сайт посвящён творческому наследию
Игоря Андреевича Голубева
и призван привлечь ваше внимание к творчеству этого выдающегося поэта
голубев

!

Друзья!   - Реклама в наши дни создаётся на основе анализа лично ваших поисковых запросов.
Поэтому просто считайте что это обращается, взывает и вопиёт к вам самоя ваша совесть!


место для рекламного блока

РАСЩЕПЛЕНИЕ РЕАЛЬНОСТИ

(Cтихи, том 6)

Часть первая
 Для нас созидали Грядущее...


 
 КОРИДОРЫ ВРЕМЕНИ 
 Коридоры времени пустынны. 
 Тишина. Запущенность и грязь. 
 Тусклый блеск пустых пивных бутылок. 
 Пол заплёван. В груде рваных книг 
 ровным женским почерком дневник.

Погремушка. Шприц. Киноафиша.
Наискось по розовой улыбке
след ботинка. Прелое тряпьё.
Карты. Неизвестный холст Эль Греко.
Чьё-то тело. То ли пьяный спит,
то ли муж любовником убит.

Коридоры времени пустынны.
Вдруг вдали — мелькание огней.
Крики. Топот мчащейся оравы.
Словно глотка вечности, вот-вот
их проглотит новый поворот,
вновь замрут, качнувшись, паутины.
Это скоротечный эпизод.
Что мгновенье значит перед вечностью?
Коридоры времени пустынны.

16.01.1974



*   *   *

История подмёткой старой
так давит быстрые лета,
что на ночные тротуары
недели брызгами летят.

А утром смотрят все уныло
на небо с вычищенным дном:
«Опять полночи моросило...
Ну, хорошо ещё, не днём!»

08.08.1963



ПОВОРОТЫ ИСТОРИИ

Вначале — мрак, шуршащий и шершавый.
Ничья молва. Абстрактные шаги.
Биенье сердца. Взгляда скрежет ржавый.
Во всём и надо всем кругом — ни зги.

И только — тьмы чернеющая туша.
Клубится тьма, плодится и растёт,
живёт, жуёт, мерещится и душит,
привычно жертве зажимая рот.

Внезапно — свет, пронзительный и властный.
Гранит-слова. Чеканные шаги.
Биенье сердца. Стяга плеск атласный.
Во всём и надо всем кругом — враги.

Выискивая вражьи злые души,
клубится свет, плодится и растёт,
живёт, жуёт, слепит, пронзает, душит,
привычно жертве зажимая рот.

Конечно, свет — спасение от тьмы.
Теперь — от света — где спасёмся мы?

Лето 1965, 22.09.1990



ТАЧАНКА

Эх, тачанка, гривы что знамя,
Эх, тачанка, один пулемёт!
Мы другого пути не знаем —
только степь да ковыль вразлёт.
Пылью плещется ветер сзади,
воздух вздрагивает от пуль.
Хо-ро-шо
поработал за день
пу-ле-мёт — человеческий пульс!
И с коней, как бумага белые,
падают,
падают,
падают белые,
эх, тачанка да не кибитка —
падают белые
да под копыта!
Частые покосы,
русская степь —
эх, да под колёсами
хруст костей.
Воронью вдоль осыпи
будет пир —
эх, да под колёсами
старый мир!
Раненых, измученных
коней — не держи!
История закручивает
ви-ра-жи...
Будёновку на чуб, да береги глаза:
от скорости от адовой пробьёт слеза!
Время
осколками в лицо? — не трусь:
гремя,
тачанкою помчалась Русь!
Справа ли,
слева ли,
сзади — пусть
вражьими костями усеян путь,
только бы пробиться — иного нет! —
туда, где за кордонами горит рассвет.
Повсюду запалившая народные пожары,
Россия, больше скорости!  Россия — жару!
Россия, больше ярости!  Коней в лёт!
А пулемёт — слышишь?  Бьёт-т-т!  Бьёт!

03.03.1966, 17.09.1967



МАЯКОВСКИЙ

Ни к чему 
         потомкам 
                  ослепляться мною.
Отрезвляя чахоточных, 
                     воскрешая пьяных,
я бренькал 
          всеми двадцатью пальцами
на струнах 
          человеческих 
                      фортепьян.
Потрясая лаврами, 
                 не при нас полученными,
презирая 
        революции 
                 прекрасный кошмар,
суетились вокруг 
                музыканты 
                          получше меня,
но я был 
        единственным, 
                     разучившим 
                               марш.

23.06.1970



КОНЕК-ГОРБУНОК
(Старая сказка на советский лад)

Подманили калачом —
подменили кумачом.
Наградили кулаком.
Обрядили «кулаком».
В коммунхозе сдох конёк...
Сам теперь я горбунок.

31.03.2000



ТАК И БРОДЯТ ПО ЕВРОПЕ...

На дорогу выползла
гидра коммунизма,
повстречала гидру
империализма.

Встретились, обнялися,
как родная братия,
выпили и начали
выяснять симпатии.

«Молодо да зелено!» —
говорит вторая,
от зелёной зависти
медленно сгорая.

Та ей: «Старушенция,
ты мене не трогай,
уходи в историю,
уступай дорогу!»...

Начало апр. 1969



*   *   *

Сибирь богата талантами,
на то она и Сибирь.
Под рифмами, постулатами —
её комариная сырь.
За проволокой, как за латами, —
бунтарская русская ширь.
Сибирь богата талантами —
на то она и Сибирь.

17.12.1966



ПОПЫТКА ПРОРОЧЕСТВА

      Человечество — лунный свет...
      Человечество — лютня, свечи...
      Человечество, ты — поэт,
      просыпающийся предтеча.

Словно чётки, веков чреду
рассыпая, как вишни с ветки,
перед смертью, почти в бреду,
говорит о грядущем Бэкон.

      Человечество — бой быков,
      изувеченных жаждой вечности...
      Человечество — вой богов,
      задыхающихся в человечности...

Проницательный и скрипучий,
озирая галдящий глобус,
предрекая фашистский путч,
говорит о грядущем Гоббс.

Одобрения ждут пророки,
словно школьники на уроке;
жадной логики гнёт поправ,
отмахнуться бы: «Каждый прав!..»

Если каждый, то значит — каждый
волен что-то своё загнуть.
Скажем, вздумается однажды
мне в грядущее заглянуть, —

напророчу!  (Прости, потомок,
каждый прав, чем я хуже всех?)

     ...и забрезжит свет из потёмок
     но ферзю ни к чему успех
     и задушится солнце шалью
     и луна отлетит в пургу
     но светильники обветшалые
     загорятся на берегу
     будут генами на вес золота
    спекулировать басмачи
    будет холодно но от холода
    есть спасенье в большой печи
    будут девушки бить баклуши
    презирая ночной интим
    и конечно же это к лучшему
    это лучше что мы летим

22.07.1969



ЧЕРНЫЙ МАРШ

Про–	грамма
по–		грома:
по		грамму
пей		кровь!
По		камню
По–		крова,
по		грани
ми–		ров

Па–		радом
по		раю,
по		краю
ду–		ши,
пре–	грады
при–	роды
при–	кладом
кру–	ши!

Пусть	сгинет
путь	буден,
за–	    будем
Хри–    ста.
Пусть   стынет,
пусть	будет
пу–		стыня
пу–		ста.

Ши–	    карно
ша–	    гая,
шарь    гадов!
Ша,	    брат!
Ша–	    калье
ша–	    манье
жа–	    каном
ша–	    рах!

Крой,   трубы,
про	    трупы,
скрозь  губы
кровь   прёт.
Про	    брата,
про	    друга
прах    предков
ах,	    врёт!

Сгинь   тенью,
ви–	    денье —
и–	    дея
ду–	    ши.
От–	    сталость!
Рас–    стались.
О–	    сталось:
ду–	    ши!

Масть   зверя,
пасть   зверя,
власть	зверя —
всласть	жечь!
Лик		зверя,
рык		зверя,
клык	зверя —
крик	жертв.

04.02.1966



*   *   *

Ленин, к удивлению потомков,
родина поэтов растеряет.
Сгинет нищий Хлебников с котомкой!..
Ленин, Гумилева расстреляют!..

Брошенным, некормленным ребёнком
Блок умрёт в промёрзлой колыбели,
странным политическим подранком
спрячется Волошин в Коктебеле.

Ленин, мы и Бунина прошляпим,
Ленин, мы философов сгноим,
даже удивительный Шаляпин
расплюётся с именем  твоим.

Ленинские премии, поверьте, 
не культура, а наоборот:
раненное дерево пред смертью
пышно и болезненно цветёт.

19.07.1977



ПЕРЛЮСТРАЦИЯ
(Статейка для Словаря иностранных слов)

 «Я считаю практику тайного чтения 
 чужих писем лучшим своим 
 нововведением и деянием, 
 творимым во славу Церкви 
 и для блага нашего Ордена. 
 Даже проделки Святой Инквизиции мне...»

(Из письма Игнатия Лойолы, 
архив Святой Инквизиции, 
дело N AS-144-083)


Перлюстрация?  Иллюстрация:
в душной комнате жар и дым.
И не браться бы — что стараться-то? —
но — ох, пишется молодым.

Им не любится, не гуляется.
Что за мода-то повелась?
Не гуляется им, а лается,
ох и лается им на власть!

Ведь ухоженный, запелёнатый...
Уж цыплёнку ль на кур кивать?
Он и щуплый-то, и зелёный-то,
а туда же — критиковать!

Конституция, да свобода, мол,
зажимаются, мол, у нас.
Кто такое и слово выдумал?!
Зажимаются!  Вот те раз!

Вот послушать бы!  Так и прочее
обсуждают порою, чай.
А напишут друзьям, так проще ведь:
распечатай да прочитай.

Весь измажешься, да измаешься,
да ошпаришься невзначай,
измотаешься, измочалишься, —
углубляйся да примечай.

Удивительно осторожные:
вся крамола-то между строк.
Вроде письма пустопорожние —
и копаешься как сурок.

Вот, мол, тёща, мол, очень зверствует,
проглотила б её земля!..
А вчитаешься — хочет свергнуть ведь!
Не кого-нибудь!  Короля!!!

Прямо волосы, прямо дыбом ведь,
как вчитаешься, это жуть!
Пишет: «за душу» — надо ж выдумать! —
а читается: «задушу»!

Ах, голубчики, мы ж как лучше бы:
так счищают с ножей налёт.
Так вот высмотришь, кто колючее,
он и писем потом не шлёт.

05.10.1967



ВРЕМЕНА ГОДА
Шуточная песенка

Извилисты побеги,
извилисты пути,
а вот зимой по снегу
и мили не пройти.

И сроки перепутаны,
и сорок лет — пустяк...
А вот весной в распутицу
не убежишь никак.

Дожди дрожащим пледом
окутывают гать.
Но зорче смотрят летом,
бессмысленно сбегать.

Законы кем-то созданы —
заботятся о нас...
И даже мрачной осенью
не спрячешься от глаз.

И снова — в раз который —
вокруг обидный смех...
А тропка к крематорию
утоптаннее всех.

30.01.1966



*   *   *

Я иду по горной тропе,
над ущельем веков ушедших:
меня нет там, нет меня, нет...

Восхожу по горной тропе,
разглядеть пытаюсь вершины:
меня нет там, нет меня, нет...

Снизу — стоны, рычанье, вой,
словно рёв речного потока,
и звериные взгляды тьмы.

Сверху — смутный тревожный шум,
словно вьюжное эхо ветра,
заблудившегося в горах.

Он сливается в звуки слов,
запрещающих оглянуться.
Кто там — выше?.. Но нет следов,

но засыпан вчерашний след
камнепадами революций
и щебёнкой равнинных лет.

22.10.1965



*   *   *

 ...И вот у Сталина в устах устала трубка
векам дымить.
Охрану испугал упавший труп, как...
как динамит.
Боялись прикоснуться к телу,
во храм войти...
Над Лобным вороны галдели,
а Кремль — затих.

Скрипела флюгером звезда
на Спасской...
Незыблемость иконостаса —
а кровь дешевле, чем вода, —
не спасся...

И здесь оставшимся страшна ограда храма:
кругом — вражьё!
Метелью засвистели телеграммы:
войскам —
в ружьё!
В пурге Урала и Ямала
остатком лжи
наркозно радио орало,
что Сталин — жив.

А всюду бунтовщичьи лица —
пороть бы!
Нагайку в руки бы да плеть — да
по рожам!
Войска шагают по столице
поротно.
Приказ:  коль что, так не жалеть — до
патрона!

 ...Он дезертировал, а им держать ответы
за чью-то кровь!..
Глаза уходят в воротник от ветра:
о Кремль,
укрой!
Пока — Россия ждёт угрюмо,
пока что — тишь...
Но то, что Сталин умер, умер, —
не утаишь!

И мнится, виселица жгут
подносит... —
о, продержаться бы до ночи! —
и в пыточных поспешно жгут
доносы...
За дверью —
стража?!
Не верим!..
Страшно.
Просить прощенья! увильнуть! 
                  свалить на мёртвого
свои грехи! —
возмездие народа хлынет морем
на горсть трухи,
и всё останется по-прежнему,
в тисках газет
и в стенограммах из небрежных
чужих бесед...

Похоже, что идёт беда,
и кровь дешевле, чем вода, —
спасенья нет!

...Держали боевой совет,
забившись в этот кабинет,
где кровь застыла...
А Он уже лежал в углу,
уже в глазах охраны мглу
слезой застило...

И только трубка на полу
ещё дымила.

31.01–04.02.1966



ЭПИТАФИЯ

Вот так и люди умирали —
венок ложится на венок.
Диалектической спирали
виток ложится на виток.

13.11.1966



*   *   *

Не верю, не верю, не верю я
в шпиона Лаврентия Берия.
Он был, несомненно, врагом,
но речь-то совсем о другом.

Печально, козёл отпущения,
не знать и посмертно прощения,
хоть он точно так же, как все,
кормился в народном овсе.

Понятно, что жил он неправедно,
законы христовы неправильны,
он был, как и все, атеист,
но, видно, неважный артист.

Охотился он в заповедниках,
охотно охранкой заведовал,
и вдруг... на расправу!  Кого?
О, жребий несчастный его!

Коллекции, дачи, любовницы
соперниками облюбованы,
его кабинеты, посты
и суток не будут пусты.

По случаю смены правления
премьеры пришлют поздравления.
Попал под каблук шампиньон.
Расстрелян английский шпион.

История!  Как ни стараешься,
опять и опять повторяешься.
Сейчас лихорадит Пекин —
вот-вот расстреляют Цжан Цин.

«Продажная клика» и прочее...
Прекрасно. А завтра чья очередь?
Приятнее снизу смотреть,
чем, влезши наверх, погореть.

30.11.1976



*   *   *

Ах, вас занесло в идиллический век?
Не верьте, голубчик, не верьте.
Здесь тоже до жути жесток человек,
здесь тоже воюют до смерти.

Сердца наши льдом обрастают литым,
и страшен пророческий дар нам...
Вот вы назовёте наш век — золотым,
а правильно звать — золотарным.

28.02.1998



*   *   *

Здесь стойло взнузданной культуры,
провинциальная дыра,
где любят ханжеством цензуры
унизить мужество пера.

10.06.1973



УХО

Загляденье, а не ухо, у
Главного Слухача.
Город в ухе
чудо-мухою
кружится, грохоча.
Потолок метлой не трожь:
ухо палкой пробьёшь!
Плюнешь в небо — снова то ж:
в это ухо попадёшь!
И счастлив — только я ли?
Признайся, кто не горд:
широким одеялом
прикрыло ухо город!

Под ухом жарко,
зато не дует.
В мозгах пошарь-ка:
никто не думает!
Бла-го-дать!
Как известно, думающий —
тот же тать,
как известно, думающий
может стать
ухоненавистником,
ежом подпольным:
крамолой свистнет —
и будет больно.
Неблагодарность — вот что обидно.
Но думающих пока не видно.
Верней, не слышно.
Они — лишние!

05–07.04, 13.04.1968



ТЕЛЕГРАММА О ВСТРЕЧЕ

Пришёл на вокзал состав.
Встречающие бегут.
Счёт
вагонам
идёт
с хвоста.
Догоним!..
Тринадцатый — тут...
Двенадцатый — тут...
Все бегут.
Носильщики ждут.
Груды поклаж;
бессвязная речь, —
ажиотаж
встреч.

А лидеры вокзального забега,
с цветами, с телеграммами в руках,
прочтя состав от альфы до омеги,
внезапно тормозят на всех парах.

Батюшки!  Что-то неладно в мире:
состав оборвался на цифре 4!..
И каждый глаз в телеграмму вонзён:
нужен 3-й... 2-й вагон...

Загудел пузатый бас:
«Арифметике не верьте:
перепутывают, черти,
только зря гоняют нас!»

Злобный гуд,
в глазах — агония.
И снова — бегут,
ищут вагоны.

4-й... 5-й... 6-й... Ресторан...
7-й... 8-й... 9-й...
В мистическом ужасе (дело дрянь!),
тревогой объяты,
мчатся куда-то.

Ураганом
обнимающихся — надвое!..
(«Хулиганы!
В вытрезвители бы надо их!»)
Опрокидывая яблочные клади...
(Спекулянты — ой, останутся в накладе!)
Вдруг — здесь?!
(От слёз — двоятся:
десять...
одиннадцать... двенадцать...
И уж мерещатся:  сотый...
тысяча двести двена...
Трудно ли сбиться со счёта
пьяному без вина?)

А это? — стоп! — локомотив.
Хрясть в грязь цветочки!
«Холера на вас и тиф!
Где
моя
дочка?!
Убили!.. Зарезали!.. Украли!..»

Ответа нет:  машинисты удрали.

«Носильщики!  Почему мы их не встретили?
Ответьте, пощадите наши нервы!
Где эти вагоны?  Третий?!
Второй?!  Первый?!»

— Отстаньте!  Што вы хотите?..
Проходите, граждане, проходите.

«Сержант, подскажите!  Сержант, нам страшно!
Милиция, где же родные наши?!»

— Отстаньте!  Што вы хотите?
Проходите, граждане, проходите.

«Справочная!!!»
(Разметав живую очередь,
страшная женщина спрашивает о дочери.
Никто не спорит. Чувствуют:  драма.)
«Видите?! — телеграмма!!!»

— Отстаньте!  Што вы хотите?
Проходите, гражданочка. Проходите!!!

Оббегали весь вокзал.
Спрашивали отчаянно...
Никто
ничего
не сказал:
хранили служебную тайну.

Ну что тебе, мама,
на что тебе дочка?
Подальше от срама:
не знаем — и точка.
Нам верить в Идею,
нам светлое строить,
как можно людей
катастрофой расстроить?!
Прониклась нотацией?
Или — попросим!..
Кончай-ка метаться
с крамольным вопросом.

...Но есть болтуны ещё. Как это низко!
От вражьего «Голоса» узнали встречавшие,
какая из их родных близких
получилась на рельсах кровавая каша.

16.11.1970



*   *   *

В войну был ясен весь расклад,
единой страстью жил народ.
Был жуток каждый шаг назад,
был гневен каждый шаг вперёд.

И чётко с первого же дня
по карте проходил разлом:
змеилась линией огня
граница меж Добром и Злом.

Но время вносит свой разлад.
Фронтов на карте нет давно.
С войной ушёл и тот расклад,
где стих и пуля заодно.

