
Двенадцать строк в моей руке
про клейкий вкус кленовых почек.

И мне напомнили они,
что были — далеко отсюда —
на редкость радостные дни,
часы, похожие на чудо...

Кто мог такое потерять?
Как на мои стихи похоже!
Гляжу, и вдруг мороз по коже:
ведь эту самую тетрадь
кому-то подарил я тоже!

Беспечный юношеский пыл!
Стихи писал, дарил, а после —
забыл. А с кем тогда я был?..
Теперь и вспоминать-то поздно.

Глядеть я больше не могу
на эти дьявольские воды.
А тут как раз на берегу
шофёр, вино и бутерброды.

И над рекой несётся клич:
«Забудьте прошлые печали!
Давай ко мне, Фома Кузьмич,
и все, кто по рублю сдавали!»

Я залпом выпил свой стакан,
заел прокисшею капустой,
и исцеляющий дурман
меня привёл немного в чувство.

Ну что?  Терять так уж терять.
Что в жизни нужно человеку?
Я приподнялся и тетрадь,
вздохнув, опять забросил в реку.

Швырнул, и стало легче вдруг,
и снова я смотрю вокруг.

Директор, дед и счетовод
от облигаций отказались,
друзьями детства оказались,
крича: «Зубрила!.. Обормот!..» —
дрожа от счастья, целовались.

И женщина, уже шутя,
уже бесследно отстрадавши,
кормила чудное дитя
из термоса горячей кашей.

«Ну всё, друзья. Пора домой!»
Мне стало грустно, если честно.
Мой вздох поддержан был толпой:
«Увы!  Здесь было так чудесно!»

Трясясь дорогой у окна,
я думал: «Хорошо. Теперь я,
когда прижмёт меня, сполна
смогу вернуть свои потери.

Теперь не страшно и терять:
река научит повторять
и прежний миг, и прежний взгляд,
она мне всё вернет назад.
Пускай маразм, пускай склероз,
пусть нет ответа на вопрос,
но я теперь смогу всегда
прийти за помощью сюда.
Я даже дряхлым стариком
со смертью буду не знаком:
вернусь за юностью к реке
с бутылкой водки в рюкзаке!»

Конечно, так вот, с кондачка
плоды экскурсии итожа,
валял я Ваньку-дурачка,
я был немного пьян, но всё же...

Но всё же, как судьба меня
прижала аж до изумленья,
хотя бы раз в теченье дня
хожу:  не видно ль объявленья?

Моих невзгод зловещий ком
вмиг обернулся б пустяком...
Но больше объявлений нету.
По слухам, отменил местком
экскурсии на берег Леты.

23.03.1973, 26.10.1975 – 03.01.1976



*   *   *

Червяк околевает:
склевали!.. Но потом
душа одолевает
внушительный подъём.

С родного огорода
ползёт она скорей
по круче небосвода
в червячий Эмпирей.

Промчатся рядом гуси
гуськом ли, косяком...
Они уж не закусят
воскресшим червяком.

Былое позабыто,
блаженство впереди,
и смертная обида
души не бередит.

Прощаю вас, лопаты,
цыплёнок-живоглот,
крючки, где мы распяты,
хоть рыба не клюёт...

Восторжен и зарёван,
бесформенным комком
предстану пред суровым
Всевышним Червяком.

Я свято верю в карму,
я знаю, грешен я,
приму любую кару...
Но лучше, Судия,

мне дай такую участь,
с которой я знаком:
пусть жалуясь, пусть мучась,
хочу я — червяком!

10.08.1976



БУТЫЛКА ЧЕРНОГО ВИНА

С пирушки или с похорон,
а может, так принесена, —
в наклейках с четырёх сторон
бутылка чёрного вина.

И по традиции простой,
когда мне хуже, чем вчера,
опять беру стакан пустой
и пью до самого утра.

Бутылка чёрного вина,
всю ночь беседы с ней веду,
мне говорили, что она
была наполнена в аду.

Плывёт из горлышка дымок,
частичка дьявольской игры,
и, обвивая потолок,
рисует мрачные миры.

И так идёт всю ночь подряд
чужая чёрная игра...
А мне наутро говорят,
что я не тот, кем был вчера.

02.01.1976



БАЛЛАДА О ПШЕНИЧНОМ ПОЛЕ

Сердце июня... А в сердце неладно...
Юная полночь по-майски прохладна.
Полной луне загляделось в лицо
полное смутных предчувствий крыльцо.

Скрипнула дверь... Или нет — половица.
Двери скрипеть в этот час не годится.
Словно бы снятся — бесшумный распах,
брови и запах грибов на губах.

Длинное чёрное скрытное платье.
Взгляд на луну, как признание власти.
Шаг — непонятно куда, но тайком,
и — всё быстрей — через ночь босиком.

Вымок подол от росы бездорожья.
Волк за околицей воет до дрожи.
Лаем заходится чей-то Полкан...
Надо — туда, надо ближе к волкам.

Смутно светлеет пшеничное поле.
Вот она, цель непонятная, что ли?
Даром ли в поле упала звезда?
Тянет, неведомо тянет сюда.

Словно б луна говорит, но невнятно...
В поле шевелятся лунные пятна...
Чем-то пшеница родней, чем кровать,
вот и желание платье сорвать!..

Полночь, и платья и вправду не надо.
Дивно живот обжигает прохлада
юных колосьев, пустившихся в бег,
вновь воскресивших прабабушкин век.

Долу ладони — и входят в ладони
счастье и ужас огня и агоний,
словно не поле пшеницы, а соль
жизни и смерти и воль и неволь.

Смотрит луна и печально, и гордо.
Ярко сверкают бегущие бёдра
и по-кошачьи сияют глаза...
А из распадка — волков голоса.

Хватит, красавица, юного вздора!
В этих забавах нельзя перебора.
Взглядом восторга луну одари
и возвращайся, и платье бери,

баюшки-баю, зевати и спати...
Ладно. Но где оно, чёрное платье?
Ишь ты, волчище, загривок какой,
колкая шерсть и репьи под рукой.

Выбрала их. Но и ты послужи мне,
платье лежит — только где? — покажи мне.
И проводи — страшновато одной —
стаей меня проводите домой!

07.09.2002



*   *   *

...а по заре по розовой
плывёт туман берёзовый,
потом лететь по росам бы
как надо — нагишом,
и солнце вновь Ярилою
о милом говорило бы,
и руки стали крыльями,
соперница — ужом...

...веками так и водится,
что звёзды хороводятся,
и не поймёт народец их
зароков на заре:
«Чтоб никого — поблизости —
ни ласками, ни лисами,
и на зиму нас листьями
укрыло бы в норе!..»

28.10.2001



*   *   *

И повторяется история,
и я пишу, как век назад:
«Планета там плывёт, которая
похожа на прохладный сад».

Никем протоптанной дорожкою
сойду к замшелому ручью...
Потерянную и продрогшую,
нечаянную и ничью —

русалку, деву ли, наяду ли
оттуда в домик принесу,
согрею чаем с красной ягодой
и расплету её косу.

Но что-то зыбкое, забытое
в улыбке медленной прочту —
как на стекло ступил разбитое,
как на запретную черту.

И светятся глаза из прежнего,
беспомощность, азарт и риск...
Неужто просто память режется,
давно растоптанная вдрызг?

Но отчего шепчу я: «Чур меня!..» —
а ноги знают, что иду,
спускаюсь лестницей фигурною
к полузабытому пруду?

Встревоженная и нарядная,
на дне придуманного дня
русалка, дева ли, наяда ли
ждёт настороженно меня.

И ляжет тень неощутимая,
и будет ласковый скандал:
что пахну я болотной тиною?
и где так долго пропадал?

И только пёсик, за вопросами,
за поцелуями забыт,
мне в руку ткнётся мокрым носом и
о невозможном заскулит.

30.03.1986



ЭСКАЛАТОР

Может, я несовременен?
Так на свете — всё старо.
Мой двугривенный разменян
на последнее метро.

Ни в сонатах, ни в сонетах
серебром уж не греметь:
в одинаковых монетах
одинаковая медь.

Эскалатор бесконечный
подкатился под меня.
Еду, сонный и беспечный,
нищей пригоршней звеня.

Никого не видно сзади,
и не видно впереди...
Ох, умаялся я за день —
воздух давится в груди.

Бред какой-то допотопный:
воздух горше, горячей.
Запашок возник, подобный
чаду битумных печей.

На колышущихся сводах —
полыхание зарниц.
Чернотой пятная воздух,
пляшут тени резких птиц.

Женский торс, бесстыдно голый,
колыхается в стене.
Неживой скрипучий голос
обращается ко мне.

В закоулках тьмы и света
я страшней найти б не смог,
чем вопросы без ответа,
рассекающие мозг.

Кривобокие фигуры...
Звуки подлого нытья...
Злой пустой карикатурой
жизнь обсказана моя.

Хоть бы раз богатство нажил
или нежно полюбил!
Хоть бы друга спас однажды
или недруга убил!

...Подлый голос отдалённо
затихает, бормоча.
Чёрный призрак телефона
повисает у плеча.

Он совсем как настоящий,
даже трубка чуть гудит.
Но зачем мне этот ящик?
Только душу бередит!

Перебрав друзей в уме, я
замер с трубкой на весу:
ну, кому сказать посмею,
кто поверит наверху,

что меня глотком салата
в чей-то дьявольский живот
опускает эскалатор,
как наклонный пищевод?..

24.08.1977– 17.10.1978



ПРИКЛЮЧЕНИЕ В АСТРАЛЕ

Он хотел бы вниз, да никак.
Я хотел бы ввысь, но не так.
Оба мы попали впросак —
он перестарался, простак:

двойники, но антиподы мы,
стали топью тропы до дому,
перепутья стали путами,
все завязки перепутаны.

Как в болоте блудный блеск, далеки
то ли ада, то ль небес огоньки.
Плыть в астрале нам не час, не года,
а теченье гонит нас — в никуда.

05.10.2002



ОПОЗДАВШИЙ НА СВИДАНИЕ

Я опоздал. Зеваки разбрелись,
и на осколки луж вокруг помоста,
на красную растоптанную слизь
опять легла морозная короста.

Я опоздал:  в беспамятстве ли был,
бродил в мечтах по неземному краю,
с дружком-бандитом буйно ел и пил,
а может, крепко спал? — уже не знаю.

Хватился я, примчался впопыхах,
растерянно оглядываю площадь.
Кругами ходит стражник в сапогах,
дрожит, ворчит, и ветер плащ полощет.

А что мне здесь?.. Едва ли вспомню... Ба!
Конечно же:  в такой же зябкий вечер
цыганочка по прозвищу Судьба
на этот день назначила мне встречу.

Не стражника же спрашивать: «Была ль?..»
Наивный шут, поэт, романтик, рыцарь,
твоё свиданье — не его печаль,
и приключенье вряд ли повторится.

