сайт посвящён творческому наследию
Игоря Андреевича Голубева
и призван привлечь ваше внимание к творчеству этого выдающегося поэта
голубев

В ПОИСКАХ МАСТЕРСТВА


ИСКУССТВО ВЫДЕЛКИ ЗЕРКАЛ

ПРЕДОПРЕДЕЛЕНИЕ ТВОРЧЕСТВА По диким ульям — жёлтым воском, по морю — белизной буруна, по Волге — карим взглядом гунна, по конским гривам — чёрным лоском, полоской дня — по звёздным блёсткам, ночной мелодией — по струнам — рукой нетрезвого Перуна я до рожденья был расплёскан. И мне предвещано судьбой, что я не стану сам собой, не успокоюсь, не исчезну, пока не спрячу в свой ларец всю высь — в горах, в морях — все бездны, в сердцах — все таинства сердец. 20.11.1972 ПОЭЗИЯ Вначале это жест отчаянья, дневник свиданья, потом — выбалтыванье тайного в исповедальне. Прозренье подступает исподволь, внезапней вздоха, и превращается вдруг исповедь в разрез эпохи. Когда же все слои разобраны в сквозных сеченьях, меняют все слова и образы свои значенья. И ты утрачиваешь авторство, и нечто свыше любовью правит, движет яростью, не спит и пишет, всю ночь диктует человечеству свои законы и дышит звёздами и вечностью в проём оконный. 17.06.1973 В ГОРТАНИ ПОЛЫХАЮЩЕЕ СЛОВО Вот я, как на этапе арестант, не знающий, куда я и зачем я, ловлю колёс ритмический талант и горизонта чувствую значенье. И конвоир мой скукой усыплён, а я прильнул к отдушине оконной, я точно то же вижу, что и он, когда был нов ему полёт вагонный. Так что же, я из ревности к нему, к тому, что новизна моя условна, сам у себя игрушку отниму, отвергну кем-то сказанное слово? Задую кем-то найденный огонь? Отхаркну кем-то выдохнутый воздух? По старым рельсам катится вагон, а мне — в новинку. Вот где самый гвоздь-то! ***** Когда ребёнок, радостью горя, нелепицу лепечет и случайно, недосмеявшись и недоиграв, замрёт, свои созвучия сличая; когда у Гёте голова горит за Фауста — мятущееся чадо; когда Шекспир о страсти говорит; когда вступает Данте в устье Ада; когда стрелы-таланта остриё Овидий окунает в желчь изгнанья; когда любви, измучившей её, Сафо слагает сладкое стенанье; когда колдун весёлый у костра поёт во славу сытного улова (как ты стара, нетленная игра в гортани полыхающего слова!); когда живые звуки горячи наивной первобытностью мелодий — тогда стихи, как вешние ручьи, не помнят прошлогодних половодий, слогам впервые начинают счёт, и слову удивленье удаётся, как соловьям, которым каждый щёлк, как новое открытие, даётся. И нищий человеческий словарь опять и свеж, и чист, и не исчерпан, и вновь поэт — не раб, а государь, не мученик, а щедрый виночерпий. Опять любой сюжет, любой зачин, как в киноленте, смотанной к началу, не различает следствий и причин, и каждый новый шаг его — нечаян. Влюбляясь, и воюя, и творя, всех поколений люди откровенны, почти одно и то же говоря друг другу, и потомкам, и вселенной. Они и слышат эти же слова, они и видят эти же сюжеты, без них была б беззвучна и мертва неистовая исповедь поэта. И если хочешь души покорить дыханьем строк и откровеньем вещим, учись о том всеобщем говорить, что в нас живёт взволнованно и вечно, о том, что каждый стал слагать бы сам, продавши душу дьяволу искусства, что он кричал бы гневным небесам, чем заклинал измученные чувства. Не в новизне слагающихся слов, а в страстности — без страха повторений! — таится сила древних мастеров, секрет неисчерпаемых творений. Ну, что старей, чем лепеты любви, чем радость жизни, ужас перед бездной? Почувствовал — и сызнова лови, слагай свой стих, столетьями известный. Не будет поэтическим грехом, что за пять тысяч лет сюжет не вырос: пронзительным хайямовским стихом увенчан был египетский папирус. Подняв пласты дастанов, рун и Вед, листы Корана, песенки вагантов, найдёшь свой вскрик, своих стихов куплет в полузабытой болтовне гигантов. Тогда и ощутишь своё родство и к предкам неожиданную нежность, когда поймёшь, что здесь — не воровство, не совпадение, а неизбежность. Не мудрствуй, не своди себя с ума ночной кладоискательской тоскою: твоя строка найдёт тебя сама, приплыв из глубины средневековья, и ты её, как женщину, прими из рук судьбы, благословившей встречу, и полюби, и познакомь с людьми, и научи новейшему наречью, и посвяти ей медленную ночь, шепчи её пространству звёздной пыли, пока летят из круга света прочь бесшумные, как сны, автомобили. Что из того, что через сотни лет она тебе, забытому, изменит? Затем и нарождается поэт, что жить она безгласно не умеет. Как тучей обновляется вода, как воздух освежается листвою, как ночью воскрешается звезда, так древняя Поэзия — тобою. Судить ли за печальность листопад? Судить ли полдень за избыток света? Религию — за воплощённый Ад? Судить ли за Поэзию — поэта? Ты — донор, обессиленный вконец. Во все века, над перьями сутулясь, поэты не щадят своих сердец, чтоб человечество не задохнулось. Пройдут лавины медленных эпох, вверху перемешаются созвездья, но вновь они услышат прежний вздох и нежные лирические вести. И будет восторгать зарёй восток, и снова жить нам сладостно и сложно, пока стучит, пульсируя, в висок из древности вернувшееся слово. 12.04–05.07.1977 * * * Уж так ли тяжек этот труд? Да! — «вдохновением» зовут, когда приходят сто минут венцом столетнего молчанья, и голова светла, легка, всесильна мысль, быстра рука, и споро пишется, пока слова летят как бы случайно... Но скоро стихнет хоровод; усталость круг их разорвет, и жди неделю, месяц, год, чтоб силы снова отыскались... Уж легче было б (Музы — прочь!) пойти скалу в труху толочь, когда проспал мертвецки ночь — и вновь готов ворочать скалы. 26–27.09.1971 * * * Поэты! Нам давно пора вернуться вспять к простоязычью... Да что я? Нет!.. Давно пора пойти вперёд — к простоязычью, к живому, неизысканному, к птичьему, давно пора в ритмической оправе возобновить — да нет, создать! — обычай слова и звуки воскрешать — как травы... Звук, ритм и чувство — воспроизведут трёхперстие трёх молодых берёз, растущих из искромсанного пня, держащих в белой девичьей щепоти, смотрите, удивлённый шарик солнца, закутанного в пышный шарф листвы... Нежнее, пишущий! Ты не творец, твоя строка — осколок голограммы; выписывает робкий почерк твой неясные, немыслимые дуги, которые ты сам понять не можешь. Но солнце — из трёхперстия берёз — уронит лучик на твою бумагу... И вздыбится объёмная картина — входи. Живи. Зови друзей и близких. На этой неожиданной планете да будет всем уютно и светло! 