И Зло теперь не чужаком,
не оккупантом входит в дом:
Добро и Зло сплелись комком,
единым стали кулаком.

Кулак грозит. Кулак разит.
Когда не лезешь на рожон —
наладишь быт, и будешь сыт,
таких по шерсти гладит он.

Но если вдруг обидишь Зло,
то — диалектика мудра! —
пополнишь мерзкое число
примеченных врагов Добра.

Стихам такого не понять.
Не кукарекать петухи
сумели бы?  Так что ж пенять,
что нынче при смерти стихи?

Всё глубже тьма в глухой ночи.
Лишь по ветру летит листва,
да кто-то немощный мычит,
слепляя мёртвые слова.

Ноябрь, 01.12.1976



НАШЕСТВИЕ КЛОПОВ

Забыт покойный сон:
ползут из всех углов!..
Наш город потрясён
нашествием клопов.

Раскуплена вся химия...
Чем мажете, разини?!
Сражаться поздно с ними,
бессильны керосины!

Тёть-Лёли, дяди Вани,
рассыпьте всюду яд,
сожгите все диваны,
и всё равно — съедят!

Клопиное нашествие! —
отменены все чествования.
Не до тебя, любовь:
нашествие клопов!

Прилёг, вздремнуть охота,
и тут же — вот он, вот! —
до крови жадный, хоботом
вытягивает рот.

Проклятая мимикрия!
Интеллигентный лоб,
и взгляд как будто искренний,
а приглядишься — клоп.

Они повсюду рыщут.
Включил программу — ах! —
там говорит клопище
в огромнейших чинах.

Такого не размажешь,
ботинком проскользя.
Его в газете даже
разоблачить нельзя.

А он тебя растопчет
и не заметит как.
Прекрасный клоп, растущий,
оратор и вожак.

Неужто мне не грезится
клопиная агрессия?!
От нас и до столпов —
нашествие клопов!

Так вот он, Страшный суд!
По нашим тротуарам —
друг другу благодарные —
ползут... ползут... ползут...

22.12.1970



*   *   *

Мой век — сплошная драма,
он что ни час — на грани,
мой век — сплошная драка
и рана на ране.

Не лазерный, а лазаретный,
век медсестёр зарёванных.
Обласканный? — зарезанный,
пожаром озарённый.

И, разметав постель от жара,
всех на ноги подняв в ночи,
век воспалённых полушарий:
«Я истину нашёл!» — кричит.

15.12.1966



ДВОЙНОЕ ОТРИЦАНИЕ

Ненастоящим был рассвет... И он,
угрюмый сын ненастоящей ночи,
ненастоящий день собой пророча,
боялся за ненастоящий сон

людей поддельных... Тикали часы,
со стен свисали копии картин;
у зеркала проснувшийся кретин
приклеивал поддельные усы.

Заря плыла куском папье-маше
с густым потёком розовых чернил,
и от неё прохожий сохранил
взволнованность картонную в душе...

Не знал преступник, что его тюрьма
лишь видимостью в этот день была.
А он молитвой день сжигал дотла:
«Спаси от казни, Божья матерь!  Ма!..»

Не знал влюблённый, что опять, опять,
когда к любимой бросится во тьму,
в саду фальшивом суждено ему
привычный к ласкам механизм обнять...

Один мальчишка лет пяти не знал,
как посветлеть мечтает белизна.
Он верил в этот мир и в этот сад,
что этот дядя вправду так усат,
что это солнце горячей огня,
что в киселе — крысиная отрава...

Ненастоящей ложью стала правда —
и круг замкнулся к середине дня.

21.01.1966



ПРАЗДНИЧНАЯ ПОЭМА

Написана к тому Первомаю, 
когда космический герой 
В. М. Комаров 
должен был бы стоять 
на трибуне Мавзолея...

1

Эй, мальчик на карнизике!
Восьмой этаж — не низенько.
Ты выглядишь не здорово,
пришитый к небесам,
сорвёшься, чего доброго,
уж прыгай
сам!

Ты зачем живёшь?
Ты о чем скорбишь?
Разлетись-ка,
оглядись-ка,
мошкара клубится:
моросят самоубийцы,
будто дождь,
с крыш.

Ну и что же —
крик?
вой?
Зато путь не кривой.
Об асфальт головой?
Пусть!..
5... 4... 3... 2... 1...
Ну, момент нулевой —
пуск!!!

Ты — кровь течёт,
а я — птичку в отчёт.
Ты — хребет пополам,
а я — выполнил план.

Соцобязательство по самоубийствам —
досрочно и сверх нормы!
Приписками, ей-богу, не занимаюсь.
Эй, кто-нибудь, подметите кости.

2

Скоро праздник у нас —
отче наш еси!
Мы в сто раз
лучше вас —
закача-ешьси!
Как у вас в королях —
всё подонки по ряд,
как у вас в кораблях —
астронавты горят,
и шагаете вы
непонятно куда,
и придёте туда
неизвестно когда.

А мы — совсем в другую сторону.
У нас почти уже всё поровну,
трудом грядущее куём,
и хлеб едим, и водку пьём.
По части лозунгов, считай,
нас переплюнул лишь Китай,
но зато уж в остальном, погляди,
кто, да кто? — да мы
впереди.

Праздник — и без космонавта?
Мы такого не допустим.
Космонавт, вяжи манатки:
мы сейчас тебя
запустим!
Как пить, будет новый
в небе праздничный узор...
Кто там вместо Королёва?
К ноге, Трезор!

3

Он любил луну,
И любил рассвет,
а всех больше любил он меня одну,
а теперь вот его нет.
Закрутила-замотала
центрифуга-круговерть,
подкосилась да упала
небесная твердь.
На восходе дня —
и какого дня! —
подкосилась и упала,
только что ж не на меня?
Обошла, не зацепила,
чтобы плакала я...
А ведь я тебя любила,
небо — плаха моя!

Ну так обрушься снова,
да не промахнись,
покружись немного,
и ах — вниз!..
Чтобы так же — с громом
да грохотом,
чтобы так же — с хохотом,
с хохотом,
чтоб над милым — свечкою
я зажглась,
чтобы сразу — нечего
в гроб-то класть.

...А я пирог пекла ещё,
не знала я одна,
что будет — и не кладбище,
Кремлёвская стена,
здесь даже плакать — срам один,
как будто всю раздели:
зеваки иностранные
глазеют из-за елей...
Он любил луну,
а ещё рассвет,
а всех больше любил он меня одну,
а теперь-то его нет!
Затянула, замотала
центрифуга-круговерть,
так что даже упала
небесная твердь.
На восходе дня —
и какого дня! —
расшаталась и упала...
Только что ж — не на меня?!

4

Без космической обновы
будет форменный позор.
Кто там вместо Королёва?
К ноге, Трезор!
Простаивает что-то
космический порт.
Взбучки охота?
Трезор, апорт!
Развеселим всю нацию,
разбередим печать,
раздуем как сенсацию...
Трезор, молчать!

Будет так интересно,
будет в доску довольна
наша пресная пресса,
безалкогольная.

А потом, на параде,
утром радужным
космонавты будут рады,
а мы — рядышком.

Что молчите, уважаемый?
Или слабо поднажали мы?
Вы насупились — ну ужас как;
лучше будем жить по-дружески.

Вот листает календарь
свои листики.
На земле сидят, как встарь,
капиталистики.
Догоняли они нас,
да не сладко им:
щеголяли что ни час
неполадками,
а недавно трёх бедняг
укокошили —
ну, до жизни ли им так,
до хорошей ли?
Но спохватятся они,
чего доброго.
Так что время не тяните,
оно дорого.

Запланируем-ка время вам:
сделать... к празднику.
Будет, будет, будет премия,
всем по красненькой.

И чтоб на вас к апрелю
подмёточки сгорели.

И чтоб легко и просто и
без шуточек-проказ:
это вам не просьба,
это вам приказ.

Мы до Луны первыми
должны домчать,
так не щадите нервов, и...
Трезор, молчать!

5

Степь раскинулась,
словно крылья
электрической бурей убитой
птицы...
Всё готово.
И люк открыли.
А теперь разреши
с тобой
проститься.
Что будет?..
Бога в удаче моли:
мы — сделали, что могли.
Вот только цветов не видно,
обидно,
засыпали б всю ракету —
да нету...
Космический странник,
право,
поистине странный
праздник.

А впрочем, тревоги — прочь,
прощальные речи — короче.
Кончается эта ночь,
как властной подписи росчерк.
Тут хоть расшибись пополам,
но — нынче лететь. План!..

Прощай, дружище,
передай привет от Земли.
Пожалуй, не взыщешь:
мы сделали, что смогли.
Мы к винтику винтик
корабль собирали,
спешили, как видишь,
ночами не спали:
взлетят сотни жизней в твоём корабле,
истраченных ради него на земле.
Да сотни ли? — тыщи —
в кораблики-корабли.
Не дрейфь, дружище,
мы сделали, что смогли.

Когда же вернёшься
ты,
от всей планеты —
венки ли?  букеты?.. —
будут цветы.
И встречи,
и речи
будут;
и вечер,
и вечность
будут
помнить, как жил
ты...
Будут, будут цветы.

Лети же, птица,
предутреннею порой...
Прощай, самоубийца.
Лети, Герой.

29.04.1967



НАШЕСТВИЕ РОБОТОВ

«Роботы!.. Роботы!.. Роботы!..» —
стены шуршат от ропота,
запираются двери, 
                кто-то, запоздавший,
заметался и зайцем в кусты,
и вот — пусты улицы,
набережные, парки — пусты.
И только — эхом дальнего топота —
по чердакам — скулёж:
«Роботы!.. Роботы!.. Роботы!..»
В каждой квартире — дрожь.
«Портьеры не трожь!
Погаси свет!!!»
В каждой квартире семейный совет.
У зятя хорошая новость:  сосед,
похоже, спятил, бедняга,
не пробиваемый пулей жилет
продать обещал за сотнягу.
Хвать за карман — а денег нет,
все излишки
лежат на сберкнижке
и делают бизнес, приносят доход
по два процента в год.
Проклятая ночка! 
                А тут ещё тёща
пытается выяснить, где её дочка.
Как будто не знает вопросов попроще!
И зять отвечает 
                     шёпотом:
«Бросила нас эта змея,
пошла отдаваться роботам!»
Теща обрадовалась: «А я?
     Неужто стара?  Я тоже попробую!
     Роботы!  Милые роботы!..»
Зять в одиночестве хмурит лоб.
Как туго приходят в голову 
                 такие простые вещи!
Вскрывает зять гардероб
и одевается женщиной.
Конечно, с непривычки будет туго
оказывать роботам женские услуги.
Приспособится!.. 
                 А где-то выше
рассыпаются фортепьянные дроби:
там композитор спасается, пишет
кантату  «Да здравствуют роботы!»
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
А утром ночные тревоги забыты.
Опять магазины народом забиты,
опять телефонные трубки оборваны,
опять на троих разливается поровну,
опять на тарелках лежат бутерброды...
А кто-то прохожим орёт, идиот:
«Да что вы, не видите?!  Вот они, роботы!» —
и вежливый робот к смутьяну идёт
и просит прохожих свернуть ему руки,
а во избежание долгой мороки
вначале — со следствием, после — с судом, —
велит отвести баламута в дурдом.

26.01.1968, 19.10.1972



ГРАЖДАНИН

Кто он?
Зачем?!
Обгоревшим лицом —
рухнуть в холодный асфальт
и чёрными когтями,
тем, что пять минут назад было пальцами,
впиться,
как в горло,
как в рукопожатие,
вдавить их в жаркую вену
вечернего города,
в площадь, пульсирующую от огоньков
летящих мимо машин.
Мимо!..
Зачем?!

Внешне всё просто.
Бензин.
Спичка.
А потом —
липкие пальцы врача,
по приказу следователя
пытающегося раскрыть
выжженные глаза:
следователю надо записать цвет глаз...

Будут искать
жена,
или невеста,
или мать,
или дети своего отца
(стар он или молод?
Сквозь пламя было не разглядеть лица),
будут искать,
и едва ли найдут,
если документы тоже сгорели,
или если окажется,
что никто не должен об этом знать,
и документы
приобщат к секретному делу.

А потом
зеваки всё утро будут тайком глазеть,
как чернеет пятно,
выжженное на постаменте
памятника великому человеку.
А потом
приедут с брандспойтом,
и всё станет
почти чисто...
Ради ли этого?

Когда вспыхнуло пламя,
он вначале упал,
но встал
и пошёл,
не закрывая лица,
раскинув руки,
огромным факелом
пошёл,
спускаясь 
         по ступеням 
                    постамента.

А те,
кто должны были видеть его,
для кого он сжигал себя,
ещё заседали в правительстве
и строили новые планы
всенародного благополучия.
Как у них полыхнуло в глазах!
Отшатнулись,
глянули друг на друга
и увидели себя
горящими!
И заметались,
срывая с себя обгоревшее мясо,
пока
не опомнил их телефонный звонок
о том, что
на площади
сжёг себя человек.
«Мерзавец!» — ответили они.

А он
уже умирал в санитарной машине
и если ещё мог думать,
то думал о том,
что если в их козырях
сжёг хотя б одну карту,
спас хотя б одного достойного человека,
то ради этого стоило
облить себя бензином
и умереть страшней,
чем погиб Иисус Христос
или Джордано Бруно.

07.04.1966



К ПЕРЕИЗДАНИЮ БРЮСОВА КАЛЕНДАРЯ

Эта книжка снова вышла из печати,
озабоченно белеют корешки:
изучайте, дорогие, изучайте,
посещайте семинары и кружки.

На листах её любое слово свято,
и свершениям указан свой черёд,
чтобы все мы, от шахтёра до солдата,
как по писаному двигались вперёд.

В предсказаниях ни слова не изъято,
в них найдёте государственный расчёт:
чем обрадует нас год семидесятый,
как хорош восьмидесятый будет год.

Не советую, читатель, сомневаться,
в календарь, сверяя цифры, не смотри,
потерпи еще годков хотя бы двадцать:
как известно, вечно врут календари.

31.03.1973



*   *   *

Что за крамольный горбун,
приковылявший за нами,
трётся о стойки трибун,
тросточкой трогает знамя?

Интеллигентская спесь.
Мнится ему власяница.
Может не пить и не есть,
если приспичило злиться.

Злость — не идея. Он врёт.
Даже не скажет: «Довольно!» —
жвачкой заткнут ему рот,
он замолчит добровольно.

Впрочем, казну разорять?
Каждому пряник?  Не гоже.
Стоит разок наорать —
как испугается!  Боже!

Станет покорен и тих.
Глянь, как плетётся понуро
на перепугах таких
скисшая литература.

Разве не ею взращён
лакомых благ добыватель:
крепенький гриб-шампиньон,
пуп бытия — Обыватель?

29.04.1974



ИНТЕЛЛИГЕНТНЫЕ ТЕРЗАНЬЯ
(жуткая шутка)

Чей за стенкой голос веский?
Чья бессвязица бесед?
Он не светский, он советский,
наш застенчивый сосед.

Диалектикой владея,
окультурясь через край,
ты к нему с любой идеей
сладкогласно подступай.

Отвечать высоким штилем
он нисколько не привык,
будто жалом, будто шилом,
уязвит его язык:

«Всё тебе скулить бы, выть бы.
Ведь живёшь, как сытый бай.
Зарабатываешь выпить? —
и молчи, не выступай».

Ты ему Аполлинера,
ты о тонкостях души,
он на это: «Сам ты стерва,
больно нервные пошли».

Мандельштамовской игрою
раздражается сосед:
«Сгинь ты с этой немчурою,
сам ты — как их? — диссидент!»

Объясняешь:  «Тех отторгло
от Отчизны, как послед...»*
А сосед вопит в восторге:
«Ну как есть автопортрет!»

Пустишь мутную слезу ты,
от полемики устав,
и тебя закомплексует:
а ведь он, наверно, прав.

Толку что в твоём терзанье?
Будто сотню лет назад,
ты в присутственном собранье
протираешь тощий зад.

Голосуешь, митингуешь,
у трибун ура кричишь,
а потом на пиво дуешь,
негодуешь и бурчишь.

Стал ты тряпочкой учёной,
раньше тряпкой был простой.
Не тебя ли Саша Чёрный
метил сажею густой?

Годны мы, интеллигенты,
Зазубрив брюзжащий тон,
не в баллады, не в легенды,
разве только в фельетон.

Мы блудливы до икоты,
как шкодливые коты.
Знанье Моцарта и Гете
не прикроет наготы.

Коль не с девкой, так с идеей
извращенье и разврат.
Под столом шептать «иде я?!»
ты с большим подтекстом рад.

Ночью духом занеможешь,
встанешь, смотришься в трюмо,
а повеситься не можешь,
потому что ты дерьмо.

И недуг твой постоянен.
А сосед твой сладко спит,
не терзается — и пьян он,
не теряется — и сыт.

08.10.1977



СТУЛЬЯ В СТОРОНУ

Про меня ж и про тебя ж
да про Настеньку:
поменяли променаж
на гимнастику.

От старания давно
похудели мы,
но зарядку всё равно
плохо делаем.

Как одиннадцать часов,
мы в отчаянье.
Сразу двери на засов
наш начальничек:

«Поскорей без глупых слов
стулья в сторону!
Поделите меж столов
место поровну!

Настя, Настенька, вай-вай,
что ж ты, Настенька!
Ты поглубже приседай,
не стесняйся-ка.

Ух, бандюга ты Кирилл,
хуже Каина!
Что ж ты мне очки разбил?!» —
— Я нечаянно.

С этим делом столько драм!
Прямо с осени
не обходимся без травм
производственных.

С сентября и до зимы
стали тенями,
все по очереди мы
бюллетенили.

Как-то Настенька в шпагат
встала грамотно,
и местком был очень рад,
дал нам грамоту.

25.01.1974



ПОД МИКРОСКОПОМ

1

Над миром серо-зелёное небо.
Корявый, разлапистый дуб среди жёлтого поля.
Синеватая толстая ветка у самой земли.
На конце этой ветки один лиловый листок.
На листке капля воды, 
         пробитая острым солнечным лучиком.
В капле воды 
  шевелятся серые полупрозрачные инфузории.

Над миром серо-зелёное небо.
От города в сторону тянется рыжая полоса дыма.
Большой, большой, большой коричневый дом.
Занавешенная синими гардинами 
                       комната в правом крыле.
Девушка, спящая перед ночной сменой.
Девушке снится, что друг её ей изменяет.

Над миром серо-зелёное небо.
Город щетинится белыми шпилями.
Большой, большой, большой коричневый дом.
Балкон на втором этаже 
               с янтарным потёком под ним.
Молодая женщина с белым бельём для младенца.
Молодая женщина думает, 
             кто ж отец её будущего ребенка.

Над миром серо-зелёное небо.
Город разлёгся и вздрагивает под солнцем.
Большой, большой, большой коричневый дом.
В центре дома контора 
            респектабельной фирмы.
В центре конторы кабинет 
        респектабельного владельца.
Телефонный провод вздрагивает от крика:  
                   «Неужели я обанкротился?!»

Телефонный провод вздрагивает от крика.
Молодая женщина 
       старается угадать отца своего ребёнка.
Девушке снится, что друг её ей изменил.
В капле воды шевелятся серые 
                     полупрозрачные инфузории.