Пора идти. Однако же сперва
взгляну, пока не повернул обратно:
чья на колу маячит голова?
Моя?!  Ах, вот как!.. Ну, теперь понятно.

11.12.1994



*   *   *

Солнце, солнце, зачем же ты
дни наматываешь, как бинты,
на маленькую мумию моего детства?

Закончилось первое действие трагикомедии.
В анкете пишу, что я — археолог,
забывший место раскопок
и статью с описаньем открытия новой могилы
потерявший в каком-то из буйных ночных кабачков.
Я — таков,
как портрет мой скульптурный
по черепу
неандертальца.
Лишь отобрана палица,
чтобы я по наивности вдруг не нарушил закона,
чтоб не вздумал я сам
размозжать черепа подлецам.
Лишь подсунута книжечка правил,
чтоб везде выражался культурно,
не ходил по газонам,
и прочее, прочее, прочее...

Всё едино,
что десять, что тысяча лет.
на космической свалке
подобрав на планетку похожий безжизненный свёрток,
только жёлтый скелетик
обнаружит мальчишка из нового племени,
размотав
миллиарды истлевших бинтов.

17.05.1974



*   *   *

Сказали — не понял! — что я куролесю.
О том, что скитаюсь по мокрому лесу?
О том ли, что мысли деревьев читаю?
О том, что не числами годы считаю?
О том ли, что с лешим веду перекличку?
О том, что нездешнюю жду электричку,
которой однажды решусь и уеду
по этому — вот, посмотрите! — билету?

Меня здесь обычно зовут сумасбродом.
А там все такие, откуда я родом,
а там все такие, а там всё иное,
там баба-яга мне далёкой роднёю,
и я с узелком городского гостинца
вернусь поздороваться с ней и проститься:
ей — в ночь хорониться, в века отступая,
а мне суждена тропа городская.

Да, знаю, по улицам бродит русалка;
ни разу, ни разу не встретил, а жалко,
сказал бы: «На принцев рассчитывать вредно.
Не то нынче время. Не то нынче время.
Мне стала женою — поверишь ли? — фея,
всех прочих мудрее, добрее, милее.
Да, счастье такое бывает не часто.
О, как я... Да что — я?  Она как несчастна!»

17.06.1982



СКАЗКА

Полюбила луну луна.
Убивалась, с ума сходила:
«Отпусти ты меня, светило!
Мне отныне судьба одна,
там, вдали, меня ждёт — она:
видишь, искоркою видна?»
И светило её отпустило.

Вдалеке от звёзд и планет,
где чужих притяжений нет,
повстречали они друг друга
и пошли, и пошли по кругу.

Окатила влюблённых мгла.
И луна говорит луне:
«Дорогая, скажите мне,
почему вы стали темней?
Я — такая же, как была,
а от вас — ни огня, ни тепла».

Отвечает луне луна:
«Лучше я останусь одна,
чем выслушивать эти упрёки.
Вы и холодны, и жестоки».

Тут бы им, разойдясь, опять
в притяженья светил упасть
и, как прежде бывало, всласть
отражённым огнем сиять.
Если б так!  Но зазорно лунам
то, что нам подошло бы, людям.

Вот, от горя почти пьяна,
лютый холод превозмогая,
улыбнулась одна луна,
отражением ей — другая.

И какой-то неясный свет
между ними едва забрезжил,
и пока ещё радости нет,
но уже потеплей, чем прежде.

Так, растущий комок тепла
перебрасывая друг другу,
всё живей они шли по кругу,
и назад отступала мгла.

Но однажды луна луне
говорит: «Это мало, мало!
Что мне толку в таком огне?
Я от глупой игры устала».
И сейчас же тепла не стало.

Тут бы кончиться сказка должна.
Но, от горя черным-черна,
новый холод превозмогая,
улыбнулась одна луна,
отражением ей — другая...

Не бывает, чтоб тишь да гладь.
Надо счастья им пожелать.

06.07.1977



ВТОРАЯ СКАЗКА

Посмотри, печальная,
отошла гроза,
Так зачем прощальные
у тебя глаза?

Что же губы сомкнуты
и в ладонях дрожь?
Почему сегодня ты
вовсе не поёшь?

Не дождусь награды я,
милая моя:
лучше, чем по радио,
песенка твоя! —

«Рада бы порадовать,
только, милый мой,
мне пора по радуге,
мне пора домой.

Каждый день, нарядная,
выйду на карниз,
но до новой радуги
не спуститься вниз.

Как забудешь зыбкую
песенку мою,
с неба брошусь рыбкою
с лунную струю.

Может, милый, выловишь
рыбку из реки,
выловишь и вылечишь
лаской от тоски.

Нынче не до радости.
Лучше, милый мой,
проводи до радуги,
мне пора домой».

11.11.1976, 23.07.1977



ЗНАМЕНИЕ

Не то чтоб вечер иль затменье,
сама собой возникла тьма.
Едва ли в ней недоуменье
для изощренного ума:

понятно, некто или нечто
сигнал тревоги подавал,
мол, зверь ты или человек ты,
скорее в яму иль в подвал!..

Но прорицатели-халдеи
исчезли тыщи лет тому;
мы, их искусством не владея,
глазели в ледяную тьму.

Нет, мы её не понимали,
не тем загружены умы:
от всех природных аномалий
за этот век устали мы.

Всё так же на французской выставке
бурлил восторженный бедлам;
всё так же велосипедисты
устало мчали по делам;

всё так же раздавались выстрелы
и сталкивались поезда;
как монстры, плавали министры
в волнах газетного листа.

Всё так же физик пятиклассникам
магнит делил на полюса.
Всё так же ты стреляла глазками...
А оставалось полчаса!

19.07, 23.07.1976, 31.03.2003



СУДНЫЙ ДЕНЬ

...И вот настала осень без плодов.
Ни колоска не изнесли поля.
Отвергла руки пахаря земля.
Тщета молитв. Бессилие трудов.

Ручьи и реки высохли до дна.
В полях кружился пыльный суховей.
Все женщины хотели сыновей,
но матерью не стала ни одна.

Всё завершилось самым жарким днём.
Сухой горячий свет сводил с ума.
Дымились мостовые и дома,
и обречённость виделась во всём.

А ты... Какой прозрачной стала ты!
Как жалобно застыл излом бровей!
Угадывалась близость пустоты
в улыбке изменившейся твоей.

Простишь ли?.. Я опять спешу к тебе.
Вчера я так обидно говорил!..
Но в небе поднял руку Гавриил,
и засверкало солнце на трубе.

И прохрипела белая труба,
подняв рабовладельца и раба.
Воскресла знать. Вскочила голытьба.
У нас, живущих, прервалась судьба.

И ветер замер. Встали все часы.
И некто незнакомый и чужой
явился взору, душу за душой
бесстрастно возлагая на весы.

Я был охвачен жутью пустоты.
Над странами стояла тишина.
И где-то здесь — одна, одна, одна,
средь миллиардов затерялась ты.

Я мёртв. Не оглянуться. Но кругом
без зренья вижу я, лежащий ниц,
какая боль восходит с мёртвых лиц!
Я тоже плачу умершим лицом.

Я знаю, помню:  ты меня ждала.
Лежат во прахе скорбные тела,
но невозможно душу сжечь дотла,
но память, но любовь — не умерла!

Вдруг чувствую:  тебя к весам несут!
И я тогда забыл про Страшный суд,
рванулся, мёртвый воздух всколыхнул, —
и ветр подул, рождая низкий гул.

И пошатнулись мерных чаш края,
и загудели стропы у весов,
и долгий взгляд, угрюмей судных слов,
в меня печально вперил Судия.

Вокруг его чела небесный круг
растерянно померк, окаменев.
А ты ко мне, про всё забыв, ко мне
тянулась из его огромных рук.

Нас воскрешала общая беда.
Нас разомкнуть хотели навсегда,
но тяги боли, счастья и стыда
сильнее были Страшного суда.

Должно быть, так ожёг его огонь,
который он в горсти сейчас держал,
что Судия смутился и разжал
морщинистую тяжкую ладонь.

И он смирился. Он глаза отвёл.
Весы и он растаяли во мгле...
И снова я очнулся на земле,
и снова сквозь толпу к тебе я шёл,

и слышал вновь живые голоса,
и наслаждался милой грубой речью...
Над высохшим бульваром мне навстречу
катилась долгожданная гроза.

09.03.1968 – 03.08.1977



*   *   *

Сегодня вновь по плану — Страшный суд.
О, Господи, за что такая скука!
Была бы жизнь ничуть не горше лука,
когда б Ты сам не сделал страшной Суть.

Поэтому, наш Друг, не обессудь.
Не то чтоб круговая здесь порука,
но только план божественный поруган,
а мы опять увёртливы как ртуть.

Мы сами — и творцы, и лиходеи, —
добрей Тебя и сатаны лютее.
Рогожей обустраиваем дом.

Ну, и пока не стоптана рогожа,
Тебе соваться со своим Судом
в наш давний дом, в мой нищий дом — негоже.

12.11.2000



МИСТЕРИЯ СОЛНЦА

Поэма

Это было, когда...
Это было, когда опустевшие храмы индийские
позабыли, как дань
измождённым богам измождённые люди несли.
Это было, когда,
миллионы веков отгорев, угасающим диском
солнце падало в даль,
солнце шло умирать и щекою касалось земли.

Солнце шло на закат
не вошедшим в экран 
    рыжим кадром цветной кинохроники.
Голубой музыкант
обречённо играл на сверкающей чёрной трубе.
Запоздавший талант
жёлтым медом из сот 
        выжимался из нот похоронных,
со слезой пополам
примерзая к ночной, коченеющей, синей губе.

Плыл по улицам звук
родниково холодной, никем не написанной музыки.
Вырывался из рук
древнегреческой статуи белый прощальный платок.
Завершая свой круг,
в микроскоп озарённой вниманием улочки узкой,
как седой Левенгук,
удивлённое солнце смотрело на звёздный восток.

Стлался первый туман
в горловине забытой богами кощеевой пропасти,
где лежал истукан,
сокрушённый в атилловы или в батыевы дни;
в первый раз великан
поднял голову, каменным взглядом окинул Европу,
очертания стран,
колебавшиеся, различимые смутно в тени.

И, приветствуя тьму,
начались бесконечные мрачные игрища вечности.
В разноцветном дыму
проплывали, светясь, лепестки шевелящихся губ.
Сотрясающий тьму
гул органа в безлюдном соборе звучал бы зловеще,
если б было кому
прорицать рокотанием тускло мерцающих труб...

Над холодной водой
проплывали горбатые клочья тумана болотного.
За Полярной звездой
сучковатой корягой тянулась кривая рука...
В пустоте городской
чьи-то бельма по улицам шарили взглядом голодным,
наливаясь тоской,
переполнившей их за бессчётные наши века.