11.04.1976 * * * Простые слова прекрасны! Что может быть лучше этого: «Люблю я синее небо, люблю улыбку твою, люблю этот лес зелёный, люблю шершавые ветви, припадаю к ручью губами и тоненькой струйкой пью. Зимою люблю метели, живой леденящий воздух, а летом люблю покосы, где жаворонки поют. Ночами люблю усталость, большие-большие звёзды, и снова, снова и снова люблю улыбку твою». Увы, города и веси! Мы слышим странные вести... Слова по-иному взвешиваем... И пишем — совсем не так. 06.01.1976 * * * Слов так мало, а людей так много... Рвём слова мы, втискиваем в стих, а потом швыряем их под ноги, грубо презирая хрупкость их. Что нас мучит, веком оглушённых? Лишь гудит ночами голова... Как в палате для умалишённых, стонут в нас избитые слова. 28.10.1965 * * * Вот в новой книжке записной пишу робеющее слово, как бы бумаги белизной себя начать надеясь снова. Пусть и прибавив мастерства, я растерял в себе так много, что лишь из злого озорства себя читать рискую строго. Одно: «Ведь мог!.. умел!.. и знал!..» — тревожит сон воображенья, чтоб я писал, писал, писал... Как маршал после пораженья. 03.08.1970 * * * Да что ж это такое? Молчание — внутри... Подобие покоя; погасли фонари. Не раз меня пленяли рассветы и слова; но краски полиняли, и музыка мертва. Тиски твои стальные, потерянности срам; подобье ностальгии — тоска по тем парням, которые считали, что я им — не ровня, не чтили, но читали почти взахлёб меня. Сквозь годы и сквозь дали вновь хочется — до слёз — чтоб били и ругали, но слушали — всерьёз. Хоть и совсем не часто (не так уж был я дюж) случалось достучаться до непокорных душ. Когда же шли провалы и стыд перекипал, насмешки придавали мне новый злой запал. Писал — как бьются в стены, чтоб из тюрьмы — скорей! Писал — как рвутся вены от молодых кровей! Писал — как мчал в погоню за вихрями зари! Писал... А что сегодня? Молчание — внутри. Но верится мне всё же (считайте за мечту!), что рано мне итожить и подводить черту. Столкнёмся — будут искры! Слетимся — будет шквал! На взлёт когда-то быстрым, друзья, себя я знал. 31.03.1971 * * * В глубине истории бездонной в итальянском солнечном краю музой и пленительной мадонной величали милую мою. Пел о ней Петрарка изумлённый. В грёзе Рафаэля узнаю, как она нисходит с небосклона на планету грешную свою. Как сравнить? Мои слова не ярки, мало страсти, нежности, огня... Что ей в угасающем огарке? И уходит Муза от меня небосклоном пасмурного дня к будущему, к дальнему Петрарке. 03.02.1975 * * * Моя усталость сродни усталости Сфинкса: он тоже, помню, устал вопросами мучить себя и прочих. И в самом деле, к чему вопросами мучить себя и прочих, когда не знает ответа никто... 16.12.1967 * * * Я, как семнадцать лет назад, вновь на черте на пограничной, и тот же лес иль тот же сад лежит за полем земляничным. Не я — а может быть, и я — пообломал кусты сирени, во льду соцветья бытия мечтая спрятать от старенья. Мой холодильник рифм и фраз, мои четырнадцать тетрадей, всё, что найти сумел, я в вас попрятал сохраненья ради. Я думал, изучил страну, граница новая — всё ближе... И что ж? — Чуть на траву взгляну, своих следов цепочки вижу. Прозрев некстати, вижу, как, в траве петляя многократно, от рощи самый дальний шаг мой возвращается обратно. А что за лесом? За горой?.. На что потратил я семнадцать лет? Может, нынешней порой мне в поражении признаться? Сказать: «Не выйдет ни черта! Семнадцать лет — безрезультатно...» — и, благо что близка черта, переступить её обратно? Ты почему, мечта моя, не знаешь этого распутья? клубок сомнений должен я своими силами распутать. В стране аукающих слов, смотри, вот все мои творенья; здесь повторения азов, а ты считаешь — откровенья. Так, может быть, твоя рука сведёт с заученного следа туда, где горы и река, меня, когда опять ослепну. И через много, много лет мои наследники откроют тетрадь, в которой будет след моей последней капли крови, и, записи далёких дней расшифровав, составят карту моих скитаний по стране Гомера, Данко и Икара и из неё узнают, что я был до смерти верен жизни — и там, где не бывал никто, сорвался с роковой вершины. 14.06.1971 * * * Портрет пейзажа — не пейзаж. Портрет поэмы — не поэма: слова — надстроенный этаж, а всё его подножье — немо. Но промежуточный момент есть в написании портрета. Пора отбросить инструмент творцу, поймав мгновенье это, когда под панцирем мазков ещё волшебный брезжит свет. Но кисть, увы, спешит... Таков твой рок, художник и поэт. Порви! И вновь — заблудший гений — спеши: вот-вот мелькнёт оно... Внезапности таких мгновений всё творчество посвящено. 02.07.1971 МАНДЕЛЬШТАМ Как пенье птиц, просты и непонятны, как мокрым ветром вызванная дрожь, стихи неисчерпаемо невнятны. В них что ни слово — неразменный грош. Листва страниц, ты — нищее богатство. Нельзя скопить, но можно подарить, нельзя забыть, но можно заикаться, полу-читать и полу-говорить. И здесь — закаты Рима и Европы и возрожденье мира из руин. История, как робко и сурово движенье вековых твоих седин! Когда на эту исповедь решались, они искали, грешные века, широкую и жуткую шершавость и жёлчный жар живого языка. И русской кровохаркающей речи то тихий хрип, то страстный шум и гам им предложил уже при первой встрече такой спокойный внешне Мандельштам. 18.03.1976 Арс. ТАРКОВСКОМУ Ты, поэт, обезумел, пора на покой, старый зуммер, звенящий бунтарской тоской, ты крамолен, как ветер, ты стар, как валун, отшлифованный светом бесчисленных лун, — и зачем ты запомнил, как пыль от дверей по дорогам плыла в ворота лагерей, и зачем ты об этом не пишешь, но звук вырывают из губ и бумагу из рук эти ночи, бессонницы, нечисть, судьба, что, как волчий загривок, жестка и груба? Только с волком матёрым и общего есть, что здоровая хватка да вольная честь, да прозрачный и пристальный взгляд по ночам, да суждённый свинчаткой удар по плечам. 15.01.1977 * * * В. Дудинцеву Не пишется, а пьётся, пьянеется от звуков — и ночь в сетях забьётся, отухав, отаукав... Но не боитесь вы, ночные летуны, — и тень седой совы охватит полстены, и у настольной лампы моя сова притихнет, прижав мохнатой лапой пять-шесть четверостиший; она в глаза глядит, не опуская век. А за окном галдит мой оголтелый век. Никто из вас не знает, когда — в тот мир, мифический... И только мне назначен и сообщён мой финиш. А планов у меня десятерым подстать, и рано умирать, писать бы да писать. Часы ещё протикают мне много, много очень: от этой ночи тихой до следующей ночи. И в тишине — спеши... спе- ши... спе- ши... (Сова глядит в меня!) Пиши, пиши, пиши: пи- ши... пи- ши... Ведь время — невменяемо! Листки швыряя на пол, смотри не выбрось главное. Пускай не будет набело, пусть комкаными главами, но только всё до капельки, не дозами, как некогда. Эзоповски окапываться в иносказаньях некогда. Прочтут — и пусть ругают, прославят — будет поздно. Я улечу стрижами в разбуженные сосны. Некрологистам — лакомство... не знатное. Что у совы под лапою? Не знаю. Не пишется, а пьётся, пьянеется от звуков — поэт в ночи забьётся, отухав, отаукав... 