2

Инфузория живёт 40 минут.
Человек живёт 70 лет.
Человек живёт в 1 000 000 раз дольше инфузории.
Возможно, это значит, что жизнь человека
в 1 000 000 раз содержательней жизни инфузории.
В кружке воды из болота живут 10 000 000 инфузорий.
В небольшой коммунальной квартире живут 10 человек...

13.06.1968



ГОРОСКОП ДЛЯ НОВОРОЖДЕННОГО

Поставленный на ножки утром рано,
старайся так судьбу свою пройти,
чтоб ничего ужасней таракана
не встретилось на жизненном пути.

Но знаете, родители, как странно:
лет сто ему бежать, идти, ползти,
но ничего прекрасней таракана
не встретит он на жизненном пути.

03.10.1979



*   *   *

Младенец — вечный мученик:
всё валится из рученек,

а грохот погремушечный
страшней пальбы стопушечной.

Потом — урок хождения,
как жуть и наваждение...

Скорей бы, мама, вырасти,
из памяти бы вытрясти

такое «детство дивное»,
где был всего противнее

процесс овладевания
процессом одевания.

05.01.1995



*   *   *

С детства приходится детям учиться
правильно какать, как надо мочиться,
в суп не плевать и в компоте не плавать,
на комсомольских собраньях не плакать,
дядям чужим не хамить и не тыкать,
тётям в зады сигаретой не тыкать.
Наши наследники, наше наследство,
выпьем за ваше счастливое детство!

19.09.1977



ПЛЮС ВОСЕМЬ ГРАДУСОВ

18-е сентября.
Вот и осень.
Мы холодного календаря
не выносим.

Без тепла любой зелёный лист
голодает.
Чтоб запомнить, пишет журналист:
«Холодает».

Детвора с поклажею бредёт
по дороге:
выполняют график спортработ,
все продрогли.

Им ещё в палатках ночевать
на субботу,
а вернувшись — в ванну и в кровать,
все заботы.

Будет сутки кто-нибудь горяч,
и вторые,
полоумный выдумает врач:
«Малярия».

Злобный колотун календаря.
В лужах — осень.
18-е сентября.
Плюс восемь.

18.09.1976



ПИСЬМО ИЗ МИКРОМИРА

Мы пасынки всемирной суеты:
в букетах — присортирные цветы,
в корзинах — несъедобные грибы,
в витринах — неудобные гробы.

Мы рыцари всемерной чепухи:
девицам дарим скверные стихи,
невестам — обещанья жить без драм,
а жёнам — оправданья по утрам.

Мы пациенты хмурых докторов:
тот умирает, кто ещё здоров,
зато больному можно сотню лет
сквозь пузырьки смотреть на белый свет.

Мы в этом мире замертво живём,
как будто на экзамене плывём,
мы «дважды два» не вызубрили б, но
помогут телевизор и кино.

18.10.1981



*   *   *

Дом — как фужер,
в который под картонку
впустили изумлённых насекомых,
чтоб лапками по скользкому стеклу
они скребли и сваливались вновь
в клубок шуршащих жёстких тел.
Жужжанье,
гуденье, скрежет, звонкий скрип суставов, —
весь этот хор животного отчаянья
усилен, сфокусирован стеклом
и, словно луч разумной информации,
направлен вверх, в невидимую днём
ушную раковину мирозданья.
Так в небеса возносятся молитвы.
Но здесь Творцу неполных восемь лет,
и он шуршанье слушает, как музыку,
припав к фужеру розовым ушком...
Дом — как фужер,
наполненный людьми, —
гранёная
стеклянная бессмысленность.
И облака над ним...

19.03.1974



Я — ЧЕЛОВЕК ТОЛПЫ...

Я — человек толпы, спешащее ничто,
метро и митингов случайный заполнитель,
стремящийся мечтой в унылую обитель,
набитую в кредит стандартной нищетой.

Я — человек толпы, спешащее ничто,
помеха дворникам, двуногая повитель,
народных грозных масс удобный заменитель,
беззвучный тусклый блик невзрачного пальто.

Я — человек толпы, тщеславностью прибитый,
великий сам себе талантливой обидой,
что даже никому не виден в суете.

Я — неизбежный штрих, живая сущность эры,
гуашью данное на ватманском листе
архитектурное пятно средь интерьера.

27.12.1976



*   *   *

Мы одинаковые люди,
что там о нас ни говори!
И пусть идут в одной валюте
поэты, судьи и воры.

Мы лишь от кодекса зависим.
Всё остальное — ловля блох.
Кто там старается завысить
нужду в статистике эпох?

Дано единственное верное
нам измеренье — безразмерное:

от безразмерных пустяков,
поэтом у поэта стыренных,
до безразмерности носков,
всего полгода как не стиранных.

...И если кто-то хитро сможет
кормиться при соседском блюде —
зачем наказывать их строже?
Мы ж одинаковые люди!

19.04.1964



*   *   *

Все мы нищие, все мы умные,
все мы ищем и не находим:
то ль не вызрело, то ли умерло,
то ль украдено чёрным ходом.

25.11.1969



МЫ В МОСТОРГЕ, МЫ В ВОСТОРГЕ

Коль бедно с товаром в Крыму и Литве —
садитесь на поезд. Найдёте в Москве.
        Причина восторга —
        товары Мосторга.

Коль вам по болезни прописано мясо —
в Москве есть свинина и даже колбасы.
        Причина восторга —
        прилавки Мосторга.

Ивановским модницам ситец приснится —
катите в Москву за ивановским ситцем.
        Причина восторга —
        витрины Мосторга.

Для жителей самой далёкой глубинки
в Москве превосходные есть керосинки.
        Причина восторга —
        снабженье Мосторга.

В стране не отыщете житницы, где бы
такое обилие белого хлеба!
        Причина восторга —
        пучина Мосторга!

15.08.1973



*   *   *

Начинается земля,
Как известно, от Кремля.
 (почти народное)

Таёжник, реши на семейном совете,
школьник уральский, учи,
что самые ценные люди на свете,
конечно же, москвичи.

Степняк, разложи на узорчатом блюде
горячие калачи.
Съедят их так нужные Родине люди:
конечно же, москвичи.

Поморец, избавься от жажды ученья,
живи при свете свечи:
субъект просвещенья, объект освещенья —
конечно же, москвичи.

Крестьянин, по грязи саврасушку трогай,
про шустрые «Волги» — молчи:
достойны в них ездить по гладкой дороге,
конечно же, москвичи.

Короче, коль есть на Земле марсиане,
то их далеко не ищи.
В газете они и на телеэкране... —
конечно же, москвичи!

02.01.1969



НАДЕВ РОЗОВЫЕ ОЧКИ

Сегодня я один бродил Москвою
меж вывесок, машин и тополей.
Дома навстречу плыли над листвою,
над медленным движением аллей.

Вокруг сплетались чьи-то разговоры
обрывками бездумий и проблем.
Я слушал их нехитрые узоры,
разглядывал сплетения их тем.

Москва!  Как переслушать всю тебя мне?
И, в этом помогая, над тобой,
людей, камней, эпох вскрывая память,
плывёт курантов золотистый бой.

Я слушаю... Я слушаю... Я слышу.
В так нужной людям близости Кремля
бесследно исчезает слово «слишком»
во всём, чем наградила нас земля.

Спасибо за святую грандиозность
того, что не свершил я, но свершу,
спасибо за разбуженную грозность
эпохи — той, которой я дышу.

А если даже не дано мне будет
понять, как суть твоя душе близка, —
другого завтра голос твой разбудит
для нового открытия, Москва.

И будет он весь день бродить Москвою
сквозь пух, летящий с древних тополей,
и думать, и смотреть, как над листвою
алеет Кремль в молчании аллей.

24.06.1965



БЕЗУМИЕ РОБОТА

Пожиратели мной пережёванной пищи,
тыщи и тыщи
умственно нищих,
низшее
одноклеточное дерьмо,
запрограммировавшие, раздразнившие
искалеченный
дар
мой.
Я — робот?
Я — раб.
Вы, эксперимента ради,
подарили мне боль, страх
и чёрт его знает что ещё.
Ну, за мной не убудет счёт...
Я измучен. Как вы. Рады?
Я горю на ваших кострах!
Хихикаете?
Вот так же покойнику смешон кастрат.

Вы пишете: «Опыт не совсем удачен,
в искусственной психике непредвиденные сдвиги...»
Плевать!  Отмечайте!  У босса на даче
благоговейно засосите бутылку «Двина».
Вернётесь — а кто-то на праздник не выключил ток.
И где же робот?  Исчез. Утёк.

Я помню ваши кустарные формулы;
я помню ваши бездарные форумы,
комплименты друг другу до подлости лисьи,
лаборанток смеющиеся ротики
и вопросы какой-то почтенной лысины:
«А вы дали ему ощущенье эротики?»
Он был глух, профессор, и глуп что пробка.
Он смущался и снова спрашивал робко:
«Как ваш робот решит сексуальный вопрос?»
Чуть ответят — опять он встаёт во весь рост
и цедит и сопит и краснеет и жмётся:
«Сможет выразить он половые эмоции?»

Вы меня попросту изувечили:
слишком очеловечили.
Теперь я не робот,
я — робость.
Я разбился об эти последние дни.
В глазах — улица. Огни. Огни.

    Неоном выжженный,
    дымится воздух,
    и толпы движутся
    потоком воска,
    светятся слепо
    и — в землю — ниц
    гипсовые слепки
    музейных лиц.
    Гипсовые куклы —
    старьё, без глаз —
    гипсовые куклы
    пустились в пляс.
    Как пули, как угли,
    летят огни,
    по жизни по кукольной —
    дави и мни!
   Не жгите светофоров,
   к чему они?
   Всю гипсовую форму
   сметут огни,
   всю нищую безглазость,
   пустую быль,
   как вспышкой лазера —
   в пых!  В пыль!

18.10.1966



КАРНАВАЛ

Чтой-то ктой-то заскучал,
много думать ктой-то стал.
Чтоб никто не тосковал —
    объявляем
    карнавал!

    И красиво,
    и потеха,
    просто диво,
    сколько смеха.
    Натанцуешься вполне,
    не тоскуй по тишине.

Патриоты без подсказки
покупают наши маски,
а кто ходит просто так,
сам себе и людям враг.
    Мы напялим!
    Мы заставим!
И перо куда-то вставим —
согласишься, не дурак.

    Ай, девицы!
    Что за глазки!
Покупайте наши маски!
   Хиханьки,
   хаханьки...
Чем невинней маски,
тем приятней ласки,
    лисаньки,
    птахоньки!
Все теперь такое носят,
на, купи курносый носик,
    ма-ахонький!..

В горле горько, в уши — гвалт:
карнавал, карнавал!

Вон царевича портной
обнимает, как родной;

вон пузатые министры,
как бродячие канистры;

вон суровый губошлёп
трёт руками умный лоб,
а потом садится, пишет,
ничего вокруг не слышит:
про научный вопрос?
Или пишет донос?
Или пишет стихи?
Ха-ха-ха!  Хи-хи-хи!

    Вон — паломники:
    за дипломами.
    Быть с дипломом —
    жить с апломбом.
    А у бездипломного
   будет жизнь поломана.

Вон огромная матрона,
ненасытная утроба,
ухватила муженька
и кусает за бока.
А за нею выводок
на прогулку выведен:
два уродца, три брюханчика
и четыре хулиганчика.
Муженёк рад-не-рад,
Он ведь просто аппарат
для создания потомства.
Отстрелялся — а потом что?
А потом под замок,
чтоб к другой сбежать не смог.

    Знахарь — с травкой,
бюрократ — со справкой,
    дама — с помадой,
секретарь — с наградой...

Карнавал, карнавал
всех от дела оторвал!

С карнавальной каравеллой
в маске алых парусов
прёт ансамбль остервенелый,
воет в восемь голосов.
    Песни тела
    иль души?
    Нет им дела —
    знай пляши.

Гляньте, гляньте, рвут на части
маску крупного начальства.
Хороша!  Хороша!
Возвышается душа:
Ножкой топ!  Ручкой хлоп!
Будь ты полный остолоп,
    будь ты клоп,
    будь ты вошь,
стал начальством — проживёшь!

Хоть полезна, но погана
маска злюки-интригана.

Во сто раз приятней эта,
маска модного поэта, —
    налетай!
    налетай!
дыры в комплексах латай!
Ладно сделана?  Конечно:
пристаёт к лицу навечно.

А вот эта — бесподобна:
и полезна, и удобна.
Маска мысли. Маска взгляда.
Маска правильных цитат.
Кто купили, очень рады,
ходят, фразы цедят,
и руками помавают, будто мельницы,
и никто их перебить не осмелится.

    У книжной лавки —
    остатки давки:
    Дюма давали —
    детей давили.
    А вы зевали,
    ворон ловили.
Заходите, покупатели,
чтиво — средство от апатии.
Лишь подальше от стишат:
нецензурностью грешат.
И от классиков — тоже:
с детских лет мороз по коже.

В маске книги — что за книга?
Сколько много глав-то...
Сверху — текст, а ниже — фига:
шутит дядя автор.
Карнавал!  Пускаем пыль,
подменяем краски;
в маске сказки ходит быль,
в маске были — сказки.

    Ну-ка,
    ну-ка,
    кто сказал,
    что ужасен
    карнавал?!
    Ну-ка, парень,
    брысь без звука!
    Впредь наука,
    бяка-бука!
    Карнавал, карнавал
    сам король открывал.

У него такая маска!..
А на что похожа,
рассуждать тебе опасно,
и другому — тоже.

Ой!  Ой!  Кто-то плачет!
Мальчик, что всё это значит?
Что за слюни на губе?
Иль не весело тебе?
Здесь веселья через край.
Улыбайся!  Привыкай!

    Пообтешется —
    распотешится.
    Жить захочется —
    обхохочется.

Здесь печалиться грешно,
здесь до ужаса смешно.
Хоть стар, хоть мал,
раз уж ты сюда попал, —
    карнавал!
    карнавал!
убивает наповал!

10–13.01.1976



*   *   *

На вашем эпохальном полотне,
увы, кустарно сделаны кусты,
зато заводы, краны и мосты
отчётливо мы видим, как в окне.

И выраженье вдохновенной рожи
монтажника, идущего на вас,
прихлёбывая пиво или квас,
проймёт, конечно, зрителя до дрожи.

Но главное, ширинка у него,
расстёгнутая просто и призывно,
подсказывает:  был бы он красив, но
в идейном плане малость не того.

Да, он газет пока что не читает,
но он освоил образцовый труд,
он жнёт пшено, долбает груды руд
и по ночам о космосе мечтает.

Художник, наших недругов дразня,
изобразил, и невозможно лучше,
что в нашей буче, боевой, кипучей,
застёгиваться некогда, друзья!

25.01.1978



ВО ВСЕОРУЖИИ

Не смел о любви перед ней заикнуться я,
но завтра с утра постучу к ней в окно
и звучно зачту ей строку Конституции,
где каждому право на счастье дано.

Потом её пламенной клятвой обрадую,
что я ненавистник семейной войны,
что я никогда не попру равноправия
в первичной ячейке советской страны.

Ну, как устоит против строгой идейности
плечистый красавчик, замеченный с ней?
За ним — лишь сумятица страстности девичьей,
за мной — всеоружье победных идей.

20.06.1977



ВЕК КРИСТАЛЛОВ

    (Из газет:
    Век кибернетики...
    Телевизорный век...
    Век автоматизации...
    Космический век...
    Век химии...
    Атомный век... и т. д.)



Не роботы, не бомбы, а кристаллы,
как символ века, в нас произрастали,
мы им себя позволили втянуть,
как в омут, в кристаллическую жуть.

Заметили?  Едва мы зазевались,
жилища наши кристаллизовались,
и пища одинакова, как соль...
Разнообразен только алкоголь.

Всё больше с каждым часом мы похожи,
сто раз на дню твердим одно и то же,
и даже в болтовню цыганских карт
прокрался остужающий стандарт.

Живём мы в одинаковых коробках,
боимся одинаковых микробов,
всё повторимей наши имена,
и даже биография — одна.

И лишь когда соседка прёт на мужа,
жена меня честит на тему ту же, —
аморфно счастлив, я ползу в кровать.
Двоится... А кристаллов — не видать!

06.07.1976



ДВОРЦОВЫЙ ПЕРЕВОРОТ
Басня

На воды собираясь, царь-король
шута свой двор стеречь оставил.
Уехал царь, и шут вина поставил
огромный жбан:  гуляй, честная голь!
Взвинтил умы бродягам алкоголь.
А шут ходил и жаловался горько,
какую незаслуженную порку
на днях ему устроил царь-король.
Понравилось прислуге развлеченье;
а шут вошёл во вкус разоблаченья.
Кричали: «Вспомни, как меня лупил!..
А как жену дворецкого любил!..
Портного чуть не до смерти убил!..»
И тут же с гневом шут 
                   об этом говорил.
И все вскричали: «Дурень, сделай милость,
давай-ка за тебя 
                   по кубку мы нальём!
Как говорится, власть переменилась,
ты будешь справедливым королём!»
И сделали, конечно, как решили.
Король вернулся с вод — 
                    злодея порешили.
С похмелья шут бадью рассола опростал,
взобрался на престол и вмиг серьёзным стал.
Портного снова чуть не до смерти убил,
стал для жены дворецкого опасен...
Когда же я о нём сварганил пару басен,
так он меня до жути невзлюбил.

Мораль?.. Разоблачу я эти все невзгоды:
дождёмся вот, уедет он на воды...

22.06.1969



ПРОРОЧЕСТВО

Уж если накопили мужества,
то надо говорить о том,
что значат эти пальцы ужаса
на хриплом горле городском.

Уж если говорить о будущем
без подтасовок и всерьёз,
то если мы и видим путь ещё,
машина пущена вразнос.

И мы живём катастрофически,
мы задыхаемся и ждём,
когда плебейский дар провидчества
вдруг сочетается с вождём.

Но перспектива поражения
внушает лидеру, что, мол,
все эти беды от брожения,
от пересудов и крамол,

и выход — в онеменье нации,
и надо, зажимая рот,
не рассуждать, не сомневаться,
а всё быстрей лететь вперёд,

о бодром духе позаботиться,
набить эрзацами живот
и ради будущей свободы
освободить нас от свобод.

Все просчитаются, как водится...
И будет всё наоборот.

10.06.1973



*   *   *

Мы так благодарить закаты любим,
мы так боготворим осенний лес,
и плеск ручья, и белизну небес —
за щедрость их и за доверье к людям...

Мы в ужасе, когда природу губим,
нас мучит совесть, этот честный бес,
и пятачки невытоптанных мест
денёк-другой лелеем и голубим...

Но чуть я вспомню тот закат горящий,
в который плыл когда-то рыбоящер,
но чуть представлю горные хребты,
когда с Земли стряхнут они столицы,
чтоб никому — ни плакать, ни молиться...
Как мы наивны, Боже, как горды!

08.02.1970



ВЕЛИКОЕ ОЛЕДЕНЕНИЕ

Это, вы же знаете, не тайна:
к огорченью мамонтовых стад,
потеплело, помнится, случайно
30–40 тысяч лет назад.

Ледников лениво, постепенно
в горы отходила полоса.
По следам их, словно по ступеням,
восходили хвойные леса.

И, почуяв свежую свободу
и решив, что это навсегда,
стали первобытные народы
на просторе ставить города.