Это было всегда
в подсознательной памяти, 
          в сказках и снах человечества.
Ледяная беда
подбиралась из древности к нам закоулками тьмы.
Хоронила вода,
сберегали пещеры зловещую нежить и нечисть.
Это было, когда...
Но — когда это было? — забыли старательно мы.

Мы слагали стихи,
мы смеялись, мы дрались, 
       мечтали, любили и плакали,
мы умели грехи,
совершив, искупать вереницей нелепых затей,
пели, как петухи,
восходящему солнцу предсмертные песни на плахе,
отвергали стихи,
чтоб запомнить божественно мудрые мысли детей.

Мы молились богам,
нёбом страждущим пробуя вкус сочинённого имени,
по морям и снегам
мы спешили за солнцем догнать ускользающий день,
отворял нам Сезам
то пустую пещеру, то клад, под землёю хранимый,
а потом по лесам
мы свистели разбойничьи, сдвинув треух набекрень.

А сходясь у костра
или под абажуром, детей освещающим ласково,
коротать вечера
и с насмешкой глядеть в отступившую дикую мглу,
мы могли до утра
сочинять — вроде этой — безумные, страшные сказки,
чтоб, сильна и остра,
воскрешала наутро нас тяга к любви и теплу.

Мы богов создаём,
чтоб потом бунтовать против каждого их повеления;
чтобы снова подъём
испытать, мы срываемся с самых высоких вершин;
яд полуночный пьём,
чтоб рассвет принимать, 
    как нежданный подарок вселенной,
и, омывшись огнём,
каждый день начинать, будто новую жаркую жизнь.

Здравствуй, рыжий пожар,
здравствуй, 
    в огненных сосенках 
            солнечный диск новорожденный!
Плыл болотами пар,
и навеки, прощаясь, вчера я тебя хоронил.
Был измучен и стар
угасающий лик твой, лежащий в пыли придорожной.
Здравствуй, огненный шар,
одари нас опять клокотанием солнечных сил!

03.02.1968, 09–10.11.1970, 20–25.01.1977



АЛЬТЫ

Когда это было, воители альты?
Европу омыло от Норвы до Мальты

великой волной через Эльбу и Альпы, —
в рубашке льняной светлоглазые альты.

Соперники Рима, о вас рассказали
Эгиль Скаллагримссон и прочие скальды,

и славу и волю былую искали
слова, будто волны, пробившие скалы.

Нанизывал дали рокочущий звук,
и сызнова альты вставали вокруг.

Крошился гранит по окрестным горам,
вершился в созвездия врезанный храм.

Глядели с причала любимых глаза.
Летели отчаянных птиц паруса.

В оконнице слёзы и белый платок,
а кони — на запад, на юг, на восток,

и долы родные травой шелестят,
и только вперёд наклонившийся стяг!..

Ни крова, ни слова от прежних имён,
лишь кровосмешение грешных племён.

Рассыпан янтарь колыбельного Балта —
следы государства последнего альта.

Вы таяли в дымке, вы в землю врастали,
на карте седыми названьями стали...

Я имя забыл, только помню, звучали
старинные были великой печали;

в тумане с котомкой бесследно пропал ты,
последний потомок последнего альта.

Смеркался костёр в наступающем дне,
и что-то, как память, мерцало во мне.

22.12.1985



КАПЛЯ

Как падает капля с сосульки – 
              смотрите внимательно!
Вот кончик подвески хрустальной, 
              как будто надломленный
(заметно пустое пространство 
                меж тонкими стенками,
как устье неровно надбитой 
                   и выпитой ампулы);
иззубренный кончик сперва наполняется медленно
текущей снаружи и внутрь ускользающей влагой;
она вытесняет воздушный пузырь из дупла,
один за другим ледяные изломы смягчаются
и — так же, как донные скалы в часы наводненья, —
размеренно прячутся в толще набухшей воды.
Сосулька становится цельной, 
                  округлой, законченной,
ладонями скульптора словно бы отполированной.
Смотрите, любуйтесь изысканной формой!.. Но вдруг
сверкнула она ослепительным солнечным пламенем,
поэтому вам разглядеть не удастся отчётливо,
как тоньше становится шейка над каплей полнеющей,
готовой навеки уйти, разорвав пуповину,
начавшей — пока осторожно — движение вниз.
Цилиндрик воды, 
         не способный сдержать этой тяжести,
как парой жгутов, перехвачен двумя перемычками,
меж ними вода закругляется в крохотный шарик,
в который вливаются сверху и снизу два конуса,
и в точках касаний видна поперечная рябь.
Проходит полвечности — сотая доля мгновения —
и цепь разрывается, но, нарушая пословицу,
она размыкается в двух утончённых местах.
Что сверху – то в полость сосульки, 
                     как в устрицу, втянется
и станет зародышем будущей пламенной капли,
что снизу — неспешно в летящую каплю всосётся,
на долю секунды приплюснув макушку её.
А та крохотулька рванётся вдогонку, как пасынок,
случайно забытый, а может, нарочно оставленный,
но ветер коварный заманит отправиться в небо,
взглянуть свысока на подсолнечный кубок земли.
А капля — сверкает прекрасная юная капля,
изысканной формой и блеском подобная солнцу,
она с нетерпением мчится навстречу пространству,
готовая мартовский мир красотой покорить.
Но жизнь это жизнь, — 
        и объятьями встречного воздуха
обласкана капля, и даже небрежно приплюснута,
а через мгновение — грубо измята и скомкана.
Он давит в подбрюшье, он плющит её, прогибает,
она уж беременна дюжиной капель-отростков,
висящих по кромке издёрганной нервной медузы.
Сейчас она лопнет, и капли-останки со звоном
обрушатся в лужу... Ни Дьявол, ни Бог не рассудят,
какое названье дальнейшему:  жизнь или смерть.

24.03.1999



ЭДЕМ

Когда я поднял взгляд, квадратным стало небо,
с колоннами берёз по четырём углам:
повисла на цепях хрустальная планета,
над вечной пустотой качающийся храм.

Сияющих небес заботливая кровля
прикрыла нас с тобой от запредельных сеч,
чтоб не ослепли мы, не выстудили крови,
чтоб ты могла сейчас мне на плечо прилечь.

А там, вдали, вдали, где всё клубится Хаос,
где грозы без конца, где пропасти без дна,
предчувствиям своим печально усмехаясь,
летит, плывёт, ползёт, спешит к нам Сатана.

И в чёрный день и час померкнет наш светильник,
и рыжие лучи расколют купол наш.
И я ли — этот страх?  И этот ужас — ты ли?
И я тебя предам, и ты меня предашь.

И трещина, дымясь, расступится меж нами,
и вздыбятся края обломков бытия,
и скажет он, смеясь:  ты больше не жена мне, —
но опоздает он, но не услышу я,

за миг до этих слов обрушась в клубы дыма
в надежде, что и ты шагнёшь навстречу мне,
и два паденья в ночь внизу соединим мы
и через сотни лет очнёмся в тишине.

И нас опять от гроз, вокруг поляны вставши,
отгородит берёз весенняя стена.
И знать нам ни к чему, счастливым и уставшим,
что вновь, и вновь, и вновь нас ищет Сатана.

Спиралью вьётся след его путей тоскливых,
всё уже круг слепца, почуявшего нас...
А что стемнело вдруг, а что ударил ливень,
так это ничего, он кончится сейчас.

03.06.1981



В ЗЕРКАЛЕ НЕБЕС

Мы отражаемся в высоком
лазурном зареве зеркал.
Мы возвращаемся к истокам,
и здесь — начало всех начал.

Зачем понадобилось чудо?
Зачем, случайное, ничье,
на нас глядящее оттуда,
лицо похоже на твоё?

Зачем среди лазурной тверди
в конце бездонного пути
стоят распахнутые двери
и приглашают нас войти?

Вокруг нас, медленно мудрея,
стоят, совсем как ты и я,
остолбенелые деревья
перед загадкой бытия.

Разбрызгав зори по озёрам,
здесь озарённый май сверкал
лесным заманчивым узором
в лазурном зареве зеркал.

Сегодня странной синей тенью
омыло озеро и лес:
на нас в восторге и смятенье
твоё лицо глядит с небес.

30.01.1976



ЧЕТ И НЕЧЕТ

Напасти и вести одному не беда
ни масти ни мести никому никогда
не гадай о невесте
никогда вы не вместе
ни бесчестья ни чести
ни судьбы ни Суда.
Насадили бы сады
настеклили бы слюды
но нельзя смотреть в оконце
выпивать судьбу до донца
и с былинного балконца
перепрыгивать сюда.

А здесь то зной
то мороз сквозной
и крошит голодный коршун
корку неба надо мной.
Ни молчится ни поётся
ни следа не остаётся
у безлюдного колодца
где последняя вода
ни пешком ни в экипаже
ни находки ни пропажи
ни приданого в продаже
ни прядения льняного
это значит надо снова
забывать о вкусе льда.

Вновь с торца волосяного
расщепляется слюда.

Напасти и вести на двоих не беда
тебе и невесте не до них никогда
чтоб родные не лезьте
чтоб ни власти ни лести
вы окно занавесьте
навсегда навсегда.

28.05.2001



ИЗДАЛЕКА, СКВОЗЬ ОБЛАКА...

На Альфа Центавре
жил парень чудной,
играл на литавре...
Ах, не на литавре! —
на медной, на мелкой...
Играл на тарелке,
всего на одной,

под музыку эту
ночами мечтал;
гудел над планетой
призывный металл.

А с Беты Центавра,
с далёких планет,
вторая... тарелка
звенела в ответ.

И что это было,
и кто это был,
звезда ль ослепила,
Господь ли слепил?..

Накладно, не близко,
звезда как звезда,
но он по туристской
путёвке — туда.

+++

Дождливые джунгли,
носильщик и мул...
На станции жулик
баул утянул.

В таверне — принцесса
волнистых волос...
Избегнуть эксцесса
едва удалось.

В палатке — мулатка,
как ртуть налита,
и жутко, и сладко...
Тарелка — не та.

Спустился средь ночи
по связке чулок;
хотя, между прочим,
забыл кошелёк.

Потеря, конечно,
вернулся б... Но вот
призывно и нежно
тарелка зовёт.

Кусты, буераки,
монета в горсти,
и дрожь после драки
на чёрном пути,

и чёрт его знает,
побили за что,
и шарф будто знамя...
А где же пальто?

Аукнула птица
с душою не в лад.
Безликие лица
вдогонку глядят.

И пень будто плаха,
и жизнь на мели...
Но синее пламя
мерцает вдали.

И память — обуза,
и время — как сеть...
Но синею музыкой
мается медь.