26.02.1966 МАЛЬСТРЕМ Вращался наш Мальстрем, росло число спиралей... Прощайте, менестрель! Мы слов не разобрали. Где старая тетрадь? Ронять из сердца рифмы — как страх и кровь терять в гудящем цирке римском. Шипами раздирать, цветами взгляд лаская... Где старая тетрадь, бумага колдовская? Что выпало из рук? Что вдруг замолкло слева? Каким он был бы, звук последнего напева? Несёт нас по кривой запущенное время — спиралью круговой в водоворот Мальстрема. Страшней пращи и стрел посмертное участье. Прощайте, менестрель! Допеть бы вам... Прощайте. 05.01, 16.07.1970 БАЛЛАДА О ЗАВЕТНОМ СВЕРТКЕ Есть у старого поэта драгоценный, заповедный запылённый старый свёрток в доказательство того, что он действительно поэт. Вот потёртая подборка заводской многотиражки, где редактор был понятлив и не требовал от юных, чтобы только про станки. Вот газета городская и заветные заметки, где о нём упоминали, переврав инициалы и фамилию его. Вот газета областная и статья о формализме, где, ругая дерзновенных, «молодых, но слишком ранних», намекают на него. Вот и сборник коллективный, ошельмованный цензурой, не прошедший дальше вёрстки из-за этих петушистых, невзначай крамольных строк. По стране они гуляли от Одессы до Якутска — почитателей растили, подражателей плодили эти ранние стихи. Вот любительское фото наклонившегося парня, может быть, впервые в жизни принимающего розы от поклонницы своей. Вот зловещая записка замначальника отдела: позвонили, вызывают, только вас в курилке нету, и никто не знает где! Вот последняя страница поэтического детства: это он пытался шифром записать на память строки конфискованных стихов. С этих пор уже ни строчки, пресекая уговоры, не давал переписать он — ни из прежних, ни из новых, ни своим и ни чужим. Лишь теперь он стал поэтом, а не просто стихотворцем — просветляюще печальным, ослепительно весёлым, не похожим на других. Постепенно, год за годом одиноко восходил он по ступеням совершенства — на незримую вершину, поджидавшую его. Из гостей, довольно редких, кое-кто на кухне слышал удивительные строки и смеялся или плакал, покоряясь волшебству. Раза три — тайком, надеясь, — с той старинною подборкой друг в издательства толкался, а потом литконсультантам не решался позвонить. А они как сговорились, ни ответа ни привета, ни согласья ни отказа, будто в мутный мёртвый омут опускаешь топляки. Впрочем, было всё понятно: он навеки в чёрном списке, не простят и не забудут самиздатовскую славу двадцать лет тому назад. А потом при переезде непонятно как исчезла перевязанная стопка коленкоровых тетрадей. Так и сгинули стихи. Остальное всё удачно: ни тарелки не разбилось, и ни книжки не пропало, и ни стула не сломалось, и духи не пролились... Думал — вспомнит. Но не вышло. Если б он читал с эстрады, словно в юности — часами! — тренируемая память, может быть, не подвела б. Всё исчезло. Лишь остался у замолкшего поэта никому уже не нужный запылённый старый свёрток. Эко диво! «Был поэт»... 11.08.1994 ПОЭТ Прочь от волчьей своры, стихотворный чин! Не вдавайся в споры, не ищи причин. Голос твой не зычен, не тверда рука, ты косноязычен, ты смешон — пока, муторный и мутный, мается окрест слов одноминутных грубый перехлест. В мордобое просто лиц не уберечь. Как лицо в коросте, бытовая речь. Никому не верь ты, кто здоров и сыт, кто до полусмерти жизнью не избит. Ты — последний лекарь. В бедственной судьбе нищий и калека вспомнит о тебе. От обид и злобы да спасёт его панацея слова, слова твоего. А твои обиды? — им вниманья нет. Воскрешать убитых ты пришёл, поэт. 17.03.1970 * * * Поэты тем и хороши, за то и дарят их презреньем, что зеркала своей души раскрыли всем для обозренья. Они не лучше, не умней всех нас, оглохших от сражений, и потому тебе и мне не жаль проклятий и камней для тех, из зеркальных теней на нас глядящих, отражений. И если кто-то сильный смог на четверть века под замок упрятать — чтобы сгнил и смолк! — их вольный рёв, и свист, и щёлк, не умолкающий по-доброму, — несчастный! Это значит, он был поражён, был потрясён своим безжалостным подобьем. И все мы знаем, стар и мал, что вновь одержана победа в искусстве выделки зеркал, когда ведут в тюрьму поэта. 25.01.1970 * * * Когда Учитель превратил воду в вино, и люди пробовали это вино, один сказал: «Я сделал бы это вино послаще». И он огорчился, найдя изъян в увиденном чуде. Когда Рембрандт закончил «Данаю» и стоял перед нею, не зная, стирать ли с палитры краски, вошедший молочник заметил: «Боже, такие толстые ноги мне не по вкусу». Назавтра эти слова повторял весь двор. Когда Бетховен писал последние сонаты, и ему за них едва-едва платили, племянник, пропивая эти деньги, говорил друзьям: «Жаль, старик не пошёл с нами! Он бы понял, что такое — жизнь!» Везде, даже около Гомера, оказывались добрые души, готовые подсказать, указать, или попросту приказать — ради блага искусства, разумеется! И что же? Народная мудрость была не в прок! Послушайтесь Бетховен и Гомер — и всё искусство... Прислушайтесь Христос и Бонапарт — и вся история — пошли бы, несомненно, по-другому. Но они — до сих пор! — идут себе вкривь и вкось (нерационально!), и доброжелатели ломают голову: что с этим поделать?! 12.01.1967 * * * Мы современны, суперсерьёзны, мы очень похожи на малышей, в детском саду изучающих геометрию Лобачевского. Мы — поэты, разумеется, все мы — поэты, как и должно быть в детстве. Нас душат образы — отходы цивилизации, неизбежные, как бензиновый перегар в полдневном городе. Вот стоит дерево. Коричневые пружинящие корни, извиваясь, уходят глубоко в землю. Они похожи на руку крестьянина, берущего горсть земли: не пора ли сеять? И кора на поверхности корня сбита каблуками дачников — как кожа с пальца неосторожным ударом молотка. А современный, очень современный поэт видит тоже руку — но не крестьянина, а робота, вцепившегося в Землю, задумавшего сдернуть планету с древней орбиты. И современного поэта почти не смущает, что пальцы робота должны быть синеватыми, а не коричневыми, и что на пальцы робота никогда не сядет недоверчивая трясогузка. 