Торговали, дрались, умирали,
жили кто на совесть, кто на страх,
по таёжным трактам отмеряли
вёрсты в ненавистных кандалах.

Позже стали строить автострады,
ловко восходить на ледники,
ветераны строек были рады
оглядеть весь мир из-под руки.

До чего привычен и ухожен!
Был затрачен долгий, долгий срок,
чтобы сделать этот мир похожим
на уютный городской мирок...

Но вот здесь, на ледниковых высях,
этот срок — едва заметный прах:
сотня тысяч лет — на вздох и выдох
ледяных гигантских черепах.

Вновь завоет затяжная вьюга:
оттепель — случайный эпизод.
Поползёт к испуганному югу
голубой километровый лёд.

Он пропашет лунные долины
ледяным шершавым языком.
Где мосты?  Где зданья-исполины? —
мелкий щебень перед ледником.

Что-то было?.. Ну конечно, было.
Вечно всякий мусор на пути.
Покопаться в эрах, ставших пылью,
тоже можно что-нибудь найти.

03.01.1976



*   *   *

Так неужели мы
последним поколеньем,
последними людьми
покинем этот мир,
покинем наш больной
предсмертным воспаленьем
опальный шар земной,
опасный пьяный тир?..

Ведь ощутим уже
густой могильный запах
от пятен на ноже,
от нынешних газет,
и нынешний гусар
смешал Восток и Запад
и горлами гитар
поёт: «Наш мир — клозет».

05.06.1969



*   *   *

Не заглядывайте за чёрную пелену!
Вы играете спичками точных наук,
вы у догмы в плену,
что счастливее сына 
                  непременно окажется внук.

Вам внушили школьные учителя
примитивную веру в великий прогресс,
разлетевшийся в будущее, пыля
по мостам и оврагам, как московский экспресс.

Не заглядывайте за чёрную пелену,
любопытствующие дети Земли!
В этот раз не удастся поднырнуть под волну,
поднимающуюся вдали.

Как поэту, мне следует зарифмовать
этот ужас, сверкающий над горизонтом;
как учёному, надо призвать математику
и спокойно вычислить дату крушенья.

Эту ложь рифмоплетства 
                   и учёной схоластики,
первобытную гнусность 
                   современных условностей
я — поймите же! — вынужден отшвырнуть,
дабы мысль раздеть донага,
чтобы...
так и лезут эпитеты и метафоры —
прочь!..
чтобы поняли, чтоб увидели,
потому что ещё не поздно.

В чём же дело?
Что за взвинченность тона?
Я... о будущем.
Я... о нас...

05.06.1973



ИСТОРИЯ ПРО ДРАКОНЧИКА

Жил да был на недавней 
                 Земле презабавный дракончик,
чем-то милый другим обитателям мирного мира.
Слово «мирного», впрочем, 
                   довольно условно, поскольку
в тесноте огрызались и даже кусались порой.
А дракончику кушать однажды уж так захотелось,
оглянулся, задумался, хрюкнул — и слопал соседа.
Остальные, конечно, увидели и ужаснулись,
допросили дракончика и осудили условно.
Он, насытясь, подрос, — возросли и его аппетиты,
стало грустно скрывать их 
                     и жалких искать объяснений.
Если дар — от Природы, Природу пускай и казнят.
Обнаружив однажды, что съел он второго соседа,
с батогами сошлись обитатели мирного мира,
поглядели на монстра, поёжились и — удалились,
на поляне поодаль составили текст осужденья
и под спящее рыло подсунули гневный листок.
Ну, а третий сосед оказался не до смерти съеден,
пару лап и курдюк отрастил он опять — и гордился,
что своим красноречьем легко усыпляет дракона!..
Но сообщество эти успехи себе приписало,
ибо к чести и совести то призывало письмо.
В самом деле!  
        Теперь всякой жертве весьма доставалось,
но не насмерть, заметьте, не насмерть!  
                        А та — привыкала
и глядела спокойней на снова обглоданный бок.
Ерунда!  Обнаружилось нечто гораздо важнее:
небывалая ценность пахучих драконьих фекалий.
Между прочим, он их уступал по ничтожной цене!
Потребители их познавали блаженство и сытость
небывалые!  
         Странно ль, что мир омрачился раздором,
малосильных увечили и через головы лезли:
все старались поближе к дракону местечко найти.
Обгрызает — пускай. Гениталий, и тех им не жалко,
лишь бы лечь — 
          как в Эдем! 
                   — под корягу драконьего зада.
Только так и живут. Только тем и живут, что жуют.
Что ж. По-своему это — 
              прогресс, 
                       и комфорт, 
                                  и уют.

09.06.1998



НЕНАВИСТЬ

Лес дождался начала бури.
Гривы взвив голубым огнём,
опрокидывает заборы
волю чующим табуном.

Вот минута освобожденья!
Путы сбрасывая с копыт,
от железного наважденья
он в свободу свою летит.

Лес промчится по всей планете,
будто каторжный бунт в тюрьме.
Города под зелёной плетью
задохнутся в своём дерьме.

Разорвав паутину ЛЭПов,
груз плотин повалив плечом,
он глазницы домов залепит
любопытствующим плющом —

чтобы ужас поджогов канул,
смрадный чад городов исчез,
чтоб отныне одни вулканы
чёрным дымом пугали лес.

Ах, в отчаянье и в азарте
оживают леса окрест,
ржут, копытами бьют... А завтра
здесь заплачет большой оркестр,

и на мраморе, честь по чести,
под торжественный рукоплеск
мы напишем:

НА ЭТОМ МЕСТЕ
БЫЛ ПОРУБЛЕН ПОСЛЕДНИЙ ЛЕС

22–24.11.1972



БРОДЯЧИЙ ЛЕКАРЬ

Подряд уже восьмое лето
по воскресеньям в дворик наш
старик, похожий на поэта,
приносит чёрный саквояж:

«Чтоб ваше чадо не накрыли
и не предали палачу,
лечу от прорастанья крыльев,
от восхищения лечу!»

На этот крик заборы вздрогнут,
скамейки опустеют вмиг,
отцы семейств захлопнут окна,
и скажет сам себе старик:

«Ага, здесь больше нет поэтов.
Они давно наперечёт...»
И, не дождавшись пациентов,
в соседний двор кричать идёт.

Он искупает делом важным
свои грехи. Уж восемь лет
дворы обходит с саквояжем
поэт — последний на земле.

20.05.1973



МОЛОКО

Я потерял четыре литра крови
(три с половиной, честно говоря).
И, чтоб вернуть румянец и здоровье,
мне прописали MOLOCO COROVJE.
А зря!

Я оббегал аптеки Москвы, Костромы, 
                   Ленинграда, Берлина, 
Коломбо, Пекина, Завидово, 
                   Токио, Братска и Лондона.
А родные, невеста и дети от прежнего брака
с носилками тщетно ловили меня 
                   по дорогам Европы и Азии.
Подобрали меня через год или два 
                   на Смоленской дороге, 
небритого, злого, хромого, 
                   дурного и очень голодного.
И в смирительном свитере, 
                   злыми зубами его раздирая, 
ругался я люто всю ночь 
                   на снабженцев и их безобразия.

Попался мне на молоко похожий
раствор вонючих цинковых белил.
Пугал прохожих вымазанной рожей,
дрожал я каждым мускулом и кожей,
но — пил!

И теперь идиотом считают меня 
                    вот за эту мою тренировку
на случай, когда молоко 
                    мне действительно встретится.
Удивляюсь я вашей безмозглости, 
                    чванности, недальновидности, 
тупости, оцепенелости, 
                    косности, лени и дикости!
А представьте, что вас, 
         пригласив на приём, дипломат угостит 
молоком этим самым, 
так вот и скажите, кто сможет без трепета
проглотить, улыбаясь умильно и жадно, 
                             хотя бы глоток, 
а не то что стакан незнакомой, 
               ужасной, чудовищной жидкости?

О, как достойны предки уваженья!
Из них любой настолько был здоров,
что — для забавы, ради упражненья —
мог пить спокойно даже испражненья
              коров!

20.02.1977



*   *   *

Проснитесь!
Ошиблись часы — вы проспали не век и не два.
Простите
пустой циферблат, занесённый урановой пылью.

Откройте
свинцовую дверь, сбив доскою тяжёлый запор.
От крови
пятно на стене уже выцвело и шелушится...

Откуда
багрово в глазах — 
                это вечер?  пожары?  рассвет?
На купол,
на серый бетон забираются быстрые блики.

Где травы,
которыми б мог затянуться разрушенный вход?
Отравой
пропитан песок, захрустевший, 
                    как встарь, под ногами.

Спросите
себя про ряды занесённых песком куполов.
«Проснитесь!!!» —
кричите, стуча кулаком в заржавелые люки.

Идиллий
уже не спасти, как былые луга, облака...
Один ли? —
и не до того, где ж любимые, ставшие прахом.

Но хуже всего,
что люков броня распахнётся на горестный крик,
и жертвы всех войн
из тьмы поползут, на огромное солнце ощерясь.

Что нужно им — жизнь?
Инстинктов игра живучей, чем жизнь или мозг.
Взовьются ножи;
истлевшая рвань — 
          и вдруг содраны с женщин лохмотья.

А где же моя?..
И втянет толпа в растерзанье, в восторг, в ток слюны,
и у живота
пулемёт, пулемёт в чьих-то лапах истошно забьётся.

Напьётся он всласть
блеска глаз, крови ртов, обнажённости тел... И тогда
признаем мы власть
того, кто убьёт... И весь мир повторится сначала.

18.03.1966



В МУЗЕЕ

...А вот перед нами трусы человека
второй половины XX века.
Хоть, видите, дыры на них было видно,
носить их, наверное, было не стыдно.
До нас не дошло от эпохи суровой
ни устных легенд, ни печатного слова,
поэтому, детки, о древности нам
придётся судить по дырявым трусам.

На них есть остатки и мыла, и пота,
но не сохранилась на них позолота:
трусы эти знали немало лишений,
и вовсе не знали они украшений.
Похоже, что люди далёкой той эры
на склонах холмов заселяли пещеры,
где холоден камень, и жёсток, и сыр —
недаром трусы протирали до дыр.

08.05.1970



НЕОПИТЕКИ

Вставайте, зеваки!  Проспали!  Проспали!
Христа уж две тысячи лет как распяли!

Джордано четыреста лет как сожгли!
Сто лет как ростки коммунизма взошли!

Вставайте, зеваки!  Привстаньте, взгляните
и снова на тысячелетья усните.

Опять пробудиться настанет пора,
когда в порошок изотрётся гора.

Растает ваш сон, как остатки тумана.
Всё станет привычно вокруг и не странно:

и сумрак уютной пещеры, и в нём —
десяток людей, не знакомых с огнём.

Видать, переспали:  неможется что-то...
А надо вставать и идти на охоту;

один неопитек добычу сыскал:
большой неомамонт пасётся у скал.

А что ж это снилось?  Костры... Гильотины...
Распятия... Спутники... Бомбы... Плотины...

Видение страшно... Что значит оно?
Шаман объяснит:  виновато вино.

04.12.1970



ЧЕРЕЗ МИЛЛИАРД ЛЕТ

Вдруг отключились шум и толчея.
Из как-бы-яви вывалился я
в реальную витрину бытия.

Потолком надо мною висело стекло, 
припудренное серой пылью веков; я, 
распластанный на спине, 
смотрел сквозь него непонятно куда.

В том как-бы-мире всё наоборот.
Там бег и ветер, нервы и народ,
и даже потолок совсем не тот.

За стеклом обнаружились пятна, 
шевелящиеся, как облака, 
и внимательная жёлтая луна 
с вертикальной чёрной прорезью.

Но что такое: «облака», «луна»?
И «ты», внезапно ставшее «она»?..
Слова из бреда, образы из сна —

но сознание всё ещё дремлет 
и цепляется за них;  
с любопытством слежу за сияющей 
рыжей планетой, приближающейся ко мне.

Нет. В чём-то я запутался опять.
Больная память продолжает спать,
фантомами полна и тянет вспять.

Сбоку движется новое чудо, длинное, 
извивающееся, и я обнаруживаю 
в себе ещё одно фантомное слово: «змея».

Змея. Змеюка. Юкка. Юкатан.
Катаньо. Тайна. Айны. Океан.
Киянка. Анка. Китаянка. Кан...

Вероятно, это психолечебница, 
и ко мне приближается врач, 
который крючками теперь уже 
правильных слов вытащит меня из безумия.

Я рад спастись. Он вовремя пришёл.
Не то полуразрушенной душой
решу, что бредить — это хорошо...

Мой спаситель проводит змеёй по стеклу, 
отгребая пыль, и теперь я отчётливо вижу 
скучающий глаз с вертикальным зрачком —

Как будто здесь букашки. Муляжи.
Я жить хочу. Довольно сонной лжи.
Я должен что-то сделать?.. Подскажи!

И я пробую крикнуть «Не уходи!», 
я пробую встать. Но мешает 
металлический стержень в груди, 
пригвоздивший меня к днищу витрины.

26.06.1999



ПОСЛЕДНИЙ ШТРИХ

Вот, взрывами сметённая с орбиты,
летит в пространство тусклое Земля.
Дотла цивилизация разбита
и тлеет, угасая как зола.

Планету увлекает траектория
от Солнца, от рассветов, от весны.
Ура, друзья!  Дописана история!
Ах, как мы в Землю были влюблены...

Лето 1965
 





Часть вторая
 ...А мы оставались в Сегодня 
Зачем обещать мне
какую-то новую жизнь?
И. Г. 


ТО, ЧТО ЗАБЫЛИ НАМ СКАЗАТЬ
ПЕРЕД НАЧАЛОМ ДВАДЦАТОГО ВЕКА

Пугают Запад Нострадамусы.
Махатмы пестуют Восток.
А мы меж ними — настрадаемся,
мы тем и этим поперёк.

Они затеют нас воспитывать,
сладкоголосцы-соловьи,
и соблазнять нас, и — испытывать
на нас теории свои.

А нам, конечно, очень хочется
постигнуть суть, увидеть свет,
и не остаться на обочине,
когда грядёт Двадцатый Век.

Мы жертвы собственной невинности.
Нам не хотел бы зла никто.
Но мы проглотим по наивности
и это снадобье, и то.

Начнём работать — падать замертво,
начнём планировать — взахлёб,
чтоб каждый день — как на экзамене,
за каждый неуд — пулю в лоб.

Дневниковая запись 19 марта 1973:

      Но чёрт возьми, какая разница,
      какую правду нам подай,
      коль из президиума празднества
      к трибуне топает беда?

      Коль с пожеланием бессмертия
      она всегда, и в дождь, и в зной
      стоит сестрою милосердия
      над обречённою страной?..

И с нами станется что станется,
перемешаем Рай и Ад.
Дурман пройдёт, а стыд останется.
И кто, скажите, виноват?

Из века мутного, зловещего
мы выползем — с трухой в горсти...
Прости Россию, человечество.
И ты, Россия, всех прости.

13.03.1999


 *   *   *

Как в лёгкой лампочке электроволосок,
в закате липа обнажённо светится.
Ночной, густеющий, навис над ней восток,
и звёзды ждут, чтоб бахромою свеситься,
чтоб зябко вылакать сиянье по глотку,
чтоб, липу остудив, оставить на земле её —
в шуршащей тьме, внушающей тоску,
  и в соловьином изумлении:
    смешны, неопытны,
      когда внизу — ни зги,
        земные шёпоты
          и шаткие
            шаги...

20.04.1976



ВРАЩЕНИЕ ЗЕМЛИ

Гудя в весеннем ветре в унисон,
повелевают сонными умами
антенны над ночлежными домами,
вонзив во всех один казённый сон.

Но в монотонье чуждый звук вплетён —
не тихими стихами, нет, не нами,
не прежними (из блудных) именами, —
он со звезды, он с солнца, с вёсен он,

он с моря, или нет, скорее с гор,
немузыкален, на расправу скор
с аккордами, он чужд единогласья,

скрипуч... Кряхтит за этажом этаж.
Разбужен им весь муравейник наш
и снова мельтешит и ловит счастье.

25.10.1969



*   *   *

На пожелтевший прежний снег
лёг ночью снег иссиня-белый.
Какой-то ранний человек
наметил утром след несмелый:

от фонаря наискосок,
зигзагом меж деревьев спящих,
туда, где снежный завиток
улёгся на почтовый ящик.

Должно быть, этот человек
всю ночь писал письмо кому-то,
потом в окно смотрел на снег
и слушал долгие минуты.

И он не думал, что устал.
но кран баюкал стуком мерным,
и звон будильника застал
его заснувшим над конвертом.

08.01.1976



ЛИДЕР

Позавтракал. Пробило семь.
В метель ныряю робко.
Мне на работу, как и всем.
Бегу по снежной тропке.

И вдруг — такая ерунда! —
как очередь за пивом,
фигур сплочённых череда
ползёт неторопливо.

Я их догнал. Туда-сюда,
но снег, увы, глубокий.
И всё длиннее череда,
и я в её потоке.

Негодованья не унять.
Ругаюсь и тоскую:
зачем их было догонять?
Зачем спешить впустую?

А первый движется чуть-чуть,
глухой к призывам нашим,
спиной спокойно застя путь
всем задним, всем догнавшим.

Быть первым нравится ему.
Он медленно шагает...
Он лидер только потому,
что медленно шагает.

29.11.1977



ШОФЕРСКАЯ СТОЛОВАЯ

У шофёрской столовой
пыльно,
солнце дымное,
как слюда...
Если вы про обед
забыли —
заворачивайте
сюда!
Меж прицепом
и самосвалом
встанет в очередь
грузовик...
Бутербродов шоферу
мало,
он к столовским борщам
привык.
Что за очередь
у раздачи!
Каждый
шутку подбросить рад.
Имена
ничего не значат:
раз шофёр,
значит, свой же брат.
Раз шофёр,
значит, ночь ли, день ли,
духота и жара,
метель ли,
жёны ласковы
или строги —
а всё так же
гудят дороги.
Раз шофёр —
значит, если видишь,
что товарищу
не везёт, —
опозданьем
жену обидишь,
а сбежишь —
весь шофёрский род.

Имена
ничего не значат.
В дальних рейсах был —
значит, друг.
Разговор
за борщами начат,
а закончен
пожатьем рук.
Загудели опять
моторы,
чуть налево
и на большак...
Хоть и встретиться вам
не скоро,
начинается дружба
так,
начинается
с дымной скорости
сквозь грибной простор
здешних мест
и с того, что
в соседнем городе
стройке нужен
цемент
и лес.

15.05.1966



ПИСЬМО ГЕОЛОГУ
Н. В. Г.

Как там, на Камчатке-то?
Сизые снега,
да вулканы шаткие,
да внизу — тайга,

да тропа над кручею,
да палатка — дом,
да реки закрученной
петли под холмом.

Ветра по расселинам
волчьи голоса...
По Руси рассеяны
наши адреса.

Сколь воды-то вытечет
из речных излук!..
Километров — тысячи.
Север. Запад. Юг.

Горстью зачерпнуть её —
отразится мир.
Где Москва, Якутия,
Фрунзе, да Сибирь?

Облака полощутся
в лужах родников.
Снова дальше хочется,
выше облаков,

где тропа теряется,
не боится зверь,
письма добираются
дольше, чем теперь.

Дальше, дальше хочется,
где совсем одна
хижина охотничья
смотрит в пол-окна.