Заветное завтра,
моё и твоё,
как синее зарево,
в небе встаёт,

Манящее чудо —
вставай да иди!..
Как морда верблюда,
гора впереди.

Всё ближе пещеры,
всё ярче костры,
незнаемой веры
глухие миры.

+++

Там девочка-жрица
сидит у костра,
и всё, что случится,
уж было вчера,

любые сюжеты
заиграны вдрызг,
давно уже нету
невиданных брызг

ни в том водопаде,
ни в этой реке.
Ни — тайны во взгляде,
ни — чуда в руке.

И взлёт повторится,
и смерть на лету...
Последняя жрица
глядит в темноту.

Ночного покоя
глухие круги.
Ещё далеко ей
расслышать шаги.

Знакомые заросли.
Звёздный полет.
Но синее зарево
в небе встаёт.

Уродины-крабы
глядят из реки...
Тарелка украдкой
коснулась руки.

Звенеть захотела?
С чего это вдруг?
Какое ей дело
до стиснутых рук?

Какая забота,
что Альфа молчит,
что дальняя нота
угасла в ночи?

Не будет ответа.
Навалится тьма...
Так нет же!  Так нет —
зазвенела сама!

Встревоженный ветер
костры колыхнул,
когда ей ответил
торжественный гул.

+++

Сюжет-то и стар,
и ненужно зловещ.
В тарелки ударить —
нехитрая вещь.

Кого же ты, автор,
хотел удивить?
Опять гниловата
идейная нить.

Про эти Центавры
заставил читать.
Литавр...  Э, тарелок
и здесь до черта.

Коль хочешь, достать их
нетрудно совсем.
Все парами, кстати:
иначе — зачем?

Я сам их немало
в утиль посдавал.
Зачем ты писал?
И зачем я читал?..

Непарная, впрочем,
валяется там —
и тоже рокочет,
гудит по ночам.

В такие минуты
на сердце темней...
А может рискнуть и
ударить по ней?

01.01.1987



АВГУСТОВСКИЕ АЛЛЕГОРИИ

Алебастровая лепка
белых астр и облаков —
это август, вечер лета,
это творчество веков.

Нас ведут экскурсоводы,
растолковывают нам,
как бездонны эти своды,
как прекрасен этот храм.

Посетители глазеют
нагловато, свысока
на работника музея,
на седого старика.

У него своя забота:
убирает и взамен
ставит свеженькое что-то
на старинный постамент.

Непонятные скульптуры,
не похожие на те,
что в истории культуры
говорят о красоте.

Он не любит быстротечность,
неуверенной рукой
век за веком лепит вечность
в освещённой мастерской.

Досаждают, словно осы,
не дают ему житья
надоевшие вопросы
о началах бытия.

Недоволен древний скульптор,
молотком грозит во тьму,
где опять служитель культа
имя выдумал ему.

Ожидает он известья,
что прозрело естество,
что поэты и созвездья
видят творчество его,

поражаются и жаждут
распознать его пути
и надеются однажды,
подражая, превзойти.

27.08.1973



ПАЛОМНИЧЕСТВО

Как молитвенно тянется рожками к небу улитка,
сперва осторожно вселенскую жуть оглядев!
Как целительно дождь моросит по витому жилищу,
снимая усталость и делая вкусной листву!..

Затаились по гнёздам и дуплам кошмарные птицы,
и в туче увяз иссушающий солнечный свет.
Наливается тело по ветке плывущею влагой,
и тянет безумствовать, зыбкие страхи забыв.

Так скорее, 
    скорее же в гул неизвестных просторов,
по дереву вниз, а потом по сырому песку,
забывая про голод, 
     про боль в иссечённой подошве,
любуясь изгибами дивных невиданных трав.

Говорят, на востоке 
      (как сладостно Чувство Востока!)
находится чудо по имени Малый Ручей,
говорят, перед ним преклонилась Великая Ива,
касаясь ветвями волшебно мерцающих струй,

и оттуда однажды взирал заблудившийся отрок
на дивное зрелище Неиссякающих Вод,
и всё время его орошали Пречистые Брызги,
однако себя он заставил обратно уйти.

Возвращался он якобы мимо пустынных скорлупий —
к дороге блаженства навечно прилипших могил,
сотни сотен их было, как будто паломники благом
считали добраться сюда и в Раю помереть.

Неужели в Раю... Неужели в Раю умирают?
А может, Ручей — голубое преддверье его?..
Или отрок лукавый решил приукрасить свой подвиг,
картиною кладбища робкую деву смутить?..

На восток!  На восток!  
        Нынче можно забыть про усталость,
пока пузырями бугрятся поверхности луж,
и туманное нечто виднеется на горизонте,
и в сердце колотится шум затяжного дождя.

02.01.1999



*   *   *

Какая большая явилась волна,
как сладостно тело качнула она,
приблизив на выдох к тому совершенству,
которому в людях названье «луна»!..

Но это смещенье от плоской границы
печально что так никогда и не длится,
нет времени взглядом поймать окоём
и в Мире и в Вечности определиться.

Один только взгляд, закольцованный взгляд
сказал бы:  нам надо вперёд иль назад,
и что с нашим братом — и что с Человеком,
который свихнулся и с нами не в лад.

И будто не верит он в наши баллады,
и нашего знания будто не надо,
и будто не знает при встрече любой,
что мы ему рады — как мы ему рады!

Однажды спросил я:  «Ну, как на земле?
Мы тоже бы рады быть в вашем числе...»
А он гарпуном — это вместо ответа! —
и счастье, что тот кувырнулся в петле.

Загадка — мы чем перед ним виноваты?
Ведь даже плашмя — как пощёчина брата,
его гарпуны — это жажда убить
иль просто сигнал: «Убирайтесь обратно»?

Так нет же, я эту нелепость разрушу,
найду в человеке созвучную душу,
пусть даже придётся — на брюхе, без ног! —
себе на погибель прорваться на сушу.

А нынче пою им об этом — никак,
у пушки маячит мальчишка-моряк,
и не понимает, и будто не слышит,
но как же азартно глядит он во мрак!..

15.07.2002



ХОТИТЕ — ЗАХОДИТЕ

Творец давно на пенсии,
отдумал, оттворил,
под бездною небесною
калитку отворил.

Кто грешники — по бублику,
а прочие — по рублику,
хотите — заходите.
А впрочем, как хотите.

27.08, 16.11.1997



БУБЕН СТАРОГО ШАМАНА

Бу-бен, бей,
рокочи, мой бубен,
эй-е-ей,
начинаем бой,
бу-бен, пой,
мы с тобою будем,
бу-бен мой,
воевать с судьбой!

Ух да ух,
изыди за горы,
Чёр-ный дух,
отпусти меня!
Чёр-ный дым
ухватил за горло,
чёр-ный дым
чернокровь-огня!

От вра-га
оградите, горы!
Спрячь, тай-га,
от беды бегу!
Бу-бен, бей,
разбуди просторы,
бу-бен, бей,
разбуди тайгу!

Кто же, как не я,
ударит в бубен?
Кто же, как не я,
поможет людям?

Отовсюду, отовсюду
на машине, на коне
едут люди, едут люди,
едут люди
ко мне.

Едут летом, зимой,
даже есть, которые
из Москвы самой,
из Кон-серватории!

Глу-хо-мань,
говорят, какая!
По-ша-мань,
говорят, для нас!
Эй-е-ей!..
Кукушка кукует...
Бу-бен, бей,
Начинаю пляс!

От Урала и Лены
до Амурских лиманов,
говорят, я последний
из великих шаманов,

говорят, беспокоят
микрофонами в ряд,
да и я для них покойник:
было чудо, говорят.

А без нас-то злая сила
поднимается со дна:
скольких юных подкосила
недалёкая война!

Словно иглами по телу
каждый выстрел доставал.
Что один я мог поделать?!
Я устал. Я устал.

Но и нынче такое,
что покоя не знаю,
и дрожит под рукою,
стонет кожа земная:

так по бубну-планете
бьют — плодят мертвецов
безрассудные дети
неразумных отцов.

Я внимаю, понимаю,
все мы были детьми,
старый бубен поднимаю
над несчастными людьми.

Не встревожит ваши уши
бормотанье-заклинанье,
но во сне смягчает души
одинокое камланье.

Успокойтесь, отоспитесь.
Как забрезжит на востоке —
чуть поменьше вы боитесь,
чуть поменьше вы жестоки!..

Го-ры, в пляс,
это старость пляшет
гор-дый пляс,
мой последний пляс!
Как тем-но!..
Это звёзды плачут
на-до мной
и не прячут глаз.

30.01.1969, 14.03.1987
 
 

 



ОБРАЩЕНИЕ К МУДРОЙ СОСНЕ —
КНЯГИНЕ ЗИМНЕГО ЛЕСА —
ЗА СИЛАМИ ДЛЯ ИСЦЕЛЕНИЯ

Я тобой восхищаюсь,
княгиня окрестного леса,
я к тебе обращаюсь,
княгиня чудесного леса,
лишь однажды — прости,
не приду с этой просьбой опять —
разреши подойти
и ладонями сердце обнять.
Для тебя это малость,
как будто дождинка осенняя,
для меня это милость,
единственное спасение.

До весенней травы
чтобы силы хватило, не более...
Отзовись, подзови,
помоги мне подняться над болью.
Осторожно — я понял —
тебя я коснусь осторожно...
Вот я поднял ладони...
Так можно — так можно — так можно?..

21.10.1998



КРОВИНКА

На тебя навалился снег.
На тебя навалилась ночь.
Замерзающий человек,
я приснился тебе — помочь.
Спешное дело.
Некогда спать.
Спящее тело
надо спасать.
Твоя воля ещё жива.
Повторяй за мною слова.

Кровинка горячая прячется в грудь.
Кровинка, пускайся в рискованный путь.
Ты верный спасатель в буранной тайге —
кровинка, спускайся по правой ноге.
Дошла до бедра.
Давно бы пора.
Иззябшую кровь за собою веди.
Застывшую кровь разгребай впереди.
И делай же, ради чего ты пришла:
тепла им, тепла им, тепла им, тепла!
Тепло и покой
идут за тобой.
Всё ниже и ниже, я чувствую, вот
уже до лодыжки тепло достаёт.
Отлично, спасибо, теперь по ступне.
Костер согревающий грезится мне.
Да что за напасть!
Работать, не спать!
Вон там, до мизинца, кровинка, дойди,
вот так, обогрей, обожги, иззуди.
Теперь же — скорей, не ползи, а беги —
обратно, по внутренней части ноги.
До сердца дошла,
глотнула тепла.
И сразу же, времени нет отдохнуть,
кровинка, пускайся в рискованный путь,
мой верный спасатель в холодной тайге —
кровинка, спускайся по левой ноге...