03.12.1969 * * * Вокруг меня со страхом говорят про тот зловещий ядерный распад; дрожат, не спят, как будто Бог распят, и их гнетёт торжественность мгновенья. Что за печаль! Прилежный ученик земного бытия, поэт постиг, что в нас оно дробится каждый миг на звуки, краски и прикосновенья. Мы — разрушители. Чувства наши темны: звуков — не видим мы, красок — не слышим мы... Осколки бытия калечат нас, как варваров — осколки римских ваз; осколок удаляя, каждый раз мы для него придумываем слово. Что за работа! Пухнут словари: мы разрушаем мир наш изнутри... Но вот поэт приходит и — смотри! — единство миру возвращает снова. 26.09.1971 УЧЕНЫЙ И ПОЭТ Сказал учёный: «Вещества наимельчайшая частица, открывшись, может очутиться верховной мерой естества, и сферой замкнутой вселенной сверкнёт кровинка бытия, чтоб не успел разрушить я судьбы мгновенной и бесследной. Её не дать бы никому кромсать: представить невозможно, как велико, прекрасно, сложно ничто, нырнувшее во тьму. Взглянув, как в тесное оконце, мы увидали б странный свет, где с ожерельями планет летят бесчисленные солнца. Конечно, в мире больше нет такой огромности в крупице, и больше негде закрепиться в мгновенье — миллиардам лет». Сказал поэт: «Когда толпою ты втянут в утренний мороз, десятки замкнутых миров соприкасаются с тобою. Ты жертва собственных идей, разведчик мёртвых расстояний, ты ищешь чуда в мирозданье — и забываешь про людей. Хоть мы — мгновенные частицы, твоих вселенных яркий рой и всех времён угрюмый строй в любом из нас легко вместится. Но миллиарды лишних лет легко оставим за спиною, когда под радугой земною мы видим свой минутный след». 05.04.1978 НАУКА И ПОЭТ Наука, ты поэзии не терпишь. Монашенкой, врагом мирских утех, случайно затесавшейся в вертепе, ты смотришь осуждающе на всех. Живых прозрений первосущный трепет тебе страшней, чем первородный грех, и слепленный созвучьем странный лепет мечтаешь ты разделать под орех. О, Истины морщинистая жрица! Очаг твой древний свежих дров боится — что различишь в его скупом огне? А там, вдали, где жуткие овраги, о чём-то шепчет в чёрной тишине поэт, привыкший видеть и во мраке. «Он заблудился!» — говоришь ты мне. 19.03.1977 * * * Мы — проклятые властью и богами целители, кликуши и пророки. Мы знаем запылённые дороги и реки с заливными берегами. Не слышно в городском базарном гаме, как мы поём приснившиеся строки... Но девы застывают на пороге, а дети от родных уходят с нами. Они идут за счастьем; но вначале мы учим их сомненьям и печали, мы учим их заклятьям и обетам. Потом знакомим с нашим тяжким роком и говорим: «Теперь ты стал поэтом — целителем, кликушей и пророком». 26.01.1976 ПАЛЕ-РОЯЛЬ Пале-Рояль. Вечерний запах роз. Шуршанье шёлка у подножий арок. Навстречу — взгляд, коварный, как вопрос. В ответ — поклон, небрежный, как отдарок. Два женолюба, два говоруна. Беседа их изысканно-неспешна, то горечи, то нежности полна, — о женщинах, о женщинах, конечно. Один — ревнивый к славе сын Дюма, другой — Бальзак, беременный Парижем. Свечами очарованная тьма — и ураган, ударивший по крышам. О, женщина! В реестре вечных тем всегда она строкой писалась первой: поэзии таинственный тотем, протяжный звон натянутого нерва. Она — Петрарки дивный полусон, она — мечта скорбящего да Винчи... Пале-Рояль. И вечер опалён лукавством глаз и прелестью девичьей. Дюма спросил: «Не правда ли, мой друг, мы рады, если сердце вдруг пораним? Пленительный и сладостный недуг вас вдохновляет, судя по романам». И он в ответ услышал горький смех: «Я подсчитал, что стоит эта рана. За ночку романтических утех плачу я половиною романа. Нет, на земле сам дьявол не найдёт, хоть я и слаб и нежности подвластен, той женщины, которой я согласен отдать хотя бы два романа в год. Такая плата — за такую малость! Ты о Петрарке вспомнил? Но поверь, он выставлял любовницу за дверь, да-да, за дверь! — когда ему писалось». Пале-Рояль... Соблазн тысячелик, звенят смешков стеклянные осколки. Ну что ж... Бальзак, мы знаем, стал велик, а сын Дюма — постольку лишь, поскольку... 27.04.1976 ТРИПТИХ «ПЕРО» 1 Бывало так: сажусь к столу, беру перо... Но ничего не получается... И доверяю самому перу вести меня сквозь лабиринт случайностей. В стихотворенье первая строка, затравка вдохновенного мучения, — как тетиву напрягшая рука, быть сильной — вот её предназначение. К открытиям пера придирчив, строг, колдую я, внимательно исследуя бессвязицу случайных «первых строк»: сильны ль они? что может им последовать? И вот из них находится одна, в которой столько скрытого движения, что я с восторгом вижу: «Вот — она!» — и право ей даю на продолжение. Теперь строка ведёт себя сама над пропастью по тоненькому лезвию, и я порой почти схожу с ума, вдруг замечая, что за нею следует. И как не закружится голова, когда, гремя из недр стихотворения, становятся всесильными слова, как грозное «Да будет!..» в День творения!.. 2 И так бывало: вдруг вопьётся в память событье, или слово, или жест, и так измучит жёсткими шипами, что вижу лишь его во всем окрест. Тогда я верю: мне поможет снова моё перо. Пиши, пиши, пиши! И каждое написанное слово — как с болью вырванный из кожи шип. И пусть не то написано, что было причиной неотвязных мук моих, но если боль сдалась и отступила — сложился так, как надо, этот стих. Садист, мучитель, изверг, я доволен; кладу его в тетрадный лазарет. Стихотворение кричит от боли — и будет так кричать десятки лет. 3 Бывало так... Когда-то было так. А нынче — столько поводов для боли, так труден каждый день и каждый шаг, что притупились чувства поневоле. От жизненных моих перипетий, от вкруг меня воздвигнутых Бастилий к их рифмоописанью перейти — ни времени не хватит мне, ни силы. Бывало так... Ну, а сейчас игра случайных строк едва ль меня взволнует, когда дано — по возрасту — пора взрослеть и не растрачиваться всуе. Не знаю, я ли стал с годами строг, ко мне ли годы стали слишком строги; но с каждым годом — меньше, меньше строк; но с каждым годом — глуше, глуше строки... 21–22.06.1971 * * * О, нет, не светлый стиль письма, когда, усталостью увенчан и злым бессилием ума, уже не для услады женщин, не для восторга знатоков, не для участья в состязанье Пегаса ревностных сынков, не ради самоистязанья, не для того, чтоб звоном жил, на жизнь натянутых, как струны, мой стих звенел, сверкал и жил, как водопад тысячеструйный, не для сплетений кружевных, чтоб, уделив часок досуга, читатель разбирался в них при помощи жены и друга, не дивным светом осиян, не в жажде самоутвержденья, и не затем, чтоб скрыть изъян какой-то, данный от рожденья, беру перо теперь, весьма далёк восторгов и смятенья... — о, нет, не светлый стиль письма у разгадавших сновиденья. 