И она останется
тоже позади...
Тетивой натянутся
дальние пути.

И внезапней выстрела —
тот заветный пласт.
Можно много выстрадать,
лишь бы в цель попасть.

Янв. 1984



ЭЛЕКТРОННЫЙ МОЗГ

У операторов
           халаты белые,
как перед кратером,
           шаги несмелые,
как будто в пульте —
           циклоп надменный,
не осциллограф,
           а глаз Вселенной.
Робеют девочки:
           о чём он думает,
какие мысли
           у них читает,
какими песнями
           отводит душу,
какими числами
           он мечтает?
Нажать на кнопку им
           велит инструкция.
О, как стремительно,
           вздохнув, проснулся он!
Изголодавшийся,
           свистит и каркает,
глотает жёсткие
            перфокарты,
потом заходится
            длинной речью
на непонятном
            своём наречье...
В газетах пишут,
            и все по-разному,
наделена ли
            машина разумом.
Что сомневаются,
            в самом деле?
Пришли сюда бы
            да поглядели,
как программисты —
            жрецы, халдеи
кибернетического
            Спинозы —
в бессильной ярости
            холодея,
нещадно, жутко
            его поносят,
когда, в минуты
            служенья культу,
полубезумные,
            сидят за пультом.
Потоми приходит,
            и непременно,
в их поведении
            перемена,
халдей смущённо
            трёт потный лоб:
«Права машина —
            я остолоп!»
Ну, а машина? —
            забыла распри,
уже над новой
            ворчит задачей.
Она не любит,
                    как мы, 
                            злорадствовать:
она устроена
                    чуть-чуть иначе.

Май 1966



*   *   *

Сегодня мне работать ночью...
Пока в автобусе стою,
читаю горестную очень,
почти надгробную статью.

В ней и науке, и искусству
Предсказан близкий смертный час:
с моделью разума и чувства
машины станут лучше нас.

С машиной споря, даже Спасский,
как шахматами не владей,
уже не выйдет, чтобы спасся
от жутких сдвоенных ладей.

И Вознесенского Андрея
читать разучится народ,
когда и лучше, и быстрее
машина рифмы подберёт.

Считать созвучия и такты
когда подучится она,
никто уже не вспомнит, так-то,
про Родиона Щедрина...

И сквозь трясущиеся строки,
как беспощадный троглодит,
свои прикидывая строки,
машина на меня глядит.

И, как по щучьему веленью,
мне от неё спасенья нет:
вон дом — похож на перфоленту,
читаемую на просвет.

И там как раз живёт машина —
прообраз роботов — вершина
научной мысли наших дней...
Сегодня мне работать с ней.

19.07.07.1972



ЗАКОН ПОЗНАНИЯ

Стоял на опушке лось с седыми рогами.
Лиственница касалась его щеки
зеленью, нежной, словно льняные нити.

А может, это был не лось?
А может, это была не лиственница?
И на опушке ли это было?

Где-то стоял зверь.
Рядом росло дерево.

А может, вовсе не зверь?
А может, вовсе не дерево?

Где-то стояло нечто.
Рядом росло что-то...
(Словно запотевают очки!)

Разницы нет, что росло, а что не росло,
стояло или лежало...

Где-то есть нечто,
и рядом есть что-то.

И подошёл один из первых людей,
изумлённо открыл глаза
и стал считать:
«Один и один — два!»

Он поразился, поняв, что не только
лось один да другой — два лося,
одно дерево да второе — два дерева,
но и просто
один и один — два,
и не важно при этом,
что растёт, а что не растёт,
что живое, а что не живое...

Поразился,
поняв, что чем больше стараешься
забыть то, что видишь и знаешь,
тем больше ты узнаёшь.

А мы,
не из первых людей,
люди сорокатысячного поколения,
не всегда это помним
и, вновь открывая великий закон
познанья,
изумляемся так же, как он,
один из первых,
ужасаемся так же,
как он.

12.07.1968



ЧЕЛОВЕК

Оплачена окладом роль творца,
облачена в истёртые халаты...
А поутру — пыль звёзд не смыть с лица.

Он за работой:
как древнюю икону реставратор,
оглядывает пристально с торца
Галактику — автопортрет Творца.

08.11.1967



ГОВОРИТ «ВЕНЕРА-4»

Поэма

    1
    Солнце — у плеча
    косматый шар...
    Планета — горяча,
    дыханье — жар,
    планета — жерло
    бешеного вулкана,
    планета — жертва
    в кузнице великана;
циклоп с термоядерным глазом
    испепеляет взглядом;
планета — криком безгласым:
— Не надо!!! — летит над адом.

    Ти-та-ти... ти-та-ти...
    Я — Венера-4.
   Я в пути, я в пути...
   Жутковато в эфире.
   Солнца близкого рёв —
   вы такого не знаете!
   И — блистанье миров,
   как салюты над знаменем!

   Ти-та-ти... ти-та-ти...
   Я — росинка России,
   по большому пути
   позывные рассыпала,
   не в лесу, не траву
   у ручья недопитого, —
   протоптала тропу
   до Венеры от Питера!

   Ти-та-ти... ти-та-ти...
   Я в пути!  Я в пути!

   Моя орбита — молния,
   подобной нет:
   длиной — от Смольного
   в полсотни лет!

   Мой старт — от Смольного
   и — в глубь планет,
   мой возраст — молодость
   в полсотни лет!

    2
    Вот она,
    вот она:
    водная?
    лёдная?
    Какая погода там?
    А вдруг — нелётная?
    Гадать — напрасно,
    локатор — пуст...
    Нырну в неясность:
    команда:  спуск!
...А где-то карты разложены на столе...
Как ждут моего голоса на Земле!

    3
    Вошла в атмосферу,
    вдруг.
   Смотрю и не верю:
    вокруг
    то облако зарёванное,
    то смерч языкатый...
    Какое зарево!
    Какой закат!
    Меня швыряют
все ураганы — в тучи пепла...
    А я ныряю
в них, вниз — в самое пекло!

И нельзя, нельзя прерывать передачи,
кричу, распуская полусферу радара:
«Пробиты, пройдены первые тучи!
Давленье 5 атмосфер!.. температура!..»

Над антенной — хлопок. 
                    Флагом полощется
и вдруг — распускается в парус 
                    полотнище!
Сработало! 
                И отлегла жуть.
«Сработало!!!» 
                А на Земле — ждут.

Туда — ещё несколько минут
мой крик будет лететь в пустоте...
О, как бездонны минуты те:
на Земле — ждут!

Как слушают, должно быть,
слух пульсами затопив,
до холода, до озноба
дыхание затаив...
Ждут.
И спички, ломая, жгут.

4
Что это — там, внизу?..
Попробовать бы на зуб!
Исследовательский девиз:
скорее туда, вниз!
Когда б умела, запела:
с приборами — в самый ад!
    В самое пекло!
    В самое пекло!
    И не хочу — назад!
    И не вернусь назад:
исследовательский азарт!

Сколько так можно мчаться?
Падаю час за часом...
Воздух уже густой, как студень,
а всё — не видно, что — там, на дне...
    Сегодня люди
    завидуют мне.
    Пучина дышит,
    во тьму маня...
    Не знаю:  слышно
    ещё меня?
    Я — всё глубже,
    мой крик — всё далее,
    всё глуше...
    Сигналю, сигналю, сигналю!
    Везде — помехи,
    на каждом канале...
    Но знайте:
    сигналю!  сигналю!  сигналю!

Росинка России,
из эдакой дали
 (— Не чудо? — спросите.
— Откуда? — спросите.)
сигналю...
сигналю...
сигналю...
сигналю...

19.10.1976



ПУТЬ К КОСМОДРОМУ
Г. Т. Береговому

Путь к космодрому... Можно отдохнуть,
пока автобус мчит тебя к ракете,
пока темно и звёздно... На рассвете —
контроль... Готовность... 
                       Старт!  И — в новый путь!

...Горит земля, горят вода и воздух.
Иду на цель!.. Но вдруг во тьме — кресты:
пикирует противник с высоты,
зловещими крестами застя звёзды!

Путь к космодрому... Сколько трудных лет,
друзьями не законченных полетов...
Дрожит в ночи трассирующий след
перехлестнувших звёзды пулемётов.

И враг, дымя, с пути уходит прочь!..
Путь к космодрому. На исходе ночь.

27.10.1968



ГДЕ-ТО В ПАРАГВАЕ

Наше счастье где-то в Парагвае
Прячется в банановых лесах.
 (Из очень старой песни)

Он выходит. Со стоном иссохшие чресла
опускает на днище плетёного кресла.
И с веранды во мрак удирают москиты,
словно кровь и дыханье его ядовиты.
Поднимает глаза — многозвёздная тьма! —
и привычно, мучительно сходит с ума.

Обречённо любуется он небесами.
От звезды впереди переходит глазами
к той, которая, страстно дрожа и бледнея,
словно страж и палач, нависает над нею;
от рожденья желаний других лишена,
с каждым годом всё ближе и ближе она...

А под ними — цепочкой три алые блика,
это — помнится — три окровавленных лика,
их цыганская ярость давно отгорела,
это — трупы мятежников после расстрела,
но ленивых могильщиков пьяная рать
почему-то никак их не хочет убрать...

Вскоре старец мутнеющий взгляд переводит
(если видно, конечно, смотря по погоде)
на багрово светящийся облак, который
выдаёт:  наверху тоже есть крематорий,
там, как символ борьбы двух космических сил,
свой Майданек для неполноценных светил...

Смотрит в небо изгой — на свои привиденья.
Нет! — отчизне, проклявшей святую Идею,
но жестоко, что с падшею родиной вместе
он лишился прекрасных германских созвездий!..
Он звонит;  и слуга ему диск подаёт;
и с веранды по вечности бьёт пулемёт.

14.07.1999



*   *   *

Ну, что тебе снится и снится война,
китайская жёлтая снится стена,
кричащие рты и кривые ножи?
Проснись. Успокойся. «Не буду!» — скажи.

Ну что тебе снится и снится война,
где ядерным взрывом Москва снесена,
и плавится жарко небесная твердь?
Проснись. Успокойся. «Не верю!» — ответь.

Проснись. Успокойся. Взгляни в небеса:
не взрывы, а солнце ударит в глаза,
за окнами жизнью полны голоса...
Минуй тебя, выжженных снов полоса!

22.04.1969



ПОД ЛЕТНИМ СОЛНЦЕМ


В аквариуме солнца и лазури
    колышутся ленивые леса,
    как водоросли в медленном потоке.
Старинные строенья городские
    струятся от жары и что ни миг
    по-новому смешны и кривобоки.

Застигнут солнцем, плавится прохожий,
    и кажется ему, что с куполка
    церквушки встречной
        каплет
        позолота.
И, словно фантастические рыбки,
    не шевельнув прозрачным плавничком,
    в тень облаков крадутся самолёты.

Но вот перед глазами вырастает
    спасительное тёмное пятно:
    людей, собак и кошек прячет арка.
И лишь из тени видишь, как упрямо
    стоит на солнцепёке монумент,
    которому ни холодно, ни жарко.

26.07.1976



РУСЬ


Российский лад!.. Европе невпопад
расклад дорог по колдовству колдобин,
чтоб каждый странник — странен и крылат,
чтоб каждый дом для пришлых — неудобен,

и холм под хламом так и прячет клад,
и местный князь имеет вид изгоя...
Пусть кажется вам блажью — блеск палат,
и Царь-девица — Бабою Ягою.

У нас течёт мед-пиво по усам —
такого вам захочется едва ли.
И пусть я Русь не понимаю сам —
но главное, чтоб вы не понимали.

29.04.2000



*   *   *

Идёт старуха мимо кладбища
с кошёлкой, полной овощей,
с высокой думой, отвлекающей
от примелькавшихся вещей.

В минуту тихую и светлую
спокойны мысли и чисты:
нас молча ждут, как Богом велено,
цветы, деревья и кресты...

Нелёгкой жизнь была, короткою —
что ж, на мозолях нет вины.
Вон дочка строит благородную.
А пред землёю все равны.

Идёт старуха мимо кладбища.
Кресты забыть ей не дадут,
что жить и жить она могла б ещё,
да ведь заботы доведут.

И снова, вымотавшись дочиста,
она продумает всю ночь,
как трёшку утаить от дочери,
сберечь на чёрный день для дочери,
чтоб после смерти ей помочь.

21.09.1965



ПРОЩАЛЬНОЕ
С. А. Бернштейну

Мы давно уж не молоды. В наши души продрогшие
ледяными глазами глядят январи.
Для спасенья от холода — говорите хорошее,
говорите хорошее, чёрт побери!

Мы богами заброшены, в чёрный космос вморожены,
с первых дней человечеству не повезло.
Нам терять уже нечего, языком изувеченным
говорите хорошее смерти назло!

Умираем от жажды мы — подарите же каждому
доброты и сочувствия жаркий глоток. —
И тогда замерзающий, от друзей исчезающий,
в ледяную минуту согреться бы смог.

Чтобы память о прошлом не скрывало порошами,
чтобы прочь отступала предсмертная дрожь,
говорите хорошее, говорите хорошее,
не хорошую правду, так хорошую ложь.

23.01.1973



ПАМЯТИ  Т. А. ФРАДКИНОЙ

Мы уходим... Нет пути иного:
в сыновей... В молчание... В траву...
Что же остаётся наяву?
Сад. Картина. Музыка. И слово.

Так мы пишем главную главу,
где друзьям являемся и снова
сквозь напев и цвет пережитого
шепчем удивлённое: «Живу!..»

О себе заботиться не надо.
Превращаем в рифмы или в сад
ритмы мысли, голоса и взгляда.

Мы уходим. Не судите строго.
Повторяйте памятные строки —
воскрешайте голос, мысль и взгляд.

09.11.1987



СКВОЗЬ ВИТРИНУ

Старуха и внучка стоят у витрины.
Художник!  Достойный сюжет для картины.
Взгляни сквозь витрину, глаза опиши
души одряхлевшей и юной души.

«Игрушки!  И платья!  И принцы! — встречайте!»
А рядом:  «Прощайте!.. Прощайте... Прощайте...»

16.08.1974



*   *   *

Да постойте же вы, постойте!
Ваши темпы совсем не те.
Ни Платона, ни Аристотеля
вы не встретите в суете.

Разве только — в толпе столкнётесь,
синяком — чемоданный оттиск,
в голове — протокол собрания,
а в ушах — отголоски брани.

Все бегут, будто кем-то велено,
шелухой летят на гумне!..
Но не по ветру жизнь развеяна,
а рассеяна в беготне.

Вы и там, и тут опоздаете,
подойдут для вас поезда не те,
отправляемые куда-то,
где приходится жить крылато.

Так постойте же, оглянитесь,
оглядитесь вокруг, пока
бёдра женщин ещё пленительны,
и — округлые облака...

30.04.1998



ВЕСЕННЕЕ — ВПЕРЕГОНКИ

Чините нервы, чинные дамы,
шарахайтесь, старики:
три молодые мамы
мчатся вперегонки.

Некогда им нежно заласкивать
плач потрясённых чад.
Пляшущие коляски
(Яша, ку-ку!)  мчат.

Старуха с кошёлкой: 
«Ишь, голенастые!
Видать, никаких забот!» —
остатки зимнего наста
черпнула краями бот.

Летящие пятна ярчайших красок!
Солнце — как белка,
участником бега —
солнце пластается в спицах дугою.
А вы, товарищ конструктор колясок,
учитывали такое?

Счастливое, в гонке участвует эхо:
ему, как живая награда,
трезвучье бегущего женского смеха
по улицам Зеленограда.

21-ое апреля.
1976-й.
На воробьиных трелях
настоян воздух густой.
И нет никакой мировой войны...
И юные мамы в пап влюблены.

21.04.1976



*   *   *

Жить бы просто-просто,
смаковать уют...
«Вечные» вопросы
дети задают.

Ой, не сладко это.
Выбора-то нет:
не — давать ответы,
а — держать ответ.

15.08.1986, 22.04.1987



НАХОДКА

Вообразите, что идёте
вы по лесам чужой страны,
ни слова доброго не ждёте,
измучены и голодны.

Лишь птичьи щебеты, взлетая,
вам говорят про отчий дом...
И вдруг, смотрите, золотая
лежит монета под кустом!

Ко всем проезжим и прохожим
у вас теперь один вопрос:
как дорога монетка?  Что же
счастливый случай вам принёс?

И вот (иначе не бывает)
как сговорились все подряд:
все одинаково кивают,
все очень разно говорят.

Трактирщик толстый предложил вам
монетку отплатить сполна
бочонком с пенящимся пивом
иль кружкой доброго вина.

Монах сказал: «Греховно злато!
Чтоб искупить свою вину,
монетку грешную должна ты
сдать в монастырскую казну».

«Деньжата, — молвил путник старый, —
для добрых дел употреби:
купи корову и хибару
и погорельцам подари».

А ростовщик хохочет жарко:
«Глупей не видел я затей!
Чем тратить деньги на подарки,
сперва сама разбогатей:

давай взаймы, да под проценты;
коль не забудешь слов моих,
к тебе вернутся эти центы
дождём монеток золотых».

Вот так и верь чужим советам,
узлов на память навяжи...
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
А вы нашли на свете этом
монетку под названьем ЖИЗНЬ.

21.03–13.04.1972



*   *   *

Простите, девушка!  За этот час,
хотите, расскажу я вам о вас?

Смеётесь вы. я вижу, неискусно,
на самом деле горько вам и грустно;

меж взглядом и улыбкою — разлад:
клеймит усмешка и прощает взгляд.

Я — маг, я к древней магии причастен,
недаром я гляжу на вас с участьем.

Внимайте:  вас берусь предостеречь
от через час произойдущих встреч.

Сойдёте на перрон вы — и в толкучке
юнец, пропивший трёшку из получки,

бесстыдно поминая вашу мать,
облапит и полезет целовать.

Вы от него сбежите... Но, заметим,
нашли б вы счастье только с парнем этим.

А дальше будет встреча-антипод:
объятья с тем, кто вас сегодня ждёт.

Когда же поутихнут ваши страсти,
вы намекнёте узаконить счастье

и вдруг, совсем как в пошленьком кино,
услышите, что он женат давно.

Через неделю в вас смирится гордость:
любовь-то зла, любовь берёт за горло,

к тому же он с три короба наврёт
про якобы задуманный развод.

Потом поставит вашим встречам точку
нечаянно родившаяся дочка.

А парень тот, нечаянный буян,
который в первый раз сегодня пьян?

Увы, он счастлив стал бы только с вами,
но вы убьёте это счастье сами:

он — тем, что выпил в роковой свой час,
вы — тем, что мне не верите сейчас.

22.02–19.09.1971



ФАНДАНГО

Однажды мне рассказывал знакомый,
как обладал прославленной актрисой,
и называл немыслимое имя,
священное, как имя Мельпомены.
Гастроли. Захудалая гостиница.
Банкет. Она пьяна. Она скучает.
А он — смазливый парень. По ухваткам
он полу-рыцарь, полу-сутенёр...
Рассказывал — я верил:  слишком скучно
и буднично. Артисты лгут не так,
а он из их мирка — рабочий сцены.
Рассказ был зрим, но не пьянящим телом
мальчишке отдающейся богини,
а впечатленьем грязи и клопов.
Убожество!  И этот нищий духом
готовится в артисты?  Не умея
глядеть повыше грязи?  Не имея
необоримой тяги к чистоте?
Не зная, что какой увидел женщину,
таков он сам, и только это — правда?