Ты запомнил?  Так повторяй!
И сознания не теряй.
Повторяй опять и опять.
Не отчаиваться. Не спать.
Брызнет солнце по небесам —
из сугроба ты встанешь сам.
А мороз — велика ль беда!
Мы живучие. Ерунда.

23.01.1998



ЗАКЛИНАНИЕ ОТ БОЛЬШОЙ БЕДЫ

Голубой властелин небес,
добрый дух или злобный бес,
небо под ноги расстели:
я сижу на краю земли.

Я — во времени, ты — вовне,
ты ничем не обязан мне,
не хочу я твоих щедрот,
только чую:  нам нужен брод.

Ты — лишь дух, а у нас — тела.
Ты не знаешь мои дела,
просто — радугу вниз продли,
небо под ноги расстели.

Не серчай, ты не знаешь, как
мне аукнется каждый шаг,
пусть я пуст, и душа — в пыли, —
небо под ноги расстели!

Там — в далёком не знаю где —
отволока моей беде,
чьё-то око, но не твоё,
взглядом вниз растворит её.

А ещё расстели мне гать —
по созвездиям прошагать,
чтоб из бездны — хотя бы вброд —
смог я вывести свой народ.

26.08.2000



ПРИТЧА ПРО СЕМЕНА БЛАЖЕННОГО

Его окрестили Семён.
Однако с младенчества он
соображал худо.
«Ты кто?» — отвечал:
— Будда.

«А вырастем, кем мы будем?»
Он отвечал:
— Буддем.
«Младенцу няньки мозги запутали!»
А он возражал:
— Будде ли?

Вырос. Чиновники вечно в ярости,
поскольку он до глубокой старости:
«Как имя твоё, паскуда?!» —
всегда говорил:
— Будда.

Его навещали туристы,
мистики-экзотеристы,
считали святым едва ли,
но милостыню — давали.
Никто не ходил у него лечиться,
никто не хотел у него учиться:
конечно, не интересно,
коль он не творит чудес... Но
когда преставился он,
мы выбили честно:  СЕМЕН,
однако свершилось чудо,
и стало читаться:  БУДДА.

02.07.1998



ЗАКЛЯТЬЕ НА БЕСПАМЯТЬЕ И СЛАВУ

Вы не знаете меня,
забываете меня,
завиваете в колечки
недалечие пути.
Здесь ходил — не я!
Наследил — не я!
Чьи-то ноги, чьи-то плечи,
незаметные почти.
Истирается след,
простирается свет —
я прозрачен, я утрачен —
по пространству ваших лет.
Вы не знаете меня,
забываете меня,
забиваете гвоздями
двери памяти своей.
Будет прочно,
будет проще,
не останется меж нами
даже адреса на почте,
и выветривает почву
память-нежить-суховей.

Вы не знаете меня.
Так я хочу.
Забываете меня.
Так я хочу.
И с сегодняшнего дня,
что-то странное храня —
но не памяти — там пусто —
а в колодце чувства —
вы поверите мне,
вы доверите мне
беспокоить вашу чуткость
лёгкой тенью на стене.

30–31.05.1998



ПРОЩАНИЕ ФАРРАКЕША

Мои возлюбленные смертные, взгляните
на боль — на облако спиральное в зените,
на фиолетовое с траурной каймой,
а в центре облака зрачок ослепший мой.

Во тьме — Создатель Света — я. Однако
когда светло, то я — Владыка Мрака,
я в вашей памяти навечно заклеймён
разноголосицей поверий и имён.

Меня вы помните, но любите ль, не знаю.
Прочлась история, как нить волосяная.
Надежда страждущих и пугало невежд,
из всех имён предпочитаю Фарракеш.

Моя вселенная, мой мир, мой давний слепок,
отлюбовался я тобою. Око слепо,
но я могу ещё творению помочь
не вспыхнуть пламенем, не выродиться в ночь.

Так вот, запомните. Достатка вам не будет.
И умирать не перестанете вы, люди.
Страшны вам будут океанская волна,
землетрясение, чума или война.

Вы не в раю, вам жить нельзя на всём готовом,
я завещаю на прощание одно вам...

злая завязь
ваша зависть
выросла из горла
злые руки
вашей скуки
вырываю с корнем

не по славе
не по злату
не по ласке вдовьей
не по зелью
невеселью
будет голод новый

на заре пропоёт петух
просыпайтесь и ум и дух

обмолотом молитв и дум
насыщайте и дух и ум

чтобы каждый другим донёс
неразгаданный свой вопрос

чтобы каждый себя постиг
как живущий последний миг

чтобы сами
за годами
вспоминали реже
как бывало
убивало
око Фарракеша

чтобы стража
вы о страшном
больше не просили
чтобы даже
вы однажды
пастыря простили

...Разлука вечная, одним меня утешь:
почти забыли вы, что значит «фарракеш».

10.09.2001
 




ПРИСНИВШИЕСЯ ТЕКСТЫ
И ПРИМЕЧАТЕЛЬНЫЕ СНЫ



ТЕКСТ

...Я видел на днях в газете, что он однажды помер. Мне сообщали, что и я могу оказаться оттуда же. Но не это важно. Стало ясно, с каким серебряным мужчиной воздухом дышу. 06.10.1967

ЗАПИСЬ СНА: «БЕГСТВО ОТ КАРАТЕЛЕЙ»
(Сон — странная смесь из Москвы и Ангарска, реального и фантастики.)

Я в гостях. Хозяева волнуются: член их семьи где-то задерживается. Во дворе шум, крики. Спускаюсь посмотреть. Странный костер: жгут китайцев. Конная полиция принимает в этом непосредственное участие, кровожадно посматривая и на зевак. Предпочитаю ретироваться. В воздухе удушливый дым, чад.

Через некоторое время я — на берегу реки. Темный вечер. Видимо, это Москва-река, потому что некий приезжий обращается ко мне с вопросом, как найти такую-то московскую улицу. Карты у меня с собой нет, начинаю припоминать, черчу на листке. Доказываю ему, что продолжением этой улицы являлась Неглинка, ныне спрятанная под землю. Невдалеке от нас странное зданьице, в котором только и есть, что два окна — огромных, метров по 5 высотой. Говорю ему, что окна фальшивые, что под этим зданием (колодцем?) — устье Неглинки, впадающей в Москву. Вдруг в этих окнах загорается свет, одно из них со звоном падает наружу, и оттуда, как в ворота, выливается смешанная конная и пешая толпа, галдящая и вооруженная. Среди гуляющих на берегу паника. Я оказываюсь как раз против этих ворот, каратели уже и справа и слева, отступать некуда, кроме как в воду. Теоретически для меня опасности нет (ловят не то китайцев, не то еще кого-то, к которым я не отношусь), но я в тревоге. Отступаю в воду. Каменной набережной нет, вода холодная, на противоположном берегу во тьме различается лес — следовательно, это не Москва-река, а Китой, только течет почему-то не направо, а налево.

Отступают многие — по колено в воде. Разбрызгивая воду, бегают каратели, хватают их. Один я решаюсь и — плыву, хотя вода очень холодная. За мной несколько человек устремляются в погоню. Один из них — очень знакомое лицо, но кто именно, не помню. Он плывет очень хорошо, уверенно. Я плыву на спине, чтобы видеть преследователей, и удивляюсь, что они, хоть и в нескольких метрах, не могут меня догнать. Тьма на другом берегу спасительна. Прикидываю, как ею воспользоваться.

Сцена: видимо, приснившаяся не как реальная, а как воображаемая. Этот преследователь — старый знакомый — допрашивает меня. Я доказываю, что не в моих привычках купаться в Китое в октябре, что 13 сентября — последний день в году, когда я однажды полез в Китой: что вода очень холодная, что я плохо плаваю, что мне не было резона удирать, и т. д. — т. е. что это был не я. Спустя некоторое время — видимо, уже наутро — я пробираюсь по каким-то безлюдным закоулкам. Нигде не чувствую себя спокойно. Озираюсь. Какие-то грядки, цветы, оранжереи... Перебрался через одну грядку, оглянулся, ахнул: наследил! Ладонью замазываю следы. Какое-то здание. Вхожу. Коридоры. В одной комнате — женщина. Я уже без сил. Не выдержав, рассказываю о своих злоключениях. Она утешает: здесь меня никто искать не будет.

10.10.1967

ТЕКСТ

«Мюфы» — известная мифографическая кассета времени.
Ноябрь 1968

ТЕКСТ

...Сией, не ведающий пробы,
Сей голубой аметисцит.

03.05.1970

ТЕКСТ

...Также поручик Ширяев был замечен в том, что с превеликой для своей жизни опасностью курил трубку.

14.01.1971, 23-48

НЕБЕСНОЕ ВИНО
Сказка

Этот текст приснился в ночь на
28.01.1971

Ходит по деревне боженька и всех, обиженных им, обносит винцом. Сам старался, винцо это гнал — из кусочков неба. Люди пьют вино и по знакомому вкусу догадываются, кто угощает-то их. Потому что досыта хлебнули и несчастий, и горестей, а те тоже когда-то сделаны были из неба. А догадавшись, люди серчают, вспоминают былые обиды, хватают палки и колья, — и бьют боженьку, и с проклятьями гонят его от себя. Так и ходит он со своим винцом от деревни к деревне и нигде не находит прощения.

ЗАПИСЬ СНА: «НА ФАБРИКЕ ГЕРАНЕЙ»

Я в гостях на фабрике по выращиванию гераней. Везде цветы, даже на всех подоконниках. Эти цветы какая-то женщина поливает вручную. Она из своей ручной лейки (зачерпнув из бака, который возит за собой) заливает водой и большую желтую с черной полосой лейку, стоящую у стены. «Это — лейка хозяина».
Поливая герани, она, к моему удивлению, обходит стороной большую кадку с какой-то узколистой пальмой, хотя там порядком подвысохла земля. «О! Это поливает сам хозяин!»
И вот появляется хозяин фабрики — плюгавый старичок со сморщенным лицом, достаточно энергичный. Он действительно поливает из желтой лейки пальму, потом выкатывает откуда-то электрокар и принимается деловито развозить по оранжерее какие-то грузы. Только теперь я замечаю еще двух-трех рабочих на электрокарах и грузчиков.
«Хозяин любит сам поработать!»
На перекрестке транспортных путей электрокар хозяина сталкивается с другим. Чувствуется, что близок конец рабочего дня, все уже устали и раздражены. Начинается перебранка между хозяином и водителем другого электрокара. В перебранке участвует, кроме них, и Старший Рабочий, довольно молодой мужчина с испитым угрюмым лицом. Он на стороне хозяина.
Перебранка кончается тем, что возмущенный водитель второго кара бросает всё как есть и направляется к выходу. Старший Рабочий ему вслед: — Не забывай про законы нашего штата!
— А что? — откликается тот. — У нас в Канзасе законы неплохие!
— Ха! Спохватился! А разве ты живешь в Канзасе?
— А где же? Ведь вышло недавно постановление: считать административное деление таким, каким оно было оговорено сразу после расформирования нашего прежнего штата. Мы тогда относились к Канзасу.
— Ха, спохватился! Вспомни. Вначале мы несколько дней относились к Небраске, а потом уж к Канзасу.
— Разве?
— Точно. Так что у нас действуют законы Небраски.
— Хм... Ну, тогда я еще немного поработаю.
И водитель второго кара, как будто не было никакой ссоры, решительным шагом возвращается к своей машине.
Ночь на 17.09.1971, время 1-40

ТЕКСТ

Из книги «Визит Ойро»:
Он придал своим мыслям стандартную деревянную форму и положил их в ящик.