17.08.1970 * * * Когда б догнать и превзойти задумал Пастернака, я б шёл по торному пути, но там — содом и драка. Там конкуренция кипит, там злобное дрожанье, и в раже прёт наружу стыд слепого подражанья. А я противник всяких драк. моя дорога — где-то, где до меня не знал большак ни одного поэта. Но если грянет за спиной горластый гам погони, вновь — подражание виной: стал классиком покойник. 11.08.1973 * * * Будь в комнате моей безжизнен свет окна, будь память выжжена, дай жизнь, как судно, течь, – ещё понятно б. Но причина ни одна не объяснила мне стихов сухую желчь. Таков ли я? – скажи. Так чутко перебрав все чувства пальчиком в душе моей повинной, надеюсь, ты поймёшь, что я в стихах не прав. Подумав, уточнишь: не прав наполовину. Пиши, когда угрюм. У счастья есть иной живительный язык — не звук его основа. На нём заговоришь особенной весной — и ни к чему, поэт, посредничество слова. 24.03.1976 ЗАЧЕМ ПИШУ Зачем пишу? Чтоб раздражать жену своим упрямством? Иль на чьи-то ахи надеюсь? Иль ищу занятье в страхе, что от забот — без хобби не засну? Иль донимает щекотанье в пахе, и я спешу приколдовать весну, пуская стихотворную слюну на дивный зад какой-нибудь девахи? Как мне обрыдла суета сует! Скопившуюся желчь излить в сонет — единственное средство исцеленья. Когда ж я воскресаю поутру и прихожу от солнца в изумленье — кому скажу? Бумаге и перу. 06.12.1973 * * * Прожектором, во тьме пропарывая бездну, ворочаюсь в уме, задумываю песню. Заловлены огнём, дрожат слова нагие, гляжу я день за днём на их тела тугие. Мне спех не по нутру, как властелин восточный, сто сот переберу — неистощим источник. И девственный их смысл, и тайную беду их врифмовываю в мысль, над чувствами колдую. Ворочаюсь в уме, как мастодонт по саду, слова летят во мне, как вспугнутое стадо... Выслеживанье слов, выслушиванье звука — игра и ремесло, искусство и наука. 12.02.1973 * * * Колокол, что ли? звон-н звон-н сон? стон? Постойте! Нет — звон-н звон-н Так поэма берёт разгон. 19.09.1967 СТИХИ СЕГОДНЯ Не скрытность, а наоборот, и слово слышно наперёд, пока созвучья-новички таращат детские зрачки. Не звук, а ворон у ворот, все перья букв переберёт и, как даримое добро, обронит нам своё перо. Целебен, целен и колюч созвучья выпущенный луч, полёт пера, и речь ручьёв, и чернь вечерняя зрачков. Мы ждём, самих себя дичась, но звук просвечивает нас. Сличает души, в плен берёт случайных слов круговорот. Мы не умеем доверять, немеем, коль запретно врать, и время с нас не сводит глаз и вмиг на слове ловит нас. 09.12.1976 НОЧНОЕ КОЛДОВСТВО Возьму перо и подведу итог. Созвучье рифмы — как воды глоток; совсем как рыжий дьявол от молитвы, припустят все заботы наутек. Стихотворенья тоненький росток увидит утром брызжущий восток, потянется к нему, не понимая, что зимний мир к таким росткам жесток. Но я запрячу от зимы листок, в котором вижу будущий исток грохочущих весенних половодий... Мне спать пора. Час колдовства истёк. 22.12.1974 НЕ МОГ Я ТАК... Давно задуманной поэмы я никогда не завершу... Молчат и ждут другие темы. А я пишу. Я не спешу. Ночами светлыми всё чаще луна бездомная моя ведёт по рукописи спящей печальный отсвет бытия. Читаю утром: как рыданья, звучанье незнакомых строк. Какие странные признанья! Не мог я так! Я так не мог... 17.10.1975 * * * Ю. Б. Прочла? Печальна исповедь моя? Вначале — солнце, к середине — тучи... Потом — слова горьки и не певучи, как горный водопад, летящий с кручи, шипящая холодная струя. Но, может, при счастливой жизни я, не бодрствуя в отчаянье ночами, не смог бы где-то в пару строк нечаянных вложить всю суть, весь ужас бытия? Я, как разведчик тёмной стороны — пусть всех ласкает сторона другая! — да, как разведчик тёмной стороны, заглядывать в неё остерегаю: вы за меня жить солнечно должны. ...Но подожди! Я знаю, есть листок, так — лучшее моё стихотворенье! Лучами, озарившими восток, пропитано звучанье светлых строк, оно — сама любовь и озаренье. В его сиянье мой полночный рок чугунное теряет оперенье!.. Смотри, как чист заветный мой листок: на нём — ни слова... Но настанет срок, но сгинет стужа... Наберись терпенья. 29.05.1975 РУССКОМУ СОНЕТУ Как аппенинской пинии печаль на кромке полусолнечного Крыма, прижился занесённый в нашу даль изыск певцов Сицилии и Рима. В семействе звучных строф неповторима растущих рифм крутая вертикаль. За силу строк, отточенных, как сталь, старинных мастеров благодарим мы. Пока не отшлифован слог поэта, его старанья не прельщают их, с пером Петрарки помнящих родство. Чем выше мысли, тем скупее стих, и, наконец, венчает мастерство четырнадцатистрочие сонета. 08–10.08.1977 * * * Прости мне, недописанный сонет, отточием заполненные строки. Давно прошли обещанные сроки, а я никак не залечу просвет. Мне самому с судьбою сладу нет, всё у нее препоны и зароки: вчера — канцеляристские мороки, сегодня — сочетание планет... Что ж, черновик, ты — мой автопортрет, ты недоласкан, недоотогрет, и впереди у нас — тысячелетья... Чтоб сократился тяжкий путь земной, клянусь опять тобой переболеть я, а счастье пусть переболеет мной. 10.12.1976 ЕЖЕГОДНАЯ МОЛИТВА Я сам себе завидую. Я сам себе завидую. Я сам себе завидую — завиднейшей судьбе! Завистливо взываю к небесам: «Ни денег, ни почёта не приму. Но вот читаю с ревностью, как тот, минувший я, работал прошлый год... О, Боже, дай мне больше, чем ему!» 28.10.1978 * * * Когда заметишь ход часов, преодолев экватор жизни, расслышишь рокот голосов на приближающейся тризне, представишь, как твои друзья, твой долгий труд почтить мечтая, твой сон измученный дразня, стихи на кладбище читают, — подумай: что прочтут они? И ты, так много строк взрастивший, остановись на миг, взгляни на тысячи четверостиший; и если хоть один куплет твоим судом оправдан будет, то пусть тебя забудут люди: кто добр к себе, тот не поэт. 25.09.1971 ПОСВЯЩЕНИЕ 17-Й ТЕТРАДИ Прости, тетрадь. Тебе со мной надолго. Захочешь не в костёр, так под обои, как чувство неисполненного долга годами будет мучить нас с тобою. Когда кошмары выползут из логов и омрачится небо голубое, стать кладовой словесного разбоя и фонограммой песельника-волка — легко ль? Ты не казённая бумага, чтоб слушать хрип казнённого созвучья и под ногами скрип камней и шлака... Всё для того, чтоб, зрение измучив, поймать однажды проблеск из-под тучи — колючий знак родного зодиака. 14.04.1980 * * * Я вижу цель работы в том, чтоб вызнать родственные души, чтоб, если смертно занедужу, меня оплакали потом; чтоб вечно вился след печали по снежной лунной целине; чтоб, воскресая по весне, в лесах стихи мои звучали; чтоб вы смогли когда-нибудь познать, молясь в июльском храме моими древними словами, свою сегодняшнюю суть. 28.08.1973