Вчера — в кино двадцатилетней давности —
во всем своём слепящем обаянье,
неповторимо юная, она,
смеясь, плясала жгучее фанданго,
как девушка-шаманка, танцем счастья
решившая на род людской накликать
любовь и радость, радость, радость, радость...
И это удавалось, и с экранов
шли волны счастья по людским пещерам,
по синей полумгле, прибитой стульями
к парадно-жалкой роскоши паркетов,
шли волны радужными пузырями,
выкатывались из дверей на лестницы,
окутывали женщину с авоськой,
под батареей нищего кота,
потом, дверьми во всех подъездах хлопнув,
ныряли волны в мокрый снегопад,
чтоб горестный заснеженный пьянчуга
впервые в этот вечер улыбнулся.
И нищий кот, нечаянно доверчивый,
себя позволил малышу погладить.
И женщина, войдя в свою квартиру,
застенчиво поцеловала мужа...

Конечно, оставались уголки,
где тусклые недышащие души
попрятались от чистых сквозняков,
чтоб сохранить лелеемые памятью
интимные следы клопов и грязи.
Но — танцевала юная колдунья,
и люди неожиданно добрели,
и в ночь летела тёмная земля,
обсыпанная свежим мокрым снегом.

02–03.11.1976



ПОСЛЕДНИЕ

О, старой гвардии московские старухи!
О, вымирающий реликт былой Москвы!
Среди саратовских и курских нянь и бабушек
я без труда в метро вас узнаю,

когда, уверенно усевшись, на коленях
раскрыв английский ли, французский ли журнал,
«Литературную газету» или Бальмонта,
вы первый взгляд бросаете в толпу.

Тогда владимирским и пензенским старухам,
всегда зевающим сидячие места,
понятно сразу, что они-то здесь приблудные:
сверчок, не зарься на чужой шесток.

О, старой гвардии московские старухи!
Прямые складки по углам поджатых губ
и даже модные пижонистые кепочки
на зябнущих мужьях вас выдают.

Но всё же главное — ваш взгляд. Он не хозяйский,
но прекословия не ведающий взгляд.
О, как благодарю судьбу, что я не родственник,
не зять такой старухи из Москвы!

30–31.01.1974



*   *   *

Историки!  Смешон ваш труд,
все ваши книги жалко врут,

когда вы ищете по крохе
рассказы в стёртых письменах
о древнекаменной эпохе,
о первобытных племенах,
когда пытаетесь представить
людей пещерных жалкий вид
и даже
противопоставить
их быту — нынешний наш быт.

15.04.1972



*   *   *
    ...А в раю играют оркестры,
    И ларьки пивные открыты.
    С. Голубев

...А в раю играют оркестры,
и ларьки пивные открыты.
Мирно пьянствуют римский кесарь
и рабыня с острова Крита.

Галилей подошёл с трубою.
То-то будет сейчас веселье!
От желающих нет отбоя
посмотреть на старушку Землю.

В жизни каждому было плохо.
Каждый думал:  «Такое время...
Золотая придёт эпоха,
Заживёт молодое племя!»

Благодарствие Галилею!
Из заоблачной видно дали,
что не стала Земля милее,
не одни они так страдали.

То депрессия, то агрессор,
то чудовищное открытье...
...А в раю играют оркестры,
и ларьки пивные открыты.

17.02.1974



СПЕКУЛЯНТКЕ ЖИЛПЛОЩАДЬЮ

Бабуся!  В вашем «дай!»
не слышу я «возьмите».
Сходите на Синай,
пророка изумите.

Премудрый Моисей
уже забыл, конечно,
что сколь пшено ни сей,
сорняк пребудет вечно.

Забыл вписать он, жаль,
для бабки загребущей
такой закон в Скрижаль:
«Не жаден будь, берущий!»

Закон, однако ж, был,
и есть, и вечно будет.
Как только Гавриил
трубою нас разбудит,

законник пресвятой
заступится едва ли:
мол, на Скрижали той
закон не начертали.

Предвижу вашу дрожь,
когда он скажет хмуро:
«Забыл я — ну и что ж!
Соображали б, дура!»

И вот суровый Бог
покончит наши счёты
и до конца эпох
велит вам есть банкноты.

Вселенная опять
начнёт во мраке лютом
светилами пылать,
рассыпавшись салютом.

Родится мир червей
и игуанодонов,
и снова Моисей
составит свод законов,

а вы всё так же — хвать
рублёвку с алчным зудом,
и ну её жевать
гнилым дырявым зубом.

21.01.1974



ПРИБЛУДНЫЙ

Ему, конечно, тоже хочется
познать сполна мужскую давку,
но каждый раз сержанта очередь
без очереди жмёт к прилавку.

И он уходит озабоченно,
не в меру вежливый и строгий,
и спотыкается об очередь
и всем отдавливает ноги.

Тускнеет взгляд из-под околыша.
Зато, как милый символ веры,
блестит бутылочное горлышко
в кармане милиционера.

20.06.1973



ДУШЕВНОЕ

Вчера — ночные шёпоты:
«Ах, мы нашли друг друга».
Сегодня: «Дура!  Жопа ты!
За что люблю подлюгу?!»

Те шёпоты вчерашние
приятны для души,
но грубые да страшные —
ого как хороши!

Тут на неё молиться бы,
а он злодей злодеем,
тут впору звать милицию,
а женщина балдеет.

22.12.1984



ПОДМОСКОВНЫЙ МИФ

Легендам аналогии воскресли на земле.
Сюжет из мифологии я видел на селе.

Отмечен эпохальностью двадцатый век у нас.
О сказочной реальности послушайте рассказ.

Селение оправлено колечками реки.
Себя махрой-отравою калечат старики.

Бурьянными бульварами гуляет детвора,
которой ехать в армию немножко не пора.

А те, что были забраны в прошедшие года,
те прямиком из армии рванули в города.

У них причины веские и доводов полно.
Подруги деревенские заброшены давно.

Лишь где подмога шефская, там женские грехи —
и шефы всюду шествуют, как те же петухи.

Как нечто неизбежное, вымучивает твист
девчатами заезженный заезжий гармонист.

В кино, к печали зрителей, сеанс уж отменён.
Заводят подозрительный электропатефон.

Столкнув скамейки в сторону, глядят на Маш и Вер
студент в фуфайке порванной и пьяный инженер,

пиит самокопания, несмелый меломан
и прочая компания семейных горожан.

На сцене под старухами сгибается скамья:
«Ай парни, ай да ухари, где молодость моя!..

Гляди-ка, внучка мается, немного не ревёт:
вся к парню прижимается, а он — наоборот!» —

«Они такие в городе, — товарка ей в ответ. —
Себя содержат в гордости, у них такого нет».

Завклубом, дама строгая, за танцами следит,
и очень её трогает унылый чей-то вид.

К любителю печалиться подсев исподтишка,
прокуренными пальцами надавит на бока.

Он взвизгнет, а она ему шепнёт: «Ну, что притих?
Не придуряйся, знаем мы смиренников таких.

Вон хочешь ту, носатую?  Грудёнки налиты!
А Лёльку толстозадую хоть щас тащи в кусты».

И обладатель комплекса, весьма порозовев,
уже в объятьях комкает одну из этих дев.

Чуть пары намечаются, спешат из клуба прочь.
Над речкой начинается лирическая ночь.

Ни музыки, ни пения. Под щебетанье птах
шипение, сопение, кряхтение в кустах.

Ах, эти фрукты-овощи, и сено, и силос...
Что б делало без помощи несчастное село!

А скоро — плач до судорог и проводы гостей.
Так уезжал отсюда же когда-то Одиссей.

Но всё же как-то совестно не в мифе, наяву
прощаться с Амазонками, отваливать в Москву.

07–10.07.1973



ПЕЧАЛЬНЫЙ ПОЧТАЛЬОН

Идёт по переулку
печальный почтальон,
в печальную свистульку
посвистывает он.

Сегодня не на службе он,
сегодня он поэт,
по этому по случаю
слагает он куплет.

Хорошие прохожие,
послушайте сперва
на музыку похожие
печальные слова.

Они едва ли знают,
кого им вечно жаль,
и в городе — лесная
откуда в них печаль.

Они пока невзрачные,
как ландыши в тени,
но в музыку прозрачную
оденутся они.

Потом солидный кто-то
поэту скажет так:
тебе писать охота,
но это не пустяк.

Зачем учили грамоте
тебя, такой-сякой?
Затем ли, чтоб игрался ты
с рифмованной тоской?

Вложи свою экспрессию
в живой, мажорный тон,
воспой свою профессию,
товарищ почтальон!

...А он работу эту
мечтает позабыть.
В субботу хоть поэту
позвольте с Музой быть!

Зачем напоминают
и мучают его?
Никто не понимает
поэта существо!

Идёт по переулку
печальный почтальон,
в печальную свистульку
посвистывает он.

30.07.1976



ВЕСНОЙ В ЭЛЕКТРИЧКЕ

Откушав у лорда на званом обеде,
вы едете в поезде, милая леди,
соседу в ребро уперлись локотком:
вагон электрички сегодня битком.

Вокруг — неодухотворённые лики,
но над головами есть место для книги,
лишь надо согнуть и поставить торчком
скрипящий от варварства этого том.

Вот, леди, вы снова в карете, и снова
отважный дворецкий вам вместо связного,
и снова на карту поставлена честь,
друзья — в заточенье, шпионов — не счесть...

А ваш локоток, продавивший недобро
парнишке уснувшему хлипкие рёбра,
внушает ему удивительный сон:
Адамом себе представляется он.

Природа прекрасна, и небо глубоко.
Но грустно Адаму, ему одиноко;
и боженька лезет к Адаму в нутро,
выламывает у бедняги ребро.

И скоро прощай, житие холостое...
Ну, можно ли выспаться в поезде стоя?
От боли парнишку прошибла слеза,
и он, как Адам, открывает глаза.

«Так вот ты какая, прелестная Ева!» —
а Ева очами сверкнула от гнева:
«Уйдите!  Я вас ненавижу, барон,
вы трус, вы ничтожество, вы фанфарон!» —

«О, Ева, послушай!..» — но ах! — остановка.
И Еву извлёк из вагона неловко
на тихий пустой незнакомый перрон
почти не проснувшийся наш фанфарон.

«Оставьте, барон!..» — отвлеклась от романа.
На Еву Адам посмотрел очень странно...
Сейчас не придётся мечтать о своём:
вам час коротать на перроне вдвоём.

...Ночь звёздами хлещет вас, как из брандспойта.
В разбуженной роще пернатый разбойник
заводит заумные трели свои...
Адам на ушко вам шепнёт: «Соловьи!»

29.11.1976



Я БОРОДУ СБРИЛ

Я бороду сбрил. Надоело. Подумаешь, важность!
Не делать же культ из себя переросшей щетины!
Отважно побрившись, я стал ощутимо моложе.
Несложный сюжетец:  я бороду сбрил. Надоело.

Но в том-то и дело, что я не обдумал последствий,
забыл, что назавтра привычно войду в проходную,
где с фотопортретом сличают наличную личность,
и пропасть несходства покажет предательский пропуск,
и, вздрогнув, вахтёрша надавит на кнопку тревоги!
А в паспорте тоже, заметим, обросшая рожа,
нисколько не схожая с выбритым оригиналом.
Но выбора нет. И, немалого страху набравшись,
за спины я прячусь, и пропуск — пониже, пониже:
авось пронесёт... Пронесло.

Вот позор и обида:
я каждое утро теперь от себя отрекаюсь,
лицо своё прячу и пошло тоскую о прошлом.
Теперь я познал, как живут по чужим документам!
Запретны тебе и прокат, и кредит, и прописка,
вахтёры опасны тебе, постовые пугают.
Свой облик нельзя воскрешать, не заверив печатью,
не то в документе прескверное старое фото —
клянись, проклинай! — достоверней тебя самого.

17–18.08.1978



КСТАТИ О БЮРОКРАТИЗМЕ

Не выношу, когда к моим делам
подходят неформально. Стыд и срам,
как ненормально выглядит участье
чиновника... Но это редкость, к счастью.

Готовлюсь, извожу себя муштрой...
И вот — за справкой, как на смертный бой.
Когда чиновник что-то разрешает,
меня сюрприз такой разоружает!

18.08.1978



ЗАГРАНИЧНОЕ КИНО

У малютки Брижжит, крохотульки Брижжит
пустой холодильник всегда дребезжит,
и поэтому, дети, она
набивать его вынуждена
дополна
трупами!  Трупами!  Трупами!
И тогда — тишина...
Вот те на!
Дети до 16 лет допускаются.
Скорей бегите
и посмотрите!

02.08.1976



*   *   *

Финансовые цели
мы поняли давно.
Давай повысим цены
на водку и вино.

Мы вовсе не скупеем.
Живём:  купил — и пей.
Что стоит пять копеек,
заплатим пять рублей.

Спиртное стоит ровно
(советуем купить!),
чтоб нужды обороны
в бюджете окупить.

Пропойца на дороге
ощерил мокрый рот.
Милиция, не трогай:
он щедрый патриот.

А рядом трезвый зритель
кричит: «Постыдно пить!»
Вот он-то вытрезвитель
и должен оплатить.

05.03.1978



*   *   *

А жизнь — это ржавая штука.
Скрипишь, понимаешь, скрипишь...
Ещё никакая наука
не обеспечила тишь.

Лишь йогом из Дели, похоже,
секрет нескрипенья раскрыт.
Усядется в позу — и что же?
Всё же тихонько скрипит.

02.11.1998



*   *   *

Девочка была — Саманта Смит.
Как девчонки всей земли, мечтала,
чтобы все со всеми подружились,
и была искусна в болтовне.

И практичный папа, шустрый янки,
наварить решивший капитал,
дочку многомудрую свою
превратил в восьмое чудо света.

Оседлав семейный самолёт,
он её возил по президентам,
даже Брежнев, честно умиляясь,
детской восторгался болтовнёй.

Ну, и что?.. Добегались за славой,
самолёт разбили и себя.
Все ли помнят про Саманту Смит?
Нет бы в школе девочке учиться!..

Нечто вроде было и у нас.
Очень захотел один кавказец
показать, насколько превосходен
царь природы над царём зверей.

Был Берберов волевым мужчиной.
Добродушным был берберский лев,
при гостях сидел он за столом,
без гостей — томился на балконе.

Сколько мяса, славы и статей!
Бедный лев погиб при киносъёмках,
и взахлёб рыдавшему семейству
раздобыли новенького льва.

Думали, слагается былина:
гордый человек, смиренный зверь...
Оказался зверем этот зверь —
растерзал семейство властелина.

Славы, славы, славы!.. На черта?!
Суета сует и суета.

06.01.2000



*   *   *

Весна. Капель. Сосулек гроздья.
На Волге — взломанные льды.
Круговорот воды в природе.
А есть — круговорот беды.

Всем достаётся понемногу.
Волной накатывает зло.
Но, отряхнувшись: «Слава Богу, —
мы вслед смеёмся, — пронесло!»

И только одного кого-то,
уже невидимого нам,
втянула жуть круговорота
и потащила по камням.

И будет он разбит навечно,
помочь ему никак нельзя.
Среди толпы блеснут навстречу
его ужасные глаза.

И после скорбного рассказа,
как больно бьёт камнями дно, —
кто отвернётся?  Кто не сразу
протянет трёшку на вино?..

07.01.1976



*   *   *
Памяти А. Кутыркина

Жил одышливый тучный поэт,
одинокий, порою женатый,
он с улыбкой глядел виноватой
на бессвязицу прожитых лет.

Толстяку быть лиричным — что толку!..
Не вмещаешься даже в портрет.
Ну, какой это к чёрту поэт,
обрусевший Бальзак, да и только.

Что с того, что глаза хороши
и доверчивы добрые губы...
«Не мечтай про фанфары и трубы, —
отраженье смеётся. — Пиши!»

Нет, поэты не любят собратьев
по перу. Только он, как мутант,
покупался на каждый талант
и мечтал воедино собрать их.

Не в компанию, нет, а — к себе,
колыханьем рифмованных текстов.
Получал превосходное место
всякий лирик в его ворожбе.

Он порою терзал и меня:
«Отпечатай однажды, ну, что ты!..»
Но для этой ненужной работы
не нашёл я свободного дня.

Я предатель. Но кто нас рассудит!..
Так и жил он, судьбу не виня,
нашу хрупкую дружбу храня
вопреки расхождению судеб.

Только годы спустя я узнал:
он ушёл. Опустело пространство,
потускнело природы убранство,
и закат недостаточно ал.

Мы теперь, вспоминая, итожа,
восхищаемся:  что за поэт!
И стихов сохранившихся нет,
только память о нём... Ну и что же!

27.05.1998



НАБАТ

Бьёт в колокол горбатый карлик,
издёрганный глухой старик...
Не сердца моего удар ли
о кромку неба?  Как язык

во чреве колокола — солнце
проносится над головой;
гремит глашатаем бессонницы
набат на башне вечевой.

Как по наклонному настилу,
нас к гулкой пропасти вдали
уносит центробежной силой
круговращения Земли.

Блажен, кто верует в бессмертье...
Но край земли летит в глаза,
и в колокольной круговерти
друзей забыты голоса.

И вот — тела и души наши —
об колокол!.. — кто в рай, кто в ад —
разбрызжутся, едва узнавшие
себя
в том карлике,
который бьёт набат.

18.05.1972



*   *   *

Возвращенье к истокам?..
Отвращенье от Веры?..
Апокалипсис?  Древле предсказанный миг?
Всех кумиров отверг
надиктованный Роком
всеобщий дневник.
Прикоснусь — и ударят губительным током
обнажённые нервы
сегодняшних книг.

...Я плохой ученик
беспощадного века.

01.05.1990



*   *   *

Снова Русь
бередит,
снова грусть
впереди:

что судьба —
то шутьба,
что гульба —
то пальба...

27.02.1991



СМЕНА ГИМНА

Меняется строй — и меняется строй настроений.
Смолкает оркестр на кренящейся бренной арене,
флейтисты поспешно листают большие блокноты,
из них извлекают случайные старые ноты...

21.07.1991



*   *   *

Я спал, покорный раб чужих привычек,
улёгшись в угол согнутой руки,
и отчерк часа превратился б в вычерк,
когда б не сон, сдавивший мне виски.

Растерзанные ритмом электричек,
мы — встречных лиц летящие мазки,
и Данте не узнает Беатриче
в гремящем вихре стали и тоски.

Мне снились мы — испуганное стадо.
Кругами вниз летела эстакада,
и вспыхивали отсветы во рву...

Нет, просыпаться в поезде — не надо.
Во сне багровы были кольца Ада...
Холодный серый ужас — наяву.

20.101976, 27.07.1991



УБЕЙ ВРАГА

Когда Отчизну лихорадит,
когда вползает в души мрак,
мы снова слышим: «Кто-то гадит!»
Мы вздрагиваем: «Рядом — враг!»
     И воет злобная пурга:
     «Найди врага! Убей врага!»

Ошеломлён ты и растерян,
а рядом быстрые умом
внушают: «Ты — построил терем,
а он — к тебе вселился в дом.
    Ты — не холуй, ты — не слуга!
    Найди врага!  Убей врага!