11.01.1973, 4 часа утра

ТЕКСТ

Погода окончательно сдала.
Подули ветры, скоро будут вьюги.
Но это здесь. А там опять тепла
Пять градусов, и солнце, как на юге.


(Из сна. Утро 09.07.1973. «Здесь» — Гренландия, «там» — Скандинавия, Мурманск. Действие Гольфстрима.)

ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ЭТЮД
(приснившийся текст)


Однажды при маленьком Лёвушке Толстом спросили:
— Кто здесь самый большой?
И Лёвушка важно ответил:
— Я!
Вот вам пример чрезмерно завышенной самооценки. Приходится только удивляться, что со временем из него всё-таки что-то получилось.
13.07.1973, утро, между сном и пробуждением



ТЕКСТ
(окончание рассказа во сне)


............ «Нарой скорее десяточек из солдатских ботинок Наяды».
Через много лет солдат вспоминал:
— Как-то в цирке мне довелось беседовать с наядами, и даже там речь шла о солдатских ботинках.
утро 10.06.1975

ПРИСНИВШЕЕСЯ ПОНЯТИЕ
Дурак-ройтер — человек, клюющий на товары пониженной живучести.
26.06.1975

ПРИСНИВШАЯСЯ ПОСЛОВИЦА:

«Тот не млеет, кто языком болеет».

(Смысл: болтун не способен наслаждаться, слушая.)
04.01.1976, утро

ТЕКСТ

............... доносил ко мне оттуда
в ожидании пурги
все соломенные чуда,
все салонные шаги...

03.02.1976, утро

ЗАПИСЬ СНА: «РАЗБУШЕВАВШИЕСЯ ХРЯКИ»

Поздняя (ночная) работа. Шагаю домой — по Садовому кольцу. Ночь. Безлюдно. Редкие машины. Вдруг бежит по мостовой (навстречу моему движению) огромный хряк. Вскоре — второй, тот явно гонится за легковым авто. Иду дальше. Тротуар делает подъем — крутой труднопроходимый мостик через какой-то канал и стройку. В стороне, по похожему мостику, мчится такой же хряк. И вдруг еще один — навстречу, виден за недалеким поворотом. Он меня еще не заметил. Надо спасаться. Прыгать — высоко. Назад — поздно.

Рядом от моста отросток — тупичок, зависший над каким-то заброшенным фундаментом (высота около 7 м). Спешу туда. Идти трудно. Ползу. Залег. Хряк не заметил. Мимо. Возвращаюсь на основной путь. Попадаю как бы на производство. Там мрачные мужчины собираются домой и что-то воруют, прячут на себе. Замечают меня. Злы. Среди них — Кут. Резко и зло говорю, что мне нет до них дела, а Куту — помоги собраться. Заставляю его помочь мне тоже припрятать кое-что на себе и одеться. Тогда они успокаиваются. Расходимся по своим дорогам.
ПРИМ.: Кут — литературный псевдоним зеленоградского поэта Александра Кутыркина.

ночь 18/19.11.1976

ТЕКСТ

Пересказ предыдущего: Бог, возвращаясь домой и решив сократить путь, нырнул слишком глубоко, сквозь массу замороженных душ красавиц. На большой глубине Родриго — душа в носу бога, и ещё одна его душа — влюбились в одну из красавиц. Далее дословный фрагмент текста:

Так они узнали позднюю молодость — пар поздней молодости, над которой смеялись слишком рано.

Утро 19.02.1977

ТЕКСТ

В ночь новогоднюю
Мы полюбили воду.


Перед звонком будильника, утром 04.02.1978

КАМИЛА
Предутренний сон

Я увидел девушку, игравшую с обезьянкой; через несколько мгновений — и ее Учителя. Он стоял неподалеку, улыбался; на вид ему было около 30 лет. Угол зрения плавно раздвигался; я увидел, что они на красивом лугу в солнечный день, и что их окружают и прохаживаются вокруг многие животные и хищники, ждущие ласки от девушки. И вся эта идиллия была символом Камилы.
Девушка и Учитель пошли; пошли и звери, окружая их неплотной толпой. Учитель говорил ей о Камиле.
Я смотрел на них и слушал, находясь в каком-то ином пласте бытия, как если бы их, может быть даже неодновременных мне, видел и слышал «третьим глазом». Рядом со мной находилась другая девушка; она по-восточному сидела на чем-то низком и писала, склонясь над низеньким столиком, позой и одеждами похожая на аллегорические фигуры Дюрера. Я пересказывал, что говорит Учитель, она записывала это на странных листках бумаги, имевших форму бумеранга.
Уже во сне я понимал, что Камила есть символ, или образ, или сущность, или имя Огня из Агни-йоги, — по сходству идеи, хотя слово «Огонь» не поминалось.
Учитель говорил, что Камила — там, где жизнь, мир, солнце, весна, любовь. Говорил, что Камила почти полностью воплощается в золотых монетах — и монеты из других металлов получают часть ее могущества. Девушка спросила про Афродиту, и Учитель подтвердил: да, в Афродите, выходившей из пены морской, воплотилась Камила...
Они подошли к дому. Девушка подсадила обезьянку на навес над входом и велела ей срочно готовить завтрак. Учитель продолжал говорить, но будильник прервал урок.
Я записал этот сон, чтобы не забыть приоткрытое слово: Камила. Удивляют меня и листки для записей, похожие на бумеранг, вырезанные из двойного листа бумаги.
К сожалению. я стал писать через 80 мин. после этого сна. Тогда, сразу, я помнил монолог Учителя почти дословно. КОММЕНТАРИЙ: через несколько дней я заподозрил, что «Камила» символ скорее Воды, чем Огня. Хотя, возможно, и что-то иное? Например, Жизнь.
27.10.1982, утро

ТЕКСТ

Это — фрагменты учения какого-то монаха о триединости человеческой жизни. Запомнились лишь куски:

Хитрый монах отвергал концепцию......
1) В теле......
2) Жизнь помещена в линию — в море (дю) чуть раньше, чем в тело.
3) И третий......

29.11.1982, 5:58 утра

ТЕКСТ

. . . . . . . . . . .
Так было б слишком просто
. . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . .
Когда подумаешь, что я
. . . . . . . . подросток,
И перекрыто море тралами
С пятнистой чешуёй.

07.06.1983, 6:06

КАТАРХЕНА
(понятие из сна)

Катархена — «пожилое» состояние какой-либо функции.
Комментарий. В сонном сознании тут же, как нечто очевидное, всплыло и «давно знакомое» определение этого понятия.
Возьмем какой-либо природный процесс, который из физических соображений описывается гладкой кривой. Например, годовое изменение дневной температуры в Москве. Вращение Земли и пр. дают как первое приближение для такого графика — синусоиду.
Однако наша поверхностная память утверждает, будто летом — постоянно 20 градусов тепла, зимой — постоянно 10 градусов мороза, а весна и осень дают постепенный переход от –10 до +20 градусов (и обратно). Если построить по ним — получится ломаный график с резкими перегибами на границах сезонов. Вот он-то (график нашего огрубления хоть этого природного, хоть любого иного процесса) и называется КАТАРХЕНА.
Можно утверждать, что большинство реальных измерений лягут между идеальной кривой (для температуры — синусоидой) и КАТАРХЕНОЙ.

04.02.1984, 4-48 утра
ВИД ИЗ БОЙНИЦ
(Запись по мотивам сна)
Он сказал: «Давай заберемся вон в ту разрушенную церковь?»
Мы согласились. Это было одно из зданий (может быть, и не церковь) монастыря, построенного на холме, снаружи оно выглядело довольно обычно, но изнутри его развалины были странны и притягательно-загадочны. Мы долго и осторожно поднимались среди груд щебня по разным лестницам и уже видели довольно близко над собой сквозную решетку осыпавшегося купола, но на самый верх, на смотровую площадку (которая, быть может, там была) дороги не нашли. Даже к узким бойницам или к щелям в стенах, образовавшихся от времени, мы не могли подобраться вплотную, хоть и хотелось бы нам выглянуть из них и подробно обозреть округу с этой высоты. Но какие-то кусочки пейзажа мы всё же видели.

— Вот, — сказал он, — так и с каждым ищущим, восходящим. Так и с каждым из тех, кого зовут экстрасенсами. Внутри — эти стены и щебень, к которым можно подойти и потрогать руками. Но с некоторой высоты — сквозь случайные щели в стенах — можно увидеть более широкий мир, такой же реальный, часть общего мира, только мало похожий на то, что здесь, внутри. Но — что снаружи? Каждый из нас — неизбежно — стоит на разных местах внутри этого храма, каждый избрал для обзора наиболее доступную ему бойницу, и даже если несколько человек смотрят в одну щель, они — именно так же неизбежно — видят различные кусочки одного пейзажа. Пусть поделятся впечатлениями. Вообразите, будто каждый из нас видит то, что снаружи, впервые в жизни.

Зрелище странное, удивительное, настолько интересное и, чувствуется, важное, что невольно хочется привлечь к нему внимание оостальных, рассказать о нём подробно тем, кто находится на нижних площадках и не может добраться сюда. Вот я рассказываю, и ты, и он. И что ж получается? Те, что внизу, сочтут нас плохо сговорившимися обманщиками. Самые внимательные из них, конечно, уловят какое-то общее солнечное сияние, какую-то общую нездешнюю странность в наших рассказах, но даже их озадачит, насколько разнится в деталях рассказанное нами. Я им буду говорить вон о той девочке, погоняющей корову. Упрямая корова остановилась и что-то вышаривает под кустом. Может даже, ест грибы. Похоже?.. Ах, ты ее не видишь? А что у тебя? — вода, и только волны, блестящие на солнце, и только лодка с рыболовом, закинувшим сразу три удочки. Послушай-ка, снизу доносятся иронические возгласы о корове, которая должна утонуть, и о наживках на подберезовики. А что видит рядом с нами третий? Только прекрасное синее-синее небо, ненадолго затягиваемое облачной белизной, и внезапно мелькающие птицы, появлений которых не предугадать.