ФОРУМ ФОРМ






 (ШКОЛА ФОРМЫ) 




*   *   *
(плывущая рифма)

Леса ласкает и гнетёт весенних таяний дыханье.
Ещё не тёплый свет;  не та сама стихающая темень.
Но даль чиста, как для стиха, как для сплетенья рук и взглядов,
и как сохатый, лёгший в тень, её прохлада осторожна.

Март 1966


*   *   *
(плывущая рифма)

Густеющий туман окутал ноги лип,
дома на берегу — на липком косогоре;
и первый гул налит, что горьких трав настой,
на листья, грани гор, на стаи птиц, на небо.

Март 1966


 ТАВЕРНА (пятиголосая фуга) 
 Шатался дом; 
 деревья ветром рвались на волокна.  
 
 Над чёрным домом бесновался гром, 
 сверкали окна.  
 
 Сидели мы в таверне вчетвером. 
 Шатался дом — 
 бродяжье логово; 
 деревья ветром рвались на волокна.

Мы пили ром.
Над чёрным домом бесновался гром,
шатался дом,
синьора над огнём сушила локоны,
сверкали окна,
деревья ветром рвались на волокна.

Сидели мы в таверне вчетвером.
Шатался дом,
над чёрным домом бесновался гром.
Бродяжье логово...
Деревья ветром рвались на волокна,
сверкали окна.

Шатался дом...
Мы пили ром.
Над чёрным домом бесновался гром;
сидели мы в таверне вчетвером.
Деревья ветром рвались на волокна.
Синьора над огнём сушила локоны;
сверкали окна
в бродяжьем логове.

Над чёрным домом бесновался гром.
Сидели мы в таверне вчетвером
и пили ром.
Сверкали окна
в бродяжьем логове,
синьора над огнём сушила локоны.

Сидели мы в таверне вчетвером
и пили ром;
в бродяжьем логове
синьора над огнём сушила локоны.

Мы пили ром;
синьора над огнём сушила локоны.

18.02.1969


ВЕСЕННЯЯ ФУГА
(шестиголосая)


Весенний ветер низовой 
из леса ухает совой
и пыль метёт перед собой
подолом тучи грозовой.

Он улыбается широко,
как школьник, выпертый с урока,
своей гульбе не зная срока,
весенний ветер низовой,
он о весне кричит с порога,
из леса ухает совой.

Где брызжет лужей, озорник,
и пыль метёт перед собой,
а где хитро к окну приник
подолом тучи грозовой
весенний ветер низовой.

То всех взъярил, то скромно сник,
он улыбается широко,
из леса ухает совой,
мой чёртик, пугало, двойник,
как школьник, выпертый с урока,
и пыль метёт перед собой
весенний ветер низовой.

Своей гульбе не зная срока,
с подолом тучи грозовой,
из леса ухает совой
и о весне кричит с порога,
и улыбается широко,
и пыль метёт перед собой
весенний ветер низовой.

Он брызнул лужей, озорник,
как школьник, выпертый с урока,
подолом тучи грозовой;
из леса ухает совой;
а там — хитро к окну приник,
своей гульбе не зная срока,
весенний ветер низовой,
он улыбается широко
и пыль метёт перед собой.

Он всех взъярил и скромно сник,
он о весне кричит с порога,
из леса ухает совой,
как школьник, выпертый с урока.

Подолом тучи грозовой
мой чёртик, пугало, двойник
то брызнул лужей, озорник,
то пыль метёт перед собой,
своей гульбе не зная срока.

Он улыбается широко
и так хитро к окну приник
подолом тучи грозовой.
Он о весне кричит с порога,
как школьник, выпертый с урока.
Он всех взъярил и скромно сник,
и улыбается широко,
и брызжет лужей, озорник,
своей гульбе не зная срока,
мой чёртик, пугало, двойник.

Как школьник, выпертый с урока,
он так хитро к окну приник
и о весне кричит с порога,
своей гульбе не зная срока.

Где всех взъярил, где скромно сник,
где брызнул лужей, озорник,
где о весне кричит с порога,
мой чертик, пугало, двойник,
а где хитро к окну приник...
Где брызнул лужей, озорник,
где всех взъярил, где скромно сник,
а где хитро к окну приник
мой чёртик, пугало, двойник...