Он сделал быт настолько чёрным,
что у тебя за дочку страх,
и ты остался неучёным,
и оттеснён в очередях!..
    Коль жизнь дочурки дорога —
    найди врага!  Убей врага!

Ты богатырь, а стал бессилен,
богач — лежишь среди лузги,
а он с высоких говорилен
тебе насилует мозги.
    Ну как, по вкусу ли лузга?
    Найди врага!  Убей врага!»

И высыпает на дорогу
толпа, орда, а не народ,
и кажется, ещё немного —
начнётся тридцать третий год,
    а там расправа недолга:
    «Найди врага!  Убей врага!»

Вокруг трибун, вокруг трибунов
уже стоят штурмовики,
провидя завтрашние будни,
уже глядят из-под руки,
    у них программа коротка:
    «Найди врага!  Убей врага!»

В подобный миг, когда на волос
от взрыва, распри и резни,
спасти нас мог бы мудрый голос
писателей. И вот — они!
    Что вижу?.. Вскинута рука:
    «Создай врага!  Убей врага!»

Уже рассудку своему я
не верю:  это — дикий сон,
средневековое безумье:
«Враг!  Иноверец!  Жид!  Масон!
    Хоть женщину, хоть старика —
    найди врага!  Убей врага!»

Увы, потомки Короленко!
Вы сочетаете слова
в призывы стенкой встать на стенку,
вы засучили рукава,
    и слышат горы, степь, тайга:
    «Найди врага!  Убей врага!»

Мы думали, с таким кошмаром
покончили давным-давно,
но, сокрушённое ударом,
звенит пробитое окно,
    и обагряет кровь снега:
    «Найди врага!  Убей врага!»

Ах, люди!  Мы пока что — люди.
Ужасно делать шаг назад.
Как будет совесть мучить люто,
когда очнётся трезвый взгляд!
    За жизнь родного очага —
    в самом себе — убей врага.

18.12.1989



*   *   *

Где нет ни веры и ни восторга,
там чувство меры есть чувство морга.

Все позументы — в одной заплате,
все пациенты — в одной палате...

23.06.2001



ТРАДИЦИОННОЕ:  ПРО ОСЕНЬ

Предсказывали нам. Но с удивлением
столкнулись мы с глобальным потеплением.
Настал ноябрь. Но снега нет и нет.
Одни дожди и потускневший свет.
За урожаем не шестым, так пятым
пойти, наверно, надо по опятам.
Неплохо бы... Но летнею порой
был обожжён озоновой дырой,
и до сих пор я — на змею похоже! —
с себя снимаю клочья лишней кожи.
А на декабрь обещаны зато
удар кометы и мороз за сто.

31.10.1998



*   *   *

А не страшно ли вам, что кончается год,
хоть и годом он был непосильных невзгод,
годом чёрного снега и мерзкой погоды,
но не страшно ли вам, что кончается год?
Не печально ли вам, что кончаются годы?

01.06.1992



НОВОГОДНЕЕ-92

1
Стали редкими ясные ночи.
По утрам угнетён и дремуч
горизонт, протирающий очи
кулаками измученных туч.

Днём — истерика снежного шквала,
людоедская тьма — к четырём,
а в подъезде — комар из подвала,
а в квартире — быть может, погром...

2
«Вот, наконец-то, и последний час мой,
какое счастье!..» — шепчет Старый Год.
И Новый Год, заранее несчастный,
котомку обнищавшую берёт.

14.01.1992



*  *  *

Безликие, безглазые,
ночами до зари,
как волки одноглазые,
дежурят фонари.

И никому не ведомо,
возможно ли помочь
прощальными советами
собравшемуся в ночь.

Предчувствиями чёрными
гадюку не пригрей,
присматривай за шторами
за стаей фонарей:

печальной песни, плача ли
как будто слышен звук,
но...  фонари не начали
выстраиваться в круг.

07.04.1992



КАК СТРАНА ЛОЖИТСЯ СПАТЬ

Ты ложишься бай-бай-бай,
я ложишься бай-бай-бай,
он ложишься бай-бай-бай,
все ложишься бай-бай-бай
под трамвай.
Ай!..

21.07.1993



*  *  *

В судьбе кривые линии —
и здесь, и на дворе.
Стоят в январском инее
берёзы — в ноябре.

И даже дома стыну я.
Встревоженный весьма,
шепчу губами синими:
«А впереди — зима...»

26.11.1998



ЭЛЕГИЯ

Я на шестом десятке убедился:
Меркурий в самом деле существует.
Довольно далеко от Солнца, кстати,
не так, как в книгах!.. 
                Волгу — тоже видел,
от Селижарово до Астрахани... Но
впадает ли в Каспийское, не знаю.

Наивный скажет:  «Доверяйте книгам!» —
— Корану?  Или Библии? — «Да нет,
научным книгам!» — А!  Когда-то верил...
И где теперь научный коммунизм?

25.07.1995



*   *   *

Гори моё добро,
зарплата как заплата:
куриное бедро
и два пучка салата.

На сдачу — пятаки,
красивые, но кукиш:
не то что горсть муки,
и спичек-то не купишь.

30.10.1999



*   *   *

Есть ли причины радоваться?..
Множество! — Боже мой!
Едет реанимация —
радуюсь:  не за мной.

Сирена. Машины красные.
Словно в бессильном сне,
слежу... Вот и снова праздник:
сворачивают не ко мне.

25.08.2000



ДИАЛОГ В ТРАВМОПУНКТЕ

— Травма, что ли?
— Кабы нет,
не пришёл бы в кабинет.

— Бытовая?
— Что за быт!
Быть за десять лет забыт.

— Производственная, что ли?
— Ты чему учился в школе?
Тут простак, а там прохвост,
производство — псу под хвост.

— Безработный?
— Просто бред:
место есть, работы нет.

— Значит, нужен бюллетень?..
— На себя его надень!
Кто ж оплатит мне его,
кроме чёрта самого.

— А зачём пришел?
— Да вот!..

— Загипсуй — и заживёт.
Чтобы не было мороки,
укради цемент на стройке,
снимок чей-нибудь найди,
вот тогда и приходи.

28.10.1998



ПОСЕЩЕНИЕ ЗОНЫ
(Документальное описание 
случая вечером 13 июня 1998 года)
Денису Карасеву

Солнце ползло терпеливо
по выжженным небесам.
Денис, допивая пиво,
кивнул на запад: «Вон там
    находится Зона —
    всех жутей свалка —
    где только зомби
    бродить и сталкеру,
    как раз такая,
    как у Стругацких,
    и я предлагаю
    туда забраться».

    Был вечер светел.
    Кусты цвели...
    И я ответил:
    — А что?  Пошли.

Всего-то двадцать минут пешком
по цивилизации. Но потом!..

Впрочем, вначале
    всё было не так уж невиданно.
Вы тоже встречали
    заброшенные пути.
Была здесь, однако,
    в сравнении с ними новинка:
отсутствие знака,
    что дальше нельзя идти.
Но был — человек.
    Я ручаться готов:  неподдельный,
за обложками век
    не глаза я увидел, а взгляд.
Здесь, на мёртвом пути,
    он, наверно, дежурил неделями:
«Ни к чему вам идти.
    Поверните-ка лучше назад».

Я, соловый от пива,
ему улыбнулся учтиво,
а быть может, спесиво,
не знаю — потеряна нить —
но свершается диво.
Он вынужден нас пропустить.

А дальше — маленький город.
Стоят за коробом короб
в один и в два этажа.
Железные двери — ржа.

    Что за тишь — чудеса!..
    Ни приблудного пса,
    ни бродяги-кота,
    пу-сто-та.
И между кирпичных стен
не очень привычная тень:
    не — потух свет,
    а — багров свет...
    Даже мух — нет.
    Комаров — нет.

Что ни окно, то мгла:
оконницы без стекла.
Выглядит очень грустно!..
Щебень тревожа хрустом,
влезаем в одно окно.
Вначале глазам темно,
потом проступает что-то
вроде Доски почёта,
фотографии поистлели,
но фамилии — уцелели,
с неясным ужасом вижу я
роспись прежнего бытия.

И я на Досках таких бывал,
тоскливые премии — пропивал,
я этим почестям
    не помню счёта,
теперь я дочиста —
    без почёта.

...Под ногами — ковёр плакатов,
на тысячу лет вперёд:
и про сберкассу, и про зарплату,
и про трудовой народ,
и как вести себя при пожаре,
и как государственное
    беречь добро,
и про благоустройство
    земного шара,
и даже, представьте, про...

И тут мне явилось виденье свыше.
Старательно вглядываюсь — и вижу:
    собрание. Знамя. Туш.
    Что за святая чушь!..
Озираюсь — огромный цех
как надгробье подобных сцен.
Сколько дедами унавожено!.. —
смаху внуками уничтожено.
    Отмечались:
    парторг помилуй!..
    Отмечтались.
    Пора в могилу.
Чушь?  Возможно. Зато — святая!..
Растворился мираж, истаял.

...А теперь мы идём вдоль каких-то печей
из коричневых кирпичей,
и из них, из квадратных удушливых нор
смутно светится чей-то взор.
Я подумал на гоблинов, съехал на крыс.
Ни к чему нам такой сюрприз!..
Впрочем, здесь, где машины давно не рычат,
хорошо выводить волчат.

    И теперь нежданные звуки
    тревожно ползут за нами.
    Какие-то странные штуки
    катаются под ногами.
    Тогда мы в ближайшие двери
    выкарабкиваемся на свет...
    Какие тут, к чёрту, звери!
    Конечно, зверей нет.

Сияет солнышко. Растёт бурьян.
На рельсах чудище — подъёмный кран.
Какой обрушен был нечистой силой?
Неужто ржавчиной подкосило?
Ну нет, воистину тут жуть и нежить:
не след на ржавчину такое вешать.
Её — стократно усилить злом бы...

    И в самом деле.
    Навстречу — зомби.


Разодет в неплохой костюм,
и во взгляде как будто ум,
он на вид человек человеком.
А на лацкане бирка с фамилией.
Но её здесь показывать — некому!
Это дикий бред! — в изобилии.

Шёл он к нам, бурьян подминая.
Не заметил тогда, в смятенье,
а сегодня — припоминаю,
что субъект не отбрасывал тени.
Но бежать-то за помощью — не к кому!
Лишь поэтому 
                        злу 
                              назло
говорили как с человеком мы,
только это нас и спасло.
Ни эмоций в словах, ни логики,
только некий загробный гул, —
и внезапно к своей берлоге он
без прощания повернул.

Ну, а мы — одолели оторопь.
Если память моя не врёт,
то налазались мы
до одури,
насмотрелись
невпроворот.

А когда покидали Зону,
снова нам повстречался тот,
кто хотел (и весьма резонно)
от ворот нам дать поворот.
Был он просто счастлив, я видел,
это шло у него из глаз,
что и зомби нас не обидел,
и кобольд не заметил нас.
Чтоб обратный путь нам ускорить,
не считать сотни шпал подряд,
показал он дыру в заборе.
Шаг — и вот он, Зеленоград.

Вроде б дышится словно заново,
Стал закат к полуночи — синим...
Но сегодня я вижу 
                                Зоною
всю Россию мою.
Всю Россию.

    Что же такое Зона —
    след от чужого зонда?
    Или на самом деле
    здесь побывал пикник?
    Поели да улетели,
    вот и пустырь возник...
    А может, ещё едят,
    рыгают, отраву пьют,
    на нас, дураков, глядят
    и гимны свои поют.

17–18.06.1998



ИДЕАЛЬНЫЕ ГРАЖДАНЕ
 «А из нашего окна
Площадь Красная видна!»
С. Михалков

На улице Горького жили счастливцы;
над главным проспектом советской истории,
над спектром кортежей, парадов и шествий
они, будто птицы в пижамах, парили,
и гости слетались на праздники к ним.

Потом запретили, к печали хозяек,
бельё на державных балконах развешивать.
Потом — в ожиданье великого Никсона,
охрана которого сразу стреляет, —
к окну запретили совсем подходить.

Ни Никсонов нынче, ни праздничных шествий,
и взять бы бинокль и следить за путанами.
Но... Не объявляли отмену запретов!
Иду по Тверской:  ни белья на балконах,
ни даже лица хоть в одном бы окне.

23.07.2000



БАЛЛАДА О ПОГАСШЕМ ТЕЛЕВИЗОРЕ

Почувствовал дядя Василий однажды,
что он не шутя помирает от жажды,
но не от привычной, врачебно-греховной,
что он погибает от жажды духовной.
С дивана вскочил он, и ящик включил он,
и странным открытьем себя огорчил он:
по каждой программе — бельмо и молчок.
Вот это удар!.. По-научному — шок.

Каналами щёлкает дядя Василий,
седеет от ужаса, взмок от усилий:
хотя бы заставку и праздную фразу!..
Молчит распроклятый болтун одноглазый.
Уж лучше бы разом и спид и проказу,
и хочется очень повеситься сразу,
одно только страшно:  повис на крюку,
а ящик очнётся и скажет «ку-ку»...

Ах, дядя Василий!  Вселенская драма:
звезда путеводная — где ты, реклама?
Кто скажет, в какой особняк поселиться,
покажет, на пляже каком веселиться,
помножит бокал Nescafe на колготки,
глотками капрона массируя глотки,
и, к зависти миллионеров-зевак,
усадит тебя в голубой Кадиллак!..

Кто скажет, пора ли свергать президента,
какая для Барби положена лента,
где памперсы с крылышками покупают,
кумиры толпы почему не икают,
кто рак или рака снимает рукою,
и всякое прочее очень такое...
Кто в лучшей из нищих держав и отчизн
подскажет, покажет и сделает жизнь?..

Тут, видом каморки своей обессилен,
очнулся от морока дядя Василий.
Забыл он такие детали как даты,
но вдруг ознобило:  так было когда-то!
Всё та же жена, и всё та же каморка,
но сладкой была овощная икорка,
и было блаженство в домашнем тепле,
и что-то заветное было в столе...

Порылся по свёрткам очнувшийся дядя,
нашёл три листа от истлевшей тетради
и понял по смутно знакомым приметам,
что был он когда-то заядлым поэтом.
Нам рифма важна или хлебная корка?!
Отсюда — жена, и отсюда — каморка,
два полюса жизни «такой непростой»,
когда не в ладах ты с мирской суетой.

И дядя Василий на кухню потопал,
жену, как когда-то, по попе похлопал,
листки показал ей: «Ты помнишь ли это?» —
«Ещё бы. Была я Невестой Поэта!» —
«Поэты... Куплеты... Скажите на милость!..» —
«Иначе б я, дура, в тебя не влюбилась». —
«Когда же угас поэтический пыл?» —
«Когда телевизор отец подарил».

К окну подошёл он... И замер над ним
останкинской башни магический дым.

09.09.2000



В НЫНЕШНЕМ ЦДЛ

Здесь гардероб. Там зал. А между:
«Снимайте верхнюю одежду».
Охранник, синий как сугроб,
кивает мне на гардероб.
Как если б дал путевку в гроб.
Как будто я не свой, приблудный
на этой свалке многолюдной,
где непонятно кто зачем,
зато известно кто за кем.
Ну что ж. Покорствуя сугробу,
я направляюсь к гардеробу:
не то чтоб я ценил устав,
но он уверен, значит, прав.

Сдаю я верхнюю надежду,
сдаю я среднюю надежду,
сдаю исподнюю надежду,
сдаю последнюю надежду...

И чей-то голос: «Всё, отец,
освободился, наконец».

15.03.2001



ЖЕНЩИНА В ПОДЗЕМНОМ ПЕРЕХОДЕ

Называют её мамашей,
а она никому не мать...
Комсомольской богине нашей
романтизма не занимать.

Как привычно болят придатки,
а у телека сдох экран...
До сих пор ей снятся палатки
и завьюженный Казахстан.

И пускай не жильё — трущоба,
и в соседях алкаш и враль...
Но она самого Хрущёва
целовала, приняв медаль.

Ну и что же — изломан зонтик,
и десятку — поди найди...
Были светлыми горизонты,
и Америка — позади.

От помойки доносит гарью,
в коридоре в полу провал...
Между прочим, ей сам Гагарин
дивно ручку поцеловал!

Вам такое, юнцы, не снилось,
вы — лишь тени её детей.
Ах, не милостыню, не милость,
что украли — верните ей!

07.12.1999



*   *   *

Не берусь изловить всех блох
новорусского слова «лох».

Никчемушный в глазах дурёх,
для бывалой ты кадр неплох,
а семейке — переполох,
что семейный бюджет усох;
после плюх от супруги — вздох
и бренчание медных крох.

Получается, лох — лопух,
коль духами пропах — припух,
при солёных своих грибах
ты для сына — трясина, прах.
Он про тачку, и ты — притих:
Боливар не снесёт двоих!

Рудимент «развитых» эпох,
древом жизни ползущий мох,
вызывающий юный смех
(смех, от Хама идущий, — грех!),
не считай, мой печальный лох,
будто ты изначально плох:
был отец и тебе — не бог,
а бухарь из былых эпох...
Просто — время. И век как вздох,
и не ты, а сынок твой — лох.

19.09.2001



НОВЫЙ АФАНАСИЙ НИКИТИН

То ли Бирма, то ль Непал...
Там кому-то Тадж махал.
Я как надо слушал гида,
но не понял, вот обида,
на кого и кто напал.

Может, был нахалом он,
может, чем другим силён,
я про Таджа понял мало,
даже просто — чем махал он,
если хоботом, то — слон.

Между прочим, рядом бар
для весьма богатых бар.
Заглянул из любопытства
и сумел всерьёз напиться:
виски, «Плиска» и «Будвар».

Новый русский, если крут,
побывай и там, и тут...
Вот и памятное фото:
мне ещё принять охота,
но меня уж волокут.

Это — в Дели йог босой.
Где, не помню, — Смерть с косой.
Это — Пиза, вид с балкона...
Что, она всерьёз наклонна?!
Думал, это я косой.

Это — я, и это — я,
и могучая струя:
по-собачьи ставлю мету,
орошаю пальму где-то,
как хозяин бытия.

18.12.1999



СОВЕТЫ НОВЫХ РУССКИХ СТАРЫМ РУССКИМ

Где подлечить ломоту в пояснице?
В Ницце.

Что посоветовать вам от подагры?
Гагры.

Если впадаете вы в худосочие —
Сочи.

А если уж ноги плетутся едва —
на Канарские острова!

06.11.1997



ВЕТЕРАН

С полной тачкой порожних бутылок
(я не пью, я чужие сдаю)
поистёртой бабусе в затылок
в ожидании тары встаю.

Вспоминаю скалу на Памире.
Дым Камчатки. Саянскую ГЭС...
Я не по миру шёл, а по миру,
до сих пор у меня интерес.

Вот опять бы к тому водопаду,
где смородина неба синей!..
Продвигается бабка, и надо
перекатывать сумку за ней.

Не шикнуть ли чекушкой к обеду?
Станет жить на часок веселей.
На печальные тридцать рублей
никуда я теперь не доеду.

20.04.1999



*   *   *
Поэтам 1999 года

Мы подвальные маки
в недобитых горшках,
мы опальные маги
при забытых божках.

Не старался Атилла,
не верхами во храм,
не блуждало светило
по дымящим ветрам,

просто что-то и как-то —
просто так не поймёшь —
просто душного факта
простодушная ложь.