Ну, он романтик, скажут снизу, с довольно скудной фантазией, склонной к абстрактным картинам. Ты хочешь увидеть то же, что я? Тебе придется для этого перебраться на мое место, перебраться с осторожностью, не упасть с площадки без перил, не споткнуться и не вывихнуть ногу. Да и стоит ли оно того, если для этого придется покинуть прежнее место и расстаться с прежним зрелищем, которое ты уже начал понимать? Тем более никогда не увидеть тебе того, что вижу я, пока мы не сумеем слиться в одну точку. Может быть, поэтому нет и двух экстрасенсов, одновременно рассказывающих об одном и том же?.. Неужто кто-то забирался когда-нибудь на верхнюю смотровую площадку? Гнилые балки, рухнувшие лестницы. Нет, это невозможно. Да, я слышу чей-то голос, кто-то кричит, что он наверху и видит разом весь окружающий мир. Не может быть! Думаю, он обманщик, и когда мне кажется, что его голос действительно доносится сверху, так это наверняка лишь акустический эффект внутри разрушенного храма, легко объясняемый известными мне физическими причинами.

30.03.1984, 3 часа ночи

ПРИСНИЛОСЬ: «ТАРЕЛКА» НАД ИСИДОРИЕЙ

Летит «тарелка» по ночному небу как звезда. Выписывает спирали.
Звук: оп-паа-паа, металлический с присвистом, как щелкающая сирена.
Страна (где это было) — Исидория.

16.06.1984, 5-15 утра

ТЕКСТ
(Начитавшись Пикуля «У последней черты»)


. . . . . . . . . нервы взвинчены,
я и правлю как-то половинчато,
я и права править не имею,
потому что править не умею.

20.12.1984, 5-10 утра

ПРИСНИВШЕЕСЯ РУБАИ
Приснилась якобы хайямовская тема рубаи:
«Четверостишие про миг: он прожит ложно, хотя страданий между часом и часом не меньше, чем между вечностью и вечностью».
(Утро 8 января 1985 г.)
Его «перевод» оказался неожиданно трудным.

Вар.1 (утро 08.01.1985)
Как ложно прожит лишний миг, когда твоих не вижу глаз!
Два взгляда разделивший миг — всё та же бездна мук для нас,
Как если вечность позади, и впереди такая ж вечность,
И с вещим ужасом в груди летит над пропастью «сейчас».

Вар.2 (09.01.1985)
Вот миг соединил залгавшейся тоской
Ночной пустынный час и новый час ночной.
Не спохватился я украсить миг, связавший
И вечность впереди, и вечность за спиной.

Вар.3 (09.01.1985)
Лжёшь самому себе, миг упустив меж рук,
Оставив на потом превозмоганье мук.
Всё та же пропасть — миг меж тем и этим часом,
Как миг меж вечностью и вечностью, мой друг.

Вар.4 (18.06.1985)
Меж двух свиданий день, как лишний гость, возник.
Вконец измучась им, я наконец постиг,
Что миг меж двух минут в себе вмещает столько
Страданий, будто он — меж вечностями миг.

ТЕКСТ

«ЭТЮД — нечто (из области художественного творчества), что всем нравится, но каждый раз по какой-то таинственной причине не может быть сразу превращено в безупречное художественное произведение».

26.05.1986, 6-20

СОН О СТАРИННОМ ТАНЦЕ

...Оказался я где-то 100 лет назад, и озорная девушка хотела меня научить новомодному танцу на песню: Всем известно, у студентов
Не бывает ..... etc.

Танец в ее исполнении (тем более после наших роков и т. п.) показался мне примитивным. Вначале довольно длинная серия коротких проскоков вперед на двух согнутых ногах, потом почти такие же долгие серии: на правой ноге (левая приподнята вбок, и надо несколько раз скакнуть вперед на одной правой ноге, левой пола не касаясь), потом на левой ноге...

Танец был примитивен, но чувствовалось, что это — только пока. Момент рождения массового танца. Почему — массового? Девушка не упоминала, но видно было, что танцующие должны вставать цепочкой (как в летка-енке), — именно таковы были эти несложные па.
Да, помнится, она называла еще автора (танца? слов? музыки?). Кажется: Рябов.
Всё это я записал для того, чтобы кто-нибудь компетентный получил положительный либо отрицательный документ при проверке гипотезы: не проявляется ли порой в снах «отдаленная память».

13.01.1987

РЕЦЕПТ ПРИГОТОВЛЕНИЯ ВИШНЕВКИ

На простыню посадить пятно от вишнёвого сока.
Смачивая это место вином, проглаживать утюгом.
Образующиеся пары конденсировать.
Получается не слишком быстро, зато вкусно.

Приснилось утром 30.01.1987

ТЕКСТ

(Герой — график-картограф)

...Люди принимают за беду
вот этот белый крест,
улёгшийся на льду
< и избегают его >
И только серый лоб
...... — спасенье .....

13.06.1987, 2-50

ИЗ СНА: «ЗАПЧАСТИ»

Живых людей (калек) пускают на запчасти. Их не спрашивают. Ради пользы здоровой части общества. Дегуманизация. Утро 28.11.1987



СОН: «ЖЕНА СВЯТОСЛАВА РЕРИХА»

Приснилась встреча Святослава Рериха со своей женой (во сне: Девикой Рерих-Реди или что-то похожее, двойная фамилия). Облик их, возраст — какие сейчас. Приезжает или прилетает — Девика. (Куда? — не знаю. Домой ли? Или сюда, в Москву, где Святослав встретил свое 85-летие, — вслед ему?) Ее встречают несколько десятков людей. И вот она идет, приближается к тому месту, где обязательно должен ждать ее Святослав (следовательно, это привычное место встреч, все-таки, видимо, дома). А он... прячется за приоткрытой дверью.

Достигнув заветного места, она останавливается. Мгновенье растерянности. Где он?! И тут начинается священнодействие.
Он — бог ее жизни. Что ей — до них, окружающих ее? Их ли расспрашивать про сокровенное? Будто никого нет вокруг, она встревоженно сосредоточивается и принимает решение: искать и найти. Она ладонями, сложив их лодочкой, черпает из Чаши — в пространстве перед собой, перед солнечным сплетением — и, приподняв эту невидимую жидкость ко рту, выпивает ее. Насытившись энергией собственного любящего сердца, она обретает дар ясновидения, сосредоточенный на одном вопросе: где он? И тут почему-то «перст указующий» — первая мысль — указывает ей вверх. Она обозревает небо. Нет. Потом становится на четвереньки и обозревает подземные глубины. Потом ясновидческим взором своим просматривает всё прошлое вселенной. Потрясающа лихорадочная мощь и скорость всеохватного взгляда. Но он — не в прошлом. На очереди — будущее. Лишь мгновенный пластик между ними — настоящее. И в этот момент перехода от прошлого к будущему, уже поднявшись на ноги, она бросает почти случайный взгляд на дверь — и облегченно, радостно, уверенно указывает: «Вот — ты!» И Святослав, улыбаясь, выходит из-за двери. Прелестная шуточка старичка над своей любящей женушкой.

Я, незримый свидетель этого эпизода, думал о том, как порой многие знания и возможности усложняют наше поведение. Обыкновенный человек попросту, в растерянности, спросил бы окружающих: «Где он?» — и получил бы немедленно верный ответ. Простой советский экстрасенс, вроде О., способный видеть сквозь двери и бетонные стены, в секунду-другую, оглядевшись, обнаружил бы за дверью знакомый силуэт. А ей, наделенной гигантской мощью и великим умением, пришлось призвать это всё на помощь, чтобы не сразу и почти случайно обнаружить то, что было рядом!..
В обыденной нашей жизни — так часто я наблюдал, как человек в процессе каких-то поисков (вещи ли, человека ли, ответа ли на вопрос) прежде всего включает не простейший, а максимальный из доступных ему уровней, — и это часто дает осечку в сравнении с простейшим уровнем. Так отец-математик пасует перед школьной задачкой, подступая к ней с высшей математикой... И даже высший духовный уровень человека (приснившийся пример с Девикой) не спасает от этой распространенной психологической ошибки.

19.11.1989, 6-50 утра

СЛОВО

Полуприснившееся слово: КСЕННЫЙ.
Смысл:
1) искренний,
2) основной, самый значительный.

08.03.1990, утро

ТЕКСТ

«...Что скарлатина называлась в средние века
ещё причудливей: "Болезнь моего брата"».


12.03.1990

ТЕКСТ

Снилась игра в составные фразы.
Одна из фраз:
ВСЕ ГОСТИ УНОСЯТ С СОБОЙ НАРЕЗАННУЮ КАПУСТУ.


22.07.1991

ТЕКСТ

Звериное + 1 равно 3. Вот и ответь, чему равно звериное?
Число 1 досталось человеку...
[ ...Но вместо того, чтобы умножать своё сокровище,
он жаждет присоединить к своему чужое... ]

...и получает звериное число.

Приснилось 23.07.1991, 6-00

ТЕКСТ: ОБЕРЕГ

2 серебряные детальки, спрятанные в деревянной скульптуре, или 2 серебряные крупинки под краской в картине, написанной маслом, или т. п. — ОБЕРЕГ. Требует особого изготовления, с наговором и т. д.
ОБЕРЕГ оберегает не от несчастий, а от нежелаемого хозяином. Так, убережёт от насилия, но не от самоубийства.

Утро 13.09.1992

ПРИСНИЛОСЬ

название сборника фантастики:

«НЕЗЕМНОЙ ОБОРОТ»

02.06.1993

СОН: «Я ПОТЕРЯЛСЯ»

Павел Ермолаевич Сравнение, адвокат.
СОН: Я... потерялся. Вот-вот свадьба и т. п., и вдруг — забыл свои КООРДИНАТЫ. Некто (как у Шекли) советует вероятностный поиск. Выбираем случайные адрес, фамилию. Отправляемся туда. Получается скандал.
Вторично (вместе с нач. милиции, который заинтересовался) — также. Но на третий раз — всё в точку! — А там (в квартире) сплошной криминал, какое-то убийство, переполох, свадебные гости сбежали с перепугу, и т. д.

Утро 14.06.1993

ПРИСНИЛАСЬ «ЛАТИНСКАЯ» ФРАЗА

Приснилась фраза, звучащая примерно так:
Net nilla nihilita.
Если предположить, что фраза — латинская (не так ли?), тогда — это, вероятно, слегка сходное по звучанию: Net de nihilo fit («Из ничего ничего не возникает». Лукреций.)
А может, это на этрусском языке?..