То всех взъярил, то скромно сник
мой чёртик, пугало, двойник.

Да! — Чёртик, пугало, двойник!

18.02.1969


СЛЕПОЙ КОРОЛЬ
 («Школа формы» — «пояс»)


Слепой король во власти злых мелодий.
Слепая скрипка сочувствует ему,
поёт про боль над берегом холодным
и эхом крика опустошает тьму.

Во власти злых мелодий вселенский стон.
Сочувствует ему голодный демон.
Над берегом холодным кружит, как сон,
опустошает тьму его виденье.

Вселенский стон обманут провиденьем.
Голодный демон не признаёт основ.
Кружит, как сон, над выжженным владеньем
его виденье остатком давних снов.

Обманут провиденьем слепой король,
не признаёт основ слепая скрипка,
над выжженным владеньем поёт про боль
остатком давних снов и эхом крика.

10.06.1969



 
*   *   *
 («Школа формы» — «слиток»)



 
ПАМЯТЬ

Вернулся в тишину,
под собственную крышу,
в оконной раме вижу
зелёную луну.

Но полон дом гостей:
друзей полузнакомых.
Держу я под замком их
здесь, в комнате моей.

Мой крест, моя судьба:
ввести в бредовый круг их
сегодняшнего друга,
и — усмирить раба.
                 
ЗАБВЕНЬЕ

Как бы вернулся к Богу,
как бы вошёл во храм,
постылую дорогу
послал ко всем чертям.

Слова и отголоски
дней, выжженных дотла,
запрятал в ящик плоский,
в забвение стола.

Я отпираю ящик
заставить замереть
стенания и плачи
и снова запереть.
 




ПАМЯТЬ  И  ЗАБВЕНЬЕ

Вернулся в тишину, как бы вернулся к Богу,
под собственную крышу, как бы вошёл во храм,
В оконной раме вижу постылую дорогу,
зелёную луну послал ко всем чертям.

Но полон дом гостей:  слова и отголоски
друзей полузнакомых, дней, выжженных дотла,
держу я под замком их, запрятал в ящик плоский
здесь, в комнате моей, в забвение стола.

Мой крест, моя судьба:  я отпираю ящик
ввести в бредовый круг их, заставить замереть
сегодняшнего друга стенания и плачи
и — усмирить раба, и снова запереть.

10.06.1969
 

*   *   *
 («Школа формы» — «слиток»)

 
УТРО 

Лимонный вкус листвы,
лаская, дразнит
туманы или сны
в ночи бесстрастной.
Слепяще, как сирень,
звончее гонга
взойдёт из бездны день
травинкой тонкой,
над говором ручья
нальётся жаром,
сверкнёт, скворцом крича,
над полушарьем.
РАДУГА

В настое свежести
лесные облака
толпятся с вечера
низинами, пока
не хлынет зарево,
не зазвенит восток,
сжигая заросли;
и радуги росток
разгонит мистику
туманов и болот
и с семилистника
начнёт высокий взлёт.
 



УТРЕННЯЯ РАДУГА

Лимонный вкус листвы в настое свежести
лесные облака, лаская, дразнит;
туманы или сны толпятся с вечера
низинами, пока в ночи бесстрастной
слепяще, как сирень, не хлынет зарево,
не зазвенит восток звончее гонга.
Взойдёт из бездны день, сжигая заросли;
и радуги росток травинкой тонкой
над говором ручья разгонит мистику
туманов и болот, нальётся жаром,
сверкнёт, скворцом крича, и с семилистника
начнёт высокий взлёт над полушарьем...

13.06.1969
 

МОНОЛОГ ЗАПЫХАВШЕГОСЯ ПАССАЖИРА
 («Школа формы» — «слиток»)



 
Мой поезд отошёл недавно,
Кажися,
В метро была сегодня давка –
Вот жистя!..

Пойду билет верну на кассу –
Скажу им:
От бюрократства нету спасу,
буржуи:

Ну, что бы поезд придержали,
Петров, мол...
на полчаса его прижали —
в метро, мол, —
носильщик?
ты растерял мои вещички...
нет силы!
Хочу курить — ломаю спички...

и точка.
вот не поеду вам назло я!
уж точно,
на хаме хам в четыре слоя.

что стоит?
а то большая будет ссора!..
пустое! —
так он же выберется скоро!
 

Мой поезд отошёл недавно,
кажися?

В метро была сегодня давка –
вот жистя!

Пойду билет верну на кассу,
скажу им:

от бюрократства нету спасу,
буржуи!

Ну, что бы поезд придержали:
Петров, мол,

на полчаса его прижали
в метро, мол,

так он же выберется скоро –
пустое!

А то большая будет ссора:
что стоит?..

На хаме хам в четыре слоя,
уж точно;

вот не поеду вам назло я,
и точка!

Хочу курить — ломаю спички,
нет силы...

Ты растерял мои вещички,
носильщик!

17.06.1969
 

ОСЕННЯЯ ТИШИНА
(«Школа формы» — «кольцо»)

1.

Олений лес, осенний лес,
аллея, тронутая тленом, —
реки коснувшийся коленом
олений лес, осенний лес.

Аллея, тронутая тленом,
алея, льётся на кусты,
звенит витками бересты
аллея, тронутая тленом.

Алея, льётся на кусты
слепым прообразом заката
порханье листьев... Вот загадка:
алея, льётся на кусты

слепым прообразом заката
чья смерть?  Что молит у небес
олений лес, осенний лес
слепым прообразом заката?..

13.11.1969
2.

На озерцо спускается туман,
с болот стекая светлыми ручьями,
и дачников сырыми вечерами
привычно разгоняет по домам.

В лице луны мерещится лицо
ребёнка, испытателя, шпиона,
следящего за тем, насколько ровно
спускается туман на озерцо.

Усыплены луной, ослеплены,
плывут кусты, листву свою роняя.
Красивое, но не твоё, родная,
мерещится лицо в лице луны.

Осенний лес, простудою больной,
утопший по колена в синь-тумане,
и на веранде кот на оттоманке —
ослеплены, усыплены луной.

Мы спать легли;  играет лунный блеск
рукой, подушкой, пёрышком, губами...
Назавтра уж не встретит нас грибами
простудою больной осенний лес.

14.11.1969
 

*   *   *
(«Школа формы» — «диплоритм»)

1.

Усталость подсказала мне:
пора!  Ещё в запасе есть
одна игра:  вот на стене —
письмо, и можно в нём прочесть,

как сроки тают с каждым днём:
«Дышать, писать, любить и жить —
сто дней на поприще земном
осталось мне. — Спешить! Спешить!..»

Все мелкие дела — долой!
Чтоб на поверхности стола
остался сердцевинный слой —
весна, которая была

мне так нужна, и много лет
за мною шла вослед, а я
её слепящий силуэт
за суматохой бытия

забыл... В минутных и земных
делах — губил... Перо!  Огня!
Стучится в дверь она, моих
высоких замыслов весна!