И в итоге — дороги
не к чертогу, а в трюм,
и младенцы двуроги
у властителей дум,

и движение рифмы
пролегло поперёк
то ли Третьего Рима,
то ли новых дорог.

28.10.1999



*   *   *

    Одни — говорят,
    а другие — творят.
Одни пробиваются к месту повыше,
другим предпочтительней место потише.
    Одни — на парад,
    а другие — творят.
Одним — микрофоны, трибуны и пресса,
другие не знают к себе интереса.
    О тех — говорят.
    А эти — творят.

10.02.1996



ИНТЕРНЕТ
Андрею Патрикееву

Виртуальность?.. Не говори!
Это внешний мир виртуален,
настоящее всё — внутри,
всё в скорлупах голов и спален,

в запечатанных снах сердец,
в неразгаданной сути слова,
в недоверии, наконец,
к будням будущего и былого.

Фото сделаешь — как соврал.
Что ни зеркало — то досада...
Но нашлось и среди зеркал
отражающее как надо.

Им забава, тебе — судьба.
Вспоминая тот морок вешний,
отыщи самого себя,
непохожего только внешне.

Всё вокруг — сожжено тоской,
нереально, нелепо, странно...
А теперь — посмотри, какой
ты глядишь на себя с экрана!

И давай — хоть на бой быков,
хоть в заснеженную Канаду.
Там проверится, ты — каков.
Там получится всё как надо.

06.11.1998



НОЧЬ СТОЛЕТИЯ

Чёрным сделался белый свет.
Чёрным стелется белый снег.
На испуганных цифрах лет
перепутались «да» и «нет»...

Янв. 1998



ЭПОХИ ВСТРЕЧАЮТСЯ В ПОЛНОЧЬ

Почему кончается столетье
каждый раз — падением во тьму?
Люди, как испуганные дети,
ждут конца Вселенной — почему?

Всё понятно, братцы, всё понятно,
в сотню раз естественней и проще,
не при чём тут солнечные пятна
или на скрижали божий росчерк.

Вспомните, что 
             ночью — 
                    смена суток:
это время нечисти и швали,
в это время окрик в спину — жуток,
страшен даже шорох крыс в подвале...

Вспомните, 
         зимою — 
                 смена года:
в это время тьма, метель и холод,
а случится ясная погода —
тем сильней морозный волчий голод.

Что уж говорить про стык столетий,
про тысячелетия — тем боле:
только не при солнце!  Не при свете!
Не во чистом поле!  Не на воле!..

02–31.12.1999



РАБОЧИЙ КВАРТАЛ

Сплошь усталые (половина — пьяные) женщины
и сплошь пьяные (половина — усталые) мужики.

29.05.2000



*   *   *

Серый лебедь прилетел,
серый лебедь,
сел и хмуро поглядел
серый лебедь,

что-то мне сказать хотел
серый лебедь,
долго по ветру летел
серый лепет,

запоздалые слова
о недужном,
чтоб кружилась голова
о ненужном,

чтоб дохнула мне молва
чем-то пряным,
а потом пошла трава
по курганам —

по золе, где волчий вой,
конский цокот,
по земле над головой
над отцовской,

по шеломам да мечам
над Непрядвой —
прорастать незнамо чем,
но не правдой.

Что-то скверное склевал
серый лебедь,
вот и самым нервным стал
меж столетий.

Хоть бы деда не порочь,
хоть отца-то,
улетай-ка лучше прочь,
век двадцатый!..

30.03.1999



*   *   *

Школьник над глобусом — 
           Бог над подвластной планетой —
вежливым пальчиком крутит податливый шар.
Там, между прочим, давно уж закончилось лето,
слышно по радио песню про синих гусар.

Радио, впрочем, не очень-то ясно откуда.
Школьник уверен, что с этой картонной Земли.
Он тормозит её, и совершается чудо:
песня смолкает, отметившись эхом вдали.

Бог и не знает, что в это мгновение пули
замерли в воздухе, недовершили расстрел.
Волны, которые в небо всплеснули, — заснули.
В школе над формулой замер истерзанный мел.

Сам Президент недовычетрил подписи росчерк.
Влажный алкаш недовыхлебал главный глоток.
Пламя пожара крылами застыло над рощей.
Кот колбасу под поленницу недоволок.

Круть!.. — и попятно пошли разноцветные пятна.
Пятится кот. Отступает от рощи пожар.
Хмурые пули с жужжаньем поплыли обратно,
но — не в винтовки. Чуть мимо... Короче — кошмар.

А Президент в авторучку вбирает одну из
тех судьбоносных, немыслимых тех закорюк,
из-за которых, давно ни о чём не волнуясь,
мудрый алкаш выпускает синицу из рук.

А первоклашка, сияя наивной улыбкой,
пятится тихо, вот-вот и обратно в детсад:
к манке, к зелёнке, к песочнице, к патоке липкой,
к маме, которую тоже качнуло назад...

Только, мой мальчик, мой милый, сегодня не время
по аллегориям пальчиком шалым гулять.
Где мы, не знаешь?  В котором сейчас октябре мы?
Лучше — вперёд — закрути-ка ты глобус опять.

03.10.1998
 

ПРИМЕЧАНИЯ

Как известно, РАСЩЕПЛЕНИЕ РЕАЛЬНОСТИ — один из главных симптомов шизофрении. Увы, сама того желая, именно этим занималась Система Создания Смещенных Рассудков, полагавшая себя Страной Созидания Счастливой Реальности... Мой отец, родившийся в XIX веке, и я, пишущий эти слова уже в XXI веке, были досыта напичканы инъекциями то будоражащих, то парализующих идеологических снадобий, позволявших думать только о будущем — предписанном, расписанном и фантастически прекрасном. Для меня, должно быть, частично спасительным оказалось именно стихотворчество — даже, если говорить конкретнее, моя способность к поэтическим перевоплощениям, помогавшая мне видеть любую проблему с разных позиций и изображать их (конечно, чужие позиции — чаще всего гротескно, однако по сути их — точно).

Первая часть книги — как бы от имени человека, который непосредственно сталкивается с этими воздействиями, то поддается, то сопротивляется им (и в том, и в другом случае его восприятие неизбежно смещено в сравнении с реалистичным). Да и не только от имени человека, но и самой Природы, и потому неизбежно эта часть плавно переходит в инфернальное будущее — каким оно неизбежно, по логике развития событий, стало бы, утвердись эта «счастливая реальность».

Вторая часть — впечатления от той же самой жизни человека с несмещенным взглядом. Потому даже 90-е годы здесь объективно трагичны, однако лишены политических искажений.

ТАЧАНКА. — Вполне справедливо насторожилась женщина-цензор, назвав это «какой-то махновщиной», однако Владимир Мутин (ответственный секретарь газеты) все-таки уговорил ее разрешить публикацию («Знамя коммунизма», Ангарск).

ЧЕРНЫЙ МАРШ. — отход (из набросков) из стихотворения про «Трубку Сталина». С ним связаны у меня два воспоминания. 1967-й год. Еду в метро. В торце вагона сгрудились молодые акселераты, чем-то восхищаются. Просовываюсь над их локтями, бросаю взгляд. Читают мой «Черный марш» — разумеется, без указания автора!.. Приблизительно 1990-й год. Первый (и, кажется, последний) литературный вечер журнала «Посев» в Москве. Я получил на него приглашение: оказывается, я один из его авторов! Впервые об этом узнал! Вел вечер Владимир Батшев. Я читал «Черный марш» и «Праздничную поэму». После выступления на меня набросились журналисты из каких-то левацких журналов с просьбой о публикации. Разумеется, я гордо всем отказал (поскольку политическую ориентацию всегда считал не менее важной, чем сексуальную, а в их ориентации я не был уверен).

ВРЕМЕНА ГОДА (шуточная песенка). — Было сборище у нас (с Надеждой Солнцевой) с участием Володи Батшева. Он попросил присутствующих подсказать ему рифму на «крематорий». Ну, я не горазд на рифмы-слова, мне легче рифмовать строки. Однако здесь, в предложенной ему «рифме», оказалось многовато строк.

«И вот у Сталина в устах устала трубка...». — Именно это стихотворение плюс более раннее (про кремлевские стены) пару десятилетий спустя следователь КГБ предписал мне... уничтожить и забыть. Сколь же они оказались злопамятны! И почему не потребовали этого раньше? Кстати, то стихотворение про стены (лето 1965 г.) запрятано так хорошо, что до сих пор не могу его найти... Впрочем, будущие исследователи моего творчества смогут обнаружить его в заведомо неуничтожимых архивах КГБ.

ПРАЗДНИЧНАЯ ПОЭМА. — Возможно, самая крамольная из моих работ. Уж очень я разозлился на нашу власть... Забавный случай. К Нэхе Наумовне, пожилой еврейке, пришла ее юная подруга, щеголявшая ранее любовью к вольнодумству. Поэтому я позволил себе прочитать им эту свеженаписанную поэму. Юная дива вдруг ударилась в истерику, причем со слезами совершенно неподдельными: «Какая антисоветчина!» «Что это с нею?» — спросил я, когда она убежала. «А ты не знаешь? Она вышла замуж за КГБ-шника», — спокойно ответила Нэха Наумовна, старая политкаторжанка. Пришлось на всякий случай запрятать поэму очень хорошо. Только ангарскому другу — Володе Мутину — дал копию. Он показывал ее своим друзьям (не раскрывая авторства) — «Кто?» — «Так могут написать только Вознесенский или Евтушенко», — отвечали они. По тем временам это было для меня лестно.

НАШЕСТВИЕ РОБОТОВ. — Владислав Шиманец написал роскошную песню на этот текст. Когда случилось оказаться в Коктебеле, ошеломительно было для меня услышать, как сидит парень на заборе и поет эту песню... Другой случай. Несколько позже я среди ночи искал по Москве книжный магазин, где на что-то мечтал поутру подписаться. Встретил группу таких же энтузиастов; молодые еврейские парни спасались от придирок милиции нарукавными повязками «Дружинник». Они сразу признали меня «своим», когда я посмотрел на них, пожал плечами, извлек из кармана и натянул себе на рукав точно такую же повязку. Но когда разговорились... Оказывается, эта песня прозвучала в каком-то конкурсе самодеятельной песни, и была замечена, и они ее тоже заметили, и теперь на меня — как на автора слов — смотрели чуть ли не как на божество.

ГРАЖДАНИН. — Это стихотворение написано вечером того же дня, когда на постаменте памятника Дзержинскому сжег себя неизвестный. Уже стемнело, и пламя было хорошо видно. Наш сосед двумя этажами выше, богемный художник Евгений Аронзон, был тому свидетелем. Он кинулся через площадь, первым оказался у горящего. Тот, раскинув руки, шаг за шагом спускался со ступенек пьедестала. Женя зачем-то ударил его по руке — рука упала вдоль тела. Женя сорвал с себя пальто и накинул на горящего, сбивая пламя. Подбежали кто-то еще, общими усилиями потушили. Женя смылся оттуда прежде, чем подъехали органы и врачи. Он видел там связку бумаг, но не догадался ее прихватить... Изнанка его пальто была жуткой, вонючей, с прилипшими к подкладке кусочками обгоревшего мяса.

Кто он? — так и осталось неизвестным. Володя Батшев высказывал предположение («Я знаю по Москве только одного человека, способного на такое»), но, кажется, так и не подтвердил его. И ради чего?.. Вроде бы никаких заметных политических событий (если не считать, что уже 3–4 месяца усиливались цензура и слежка) тогда не было.

ИНТЕЛЛИГЕНТНЫЕ ТЕРЗАНЬЯ. — Слишком мудрёно написано, что ли?.. Когда в конце 1978 года, после двух лет безуспешных поисков, КГБ наконец-то нашло мою подпольную типографию, беседу со следователем я проводил без испуга и в манере непринужденной. Были (и отлично сработали) у меня два козыря: во-первых, я публиковал только то, что издавалось (хотя бы раз, по недогляду, но это уж не моя забота) в нашей стране при Советской власти; во-вторых, за распространяемую литературу я не брал себе ни копейки, так что и корысти мне не припишешь. Следователь заинтересовался моей записной книжкой с черновиками стихов, и я читал ему вслух всё, куда он ткнёт пальцем. Хорошо, миновал он там набросок «Ленин, к удивлению потомков...», а то бы мне не поздоровилось. Всерьез озадачился он только стихотворением «Во всеоружии», спросил: «Вы это читали в литературном объединении?» — «Я всё там читаю!» — с по-детски наивными глазами ответил я. — «Странно!.. — нечаянно пробормотал он вслух. — А мне не доложили...» Так вот, «Интеллигентные терзанья» явно показались ему сатирой не на наше общество, а всего лишь на «гнилую интеллигенцию».

СТУЛЬЯ В СТОРОНУ. — Поэт-фронтовик Виктор Урин, махровый диссидент, через несколько лет сумевший оказаться в США, услышав это стихотворение, в восторге вскричал Эдмунду Иодковскому и другим спутникам (мы шли тогда по ночной улице, было это в начале 1976 года): «Как прелестно! Смотрите, это идеальная карикатура на весь наш строй!» Он меня озадачил. Я-то полагал, что написал обыкновенную бытовую зарисовку.

ЭЛЕКТРОННЫЙ МОЗГ. — Мой стаж работы как программиста охватывает невероятный интервал от самых первых отечественных ЭВМ до современных (увы, зарубежных) компьютеров. Поэтому вижу, что кое-что надо разъяснить нынешним программистам. «Осциллограф», здесь упомянутый, ни в коем случае не аналог сегодняшних дисплеев. Это был индикатор оперативной памяти машины. В ранних сериях машин (например, «Стрела») это был всего-навсего набор миниатюрных неоновых лампочек — квадратом 32 на 32, в чуть более поздних («М-50») — действительно осциллограф, визуальное поле которого соответствовало матрице оперативной памяти. Электронный луч перебегал по точкам, соответствующим адресам команд исполняемой программы. Но перебегал он не по прямой, а по кривой, словно бы обладая инерцией своего собственного движения. В результате сменяли друг друга симпатичные разнообразные картинки. Стоило программе зациклиться, это сразу было видно. Машина «каркает», ее «песни» — то же самое сопровождение, но уже звуковое. Достаточно для тех самых «девочек», когда они не смотрят на осциллограф. «Инструкция» — тоже дело не простое. В большинстве случаев программистов тогда не подпускали к машине! Они вынуждены были отдавать колоду перфокарт со своей программой (и, соответственно, со входными данными на тех же перфокартах), сопроводив ее инструкцией по всем действиям за пультом, этим самым «девочкам». Лимит жесточайший! — например, 15 минут машинного времени в день. Современным программистам даже представить такое трудно: для сведения начальства велась статистика по количеству ошибок, исправленных в своей работе программистом (следовательно, поначалу допущенных им). На тот ворох ошибок, который сейчас ликвидируется за 5–10 минут работы, тогда требовались 2 недели. Поэтому приходилось учиться быть изначально очень внимательным...

«Халдей» — программист из числа элитных, который допущен к отладке своей программы за пультом машины. Он получал возможность корректировать программу непосредственно в оперативной памяти машины (чего сейчас — увы — нет) и тем ускорял ее отладку, без преувеличения, в десятки раз. В их число входил и я. Не удивительно, что тогдашнюю норму американских программистов (которые работали в таких же драконовских условиях) — 5 команд готовой программы в день — я опять-таки перекрывал в десятки раз. Что же касается «полубезумства» этих «халдеев» — тоже немаловажно. Именно потому, что скорость работы тех электронно-вычислительных машин была еще маленькой, а также и благодаря тому, что любые текущие результаты вычислений можно было выводить на пульт, при такой работе мозг «халдея» невольно включался в соревнование с машиной. Мужчины как-то выдерживали такую нагрузку, но женщины очень быстро являли печальное зрелище: красные пятна по лицу, безумный взгляд, и не подойди с вопросом — убьет. Три из них (в одной только нашей лаборатории) свихнулись. Ну, а я выдерживал до 5 часов за пультом, притом не отключаясь от соревнования с машиной, напротив, охотно участвуя в нем.

ГОВОРИТ «ВЕНЕРА-4». — Эту небольшую поэму я считаю творческой удачей. Хотя теперь, конечно, она представляет интерес лишь для изучающих поэтическую технику. В те годы я, как многие, живо интересовался космическими достижениями, и эта поэма стала в одночасье написанной импровизацией после известия, что станция долетела до Венеры (первым трем это не удалось).

И вот поэма закончена, а творческий запал остался — и я засел за второе произведение об этом же («Астарта-Венера»). Совершенно другие ключ, форма, тема... Полная неудача. Меня подвели сразу две вещи: и слишком вычурная строфа, и оказавшаяся малопродуктивной основная метафора (встреча эр: жрец-финикиянин умел слышать «сообщения» Астарты, а вот и сегодняшнему астроному летит с Венеры радиосообщение). Между тем для «встречи эр» есть множество гораздо более живых примеров. Поэму на следующий день я отнес в ангарскую газету «Знамя Коммунизма», где она и была незамедлительно опубликована.

ПРОЩАЛЬНОЕ. — Симон Абрамович Бернштейн — руководитель л/о, куда я с удовольствием ходил. Кандидат каких-то гуманитарных наук, сам не творил, но в литературе разбирался. Именно у него (еще до моего появления там) Володя Батшев читал мой рассказ «В конце пустого коридора», который был сочтен «гениальным», так что я был принят у них хорошо... С. А. был карликом, которого приходилось подсаживать на стул. Его можно увидеть в фильме Тарковского «Солярис», он играл жутковатого «сына» — видение одного из астронавтов. Погиб нелепо: в больнице медсестра, не знающая анатомии карликов, сделала ему смертельный укол.

ПАМЯТИ Т. А. ФРАДКИНОЙ. — Поэт-переводчик Татьяна Александровна Фрадкина, посещавшая в ЦДЛ семинар А. М. Ревича.

«Жил одышливый тучный поэт...». — посвящено памяти прекрасного зеленоградского поэта Александра Кутыркина (псевдоним — Кут). «Стихов сохранившихся» действительно нет, если не считать немногочисленных газетных публикаций да нескольких листиков, сохранившихся у его друзей.

ДИАЛОГ В ТРАВМОПУНКТЕ. — Сейчас уже кажется карикатурой, но на самом деле это реалистичное описание ситуации тех лет, сатирическим вывертом являются только упоминание про цемент и совет воспользоваться чужим рентгеновским снимком.

ПОСЕЩЕНИЕ ЗОНЫ. — Всё описание, включая зомби и человека-предостерегателя, документально точно (конечно, с учетом художественной манеры изображения). Речь про заброшенный завод ЖБИ чуть к югу от станции Крюково.

БАЛЛАДА О ПОГАСШЕМ ТЕЛЕВИЗОРЕ. — Прошло лишь несколько лет, и о том, что казалось незабываемым, уже приходится напоминать... Здесь речь о том кошмарном пожаре на Останкинской телебашне, который чуть не привёл к её падению.

ИНТЕРНЕТ — Андрей Патрикеев — поэт и поэт-переводчик, с детства разбитый церебральным параличом. В отличие от многих собратьев по несчастью, он сформировал в себе незаурядную личность. Его характеристику можно прочитать в антологии Е. Витковского «Строфы века–2». Основной вид его заработка, насколько мне известно, — стихотворные переводы русской лирики на английский язык.

!

Друзья!   Взгляните также и сюда,
возможно вам будет интересно.