27.02.1994

КРУГОСВЕТКА ВО СНЕ

Некий эпизод в предутреннем сне напомнил мне (герою сна? или — спящему?) семейно-знаменитое моё велосипедное путешествие в одиночку, накрутившее 40000 км. Были там и забавные, и драматические приключения, был там вулкан, до которого, оказалось, добираться надо очень извилистым путем... Вспомнилось (во сне) это путешествие — так, косвенно, почти без деталей, лишь с ощущением основных эмоциональных пятен; но там же, вдруг отвлекшись от ассоциации, случайно притянувшей это воспоминание, я вдруг заметил, что мой маршрут имел ни много ни мало — 40000 км, что равно окружности земного шара! — факт, которому я как-то не придавал значения, только сейчас заметил и обозвал «кругосветкой», с чем и проснулся. Проснулся, по сути, сознательно: чтобы, стряхнув сонную тупость, освежить в памяти те эпизоды этого путешествия, которые даже в мимолётном (на долю секунды) воспоминании показались мне весьма любопытными. Просыпаться срочно нет нужды, но ведь уже выспался; сам-то сон — не сон, а сумбур какой-то. Дальше пошёл чей-то бредовый лепет про Серафима Саровского, душа которого якобы после его смерти разорвалась пополам, на греховную часть и на чистейшую (как ни у кого), осиянную ангельскую половину, и потом эта ангельская половина вдохновила некоего знаменитого ботаника на такой духовный подвиг, что и десятилетия спустя детишки вкушают плоды этого подвига... В общем, чушь. Вот я и предпочёл проснуться, заново просмаковать в памяти детали своего велосипедного путешествия.

Проснулся, протёр глаза, подумал и ахнул: смаковать-то нечего! Не было у меня этого путешествия! Примстилось во сне!.. И убегает быстро-быстро: пока доставал бумагу, ещё помнились и впечатляли по крайней мере десяток эпизодов из него (сейчас вдруг снова смутно: мой велосипед — на плоту на порожистой реке...), через минуту сел писать — уже ничего нет, кроме голого факта о 40000 км.
Откуда возникло? Куда исчезло? Если было — то чьё? Где? В каком времени? В какой вселенной?..

04.08.1995, 7-00 утра

ТЕКСТ

...Коран был меч, подобный
древним мечам
Лорил, Лоран и Корвил...

17.08.1998

ТЕКСТ

Два холста разглядывают друг друга:
добрый — здесь,
злой — на той стене, за окном.

24.09.1998

ТЕКСТ

Юные настырные прозрачные мосты...

Приснилось 15 авг. 1999 г., в 6-30 утра. Во сне это было первой строкой в первом стихотворении моей новой подборки стихов. Некто с восхищением говорил мне: «Настырные мосты — как интересно! Юные мосты — это уже было, но настырные мосты — нечто новенькое!»

ТЕКСТ

(Из ритмизованной прозы какого-то нравоучительного поэта) ...Как встретится и задавается как мед и завтра будет рухнен...

Утро 07.01.2000 ТЕКСТЫ ИЗ СНА

В каком-то дагестанском журнале критикуется моя редактура книг Арсена Таркинского, которого в этом же сне я действительно много правил (чего не делал наяву). Журналистка, знающая (видимо, по прежним публикациям) тексты, возмущается. Например, было:
«Арсений Таркинский был в битве убит»,
стало:

«...ранен, но приятен».
И т. п. Я читаю с недоумением: неужто это я натворил? Нет, скорее, он сам — переделывал для книги даже опубликованные тексты. А шишки на меня!

30.11.2000, 3-00 ночи

ТЕКСТ

«Мне нужны и (именно!) деревья враскачку, и...»
Это приснилось как рукописный текст, который я читал; эти «деревья враскачку» так мне понравились, что я постарался проснуться и записать. 13.07.2001, 3-00



ПРИСНИВШЕЕСЯ

название для собрания моих стихов:
Отчего бы собаке и не погрустить?


28.09.2001, 02-25

ИЗ ПОЛУСНА

Это дровень древние поводья,
разорвавшись, наломали дров.

02.11.2002

СОН: ЧИСЛО «Е» И СОСЕДНИЕ МИРЫ

Среди ночи — сон, «объясняющий» частичные несовпадения в соседствующих мирах. В нём эти объяснения опирались на число «е» (основание натуральных логарифмов) и сопровождались графическим изображением примерно такого плана. Возьмите какую-либо точку на миллиметровке как центр осей координат. Проведите из нее наклонную прямую под углом, котангенс которого равен «е». Где угодно ее прервите. Теперь на той же миллиметровке выберите ближайшую к концу линии точку целочисленных миллиметров. Проведя под таким же уклоном прямую обратно, вы никогда не попадете строго в начало координат... Другой аналог — сложные проценты. Как бы ни старался кассир-оператор, в любой момент на вашем счету будет не ровно столько денег, сколько вам в этот момент полагалось бы, потому что на счету копейки округляются...

Вы группой посетили соседний мир. Четверо из вас пятерых не встречает своих аналогов, ибо они живут одновременно и тут и там. Но пятый встретил двойника. Это значит, именно на этом пятом «округление сработало неточно», и этот двойник — очень похож, но не тот. Он уже другой человек. А для того, кто встретил двойника, тот мир уже как бы искажённый — и ему, например, рискованно там есть: пища может оказаться уже неподходящей.

13.11.2002

ИЗ СНА

Следили мы вначале друг за другом...
Такая партия с таким,
простите, хаотическим испугом.


28.04.2004, 04-00

ТЕКСТ

был я его тать
или его недостать,
не знаю,
продаю его вещички,
его хриплую антискрипку...

04.06.2004, 02-25

ПРИМЕЧАНИЯ

ПРИТЧИ, ЛЕГЕНДЫ И ЗАКЛИНАНИЯ

АЛЬТЫ. — Реставрация стихотворения, приснившегося утром 21 декабря. На этот раз, вопреки обычной практике, я постарался запомнить не слово в слово какой-нибудь фрагмент (при этом забывается всё остальное), а главные признаки целого: идею, сюжет, структуру, звучание, ритмы... Поэтому здесь — пересказ, а не дословное воспроизведение, однако по сумме впечатлений весьма близкий к тому, что приснилось. Точной цитатой является лишь загадочное слово «альты».

ПРОЩАНИЕ ФАРРАКЕША. — Имя Фарракеш не придумалось, оно всплыло из древних глубин подсознания, показавшись чем-то знакомым и «единственно правильным». Когда я попытался заменить его на вроде бы более звучное «Фарракешт», подсознание запротестовало. Через 6 дней я порылся в словаре и обнаружил, что оно означает (скорей на древнеперсидском, чем на фарси) что-то вроде «Носитель сияния или нимба», на древнерусский это приблизительно перевелось бы именем Светозар. Много позже я с некоторым трепетом заподозрил, что те же смысловые корни имеет имя Люцифер, хотя и переводится (судя по словарю) с латыни якобы как «Утренняя звезда».

ПРИСНИВШИЕСЯ ТЕКСТЫ
и примечательные сны
В стихотворении «Виденья» (16.10.1961) я описал (к сожалению, романтично-невнятно) процесс появления звучащих текстов в промежутке между засыпанием и сном. Слово «видения» здесь ошибочно, поскольку в такие минуты ещё не возникало никаких зрительных образов, только слуховые. В 1961–62 гг. это явление сопровождало меня практически ежедневно, позже стало возникать только в дни переутомления, а потом и вовсе сошло на нет. Жаль, не догадывался я тогда вести записи «подслушанного»; хотя, как припоминаю, ничего особенно интересного там и не было, ничуть не содержательнее обычной болтовни окружающих на базаре или в пивной. Значительно позже обнаружилось, что снящиеся тексты всё-таки не оставили меня, переместившись уже в глубину снов — понятно, что обычно улавливал я их только утром, перед пробуждением. Однако если какой-нибудь шум пробуждал меня среди ночи, так и тогда нередко обнаруживалось, что мне только что снились тексты (причем более обширные, чем утренние, но, в отличие от утренних, чаще похожие на процесс моего собственного творчества, чем на что-то чужеродное либо попросту бессмысленное). Постепенно такого рода особые сны (являвшиеся вперемешку с обычными) приняли рафинированный характер: в виде чистых текстов, совершенно без не только зрелищного, но даже и звукового сопровождения. Полный аналог игры собственных мыслей, но нередко при этом по содержанию — мыслей явно чужих. Итак, в этих записях — дословные цитаты из снов трех видов: 1) собственное стихотворчество во сне; 2) предположительно контакты с древними мыслеформами философской направленности; 3) сны обычного характера, со зримым действием. К последней разновидности относится строчка про «настырные мосты».
Однажды снившийся текст оказался настолько интересен, что я предпочел не просыпаться посреди него ради извлечения короткой дословной цитаты, но воспринять этот текст целиком, чтобы потом наяву восстановить его — пусть уже не дословно, но близким к оригиналу. Так возникли «Альты».

Помимо этого, я рискнул поместить здесь же, в поэтической книге, и записи нескольких снов; те, которые нахожу существенными, даны более крупным шрифтом. В оправдание себе могу сказать только, что нелепо было бы разделять по разным книгам приснившиеся тексты — на «стихотворные» и «прозаические», и что сны, на мой взгляд, по работе подсознания и еще более глубинных линий информации ближе именно к поэтическому творчеству. Откуда-то приходит такая информация, вот и приходится если не верить, то по крайней мере относиться к ней с настороженным вниманием. Для примера вспоминаю процесс написания поэм «Владыка Шамбалы» и «Надежда на возвращение» — это было что-то вроде именно таких снов наяву. Так, я был очень озадачен, когда в последней поэме обнаружил себя приписанным к «верховьям Амура» — но я-то до сих пор (признаться, без серьезных оснований) полагал местом прописки своего предыдущего воплощения именно низовья Амура!.. Чему верить, привычно сложившемуся представлению или интуитивно возникшей «описке»?..
Некоторые сны, как я понял только годы спустя, отчетливо перекликаются с тем, что я пишу в книге «Тридакна» об информационных контактах с «верхними» и «нижними» мирами. К сожалению, очень быстро забываются не только сюжеты снов, но и некоторые очень важные впечатления от них. Не будь этих торопливых записей, я гораздо медленнее согласился бы со своими выводами о контактах как с древними «мыслеформами», так и с «иными» мирами. Думаю, читатель легко отделит одно от другого. Для примера, явно к первому относятся сон «Камила» и текст про «море (дю)», а ко второму — сон про «велосипедную кругосветку». А вот большинство стихотворных текстов — это действительно всего лишь мое собственное снотворчество.

P.S. (17.10.2008). А со сказкой «Небесное вино» — не правда ли, текст поразительный, приснится же такое! — история получилась не менее поразительная. Дело в том, что вчера я набрёл на древнюю папку с машинописными текстами и решил её выбросить, ибо давно уже весь свой архив перевёл в компьютер. Или почти весь. Но на всякий случай подробно пересматриваю. И обнаружил эту «сказку» — про которую хорошо помню и никак не подозревал, что в компьютерном архиве её вовсе нет!

!

Друзья!   Взгляните также и сюда,
возможно вам будет интересно.