2.

Усталость подсказала мне:  пора!
Ещё в запасе есть одна игра:

вот на стене — письмо, и можно в нём
прочесть, как сроки тают с каждым днём:

 «Дышать, писать, любить и жить — сто дней
на поприще земном осталось мне. —

Спешить!  Спешить!..» Все мелкие дела —
долой!  Чтоб на поверхности стола

остался сердцевинный слой — весна,
которая была мне так нужна,

и много лет за мною шла вослед,
а я её слепящий силуэт

за суматохой бытия забыл...
В минутных и земных делах — губил...

Перо!  Огня!  Стучится в дверь она,
моих высоких замыслов весна!

19.06.1970
 


В НОЧНОМ СОБОРЕ
(«Школа формы»: анацикл + слиток)


1.  (прямое чтение темы)

Полна безмолвием огромная гортань.
Она мерцаньем нот просвечена до дна.
Больна от тишины, пока молчит орган,
луна, сверканьем труб в окне ослеплена.

2.  (обратное чтение темы)

В окне ослеплена сверканьем труб луна,
пока молчит орган, от тишины больна,
просвечена до дна мерцаньем нот она...
Огромная гортань безмолвием полна.

3.  (построение слитка)

 
Полна
безмолвием
огромная гортань.
Она
мерцаньем нот
Просвечена до дна
больна
от тишины,
Пока — молчит орган.
луна
сверканьем труб
в окне ослеплена








в окне ослеплена.
 сверканьем труб,
луна
пока молчит орган.
От тишины
больна,
просвечена до дна,
мерцаньем нот
она...
Огромная гортань
безмолвием
полна.
 

4.  (полное чтение)

Полна безмолвием огромная гортань.
Она мерцаньем нот в окне ослеплена.
Просвечена до дна сверканьем труб, больна
луна от тишины, пока молчит орган.

Пока — молчит орган.  От тишины луна
больна, сверканьем труб просвечена до дна,
в окне ослеплена мерцаньем нот она...
Огромная гортань безмолвием полна.

21.10.1972
 


РОЖДЕНЬЕ ПЕСНИ
Сонет с редифными рифмами

Благословенна полночь за молчанье.
Чтоб различить звучание миров,
неслышное вещание миров,
необходимо полное молчанье.

Я слышал гимн, исполненный в молчанье
на таинстве венчания миров...
И мессы на скончания миров...
Но вот мне стало больно от молчанья.

Во мне возникли нежные слова,
как утро, неизбежные слова,
от суеты свободные, как утро.

Сложу я в песню вешние слова —
и прекратит сегодня плакать утро,
коль зазвучат нездешние слова.

27.11.1972




ЛЮБОВЬ, ЭКЗАМЕН И ОМОНИМЫ
(Двойные и тройные омонимные рифмы)

Экзаменаторы нас засыпают:
злыми вопросами нас засыпают
и под ответы, сопя, засыпают,
вьётся над лицами въедливый смог.

Чувствуем мы:  безнадёжно поплыли,
мысли куда-то тревожно поплыли,
экзаменаторов рожи поплыли...
Я бы ответил бы, если бы смог!

Соученица былинной косою —
линией, лёгшей полоской косою —
словно бы длинной смертельной косою,
жизни лишит, будто птицу, собьёт...

Я лишь поэтому, милая Света,
странен в глазах злоязычного света.
Ну, а вопросом о сущности света
экзаменатор меня не собьёт.

19.11.1976
 
АЭРОДРАМА
с неожиданным финалом
(Расшифровка телеграммы СТР — ВСТР)

Трясётся реостат от страсти
и остро, яро сеет «SOS»:
то старый трос аэростата
с утра истёрся о торос.

И в рост встаёт суровый север,
и ветер рвёт в тартарары;
вот-вот рассвет растает серый —
и всё.
Весть с совести сотри...

1980; 16.09.1981



СТИХОТВОРНАЯ ИГРА С ПАРНЫМИ ЗАГОТОВКАМИ:
создание пар строк и компоновка из них стихотворения.


1. Парные заготовки 1-го вида:

За посвистом судьбы
Забытые гробы

Когда бы мог упасть
Сомкнувшуюся пасть

Как антилопа-гну
В бараний рог согну

2. Парные заготовки 2-го вида:

Березка, как подросток
Морозный перекрёсток

С истерзанной гримасой
И всей огромной массой

Заплаканные плечи
Лечением калеча

Стареющие дети
На розовом портрете

Холерного барака
Чужой, как тропик Рака

Уснуть на перепутье
Смогу когда-нибудь я

Финальные фингалы
Как викинги и галлы

Как на воздушном шаре
Рукой во тьме нашарив

Бредовые портреты
Потрёпаны береты

Раскидистая роща
Придумать можно проще

Усталые, как устья
К устам твоим тянусь я

Должно быть, это юмор
Подумал он и умер

Мы тоже створки устриц
Не верил Заратустра

Последняя затяжка
Трамваю тоже тяжко

В булыжнике упорство
Должно быть очень просто

Фигурными стихами
Живут здесь хам на хаме

Сверкающая призма
Тягуче и капризно

Остаться на перроне
Внимательной вороне

И лыжами по лужам
С любовником и мужем

Бельишко на балконах
И лишний, будто конюх

Свирепым снегопадом
И я, простой, как атом

Далёкое предгрозье
Собравшиеся в гроздья

Растоптанный окурок
Карет и чернобурок

Навстречу незнакомой
Вечернею истомой

Плакаты на заборе
Вы скажете, что вскоре

Шеренги небоскребов
Из матовых сугробов

Религиозный евнух
Решив остаться в девах

Богемная элита
И на полу разлита

Ты плакала однажды
Совсем не зная жажды

Бежать бы, только поздно
Рассвет ещё не познан

Кривое совершенство
Век шёпота и шествий

Осенняя основа
Спасенье для связного

Певучая пучина
Всему первопричина

Вчерашняя прохлада
Не любит шоколада

Не знаю, чья работа
И в четверть оборота

3. Парные заготовки 3-го вида:

Гортанный крик
Глядел старик

Опять и вновь
Понять любовь
(Отнять любовь)

Семья медуз
Святой союз

От марсиан
Как павиан

Перетрясти
В чужой горсти

Гореть в огне
Сегодня мне

Теодолит
Всегда болит

Папаша пьёт
Болит живот

Кариатид
Укоротит

Истолковать
Свою кровать

Холоп и хлюст
Голодных уст

Береговой
Донёсся вой

Невыносим
Мы голосим

4. Пример сборного стихотворения:

Как на воздушном шаре,
папаша пьёт,
рукой во тьме нашарив
больной живот.

Стареющие дети,
святой союз, —
на розовом портрете
семья медуз.

И я, простой, как атом,
как павиан,
свирепым снегопадом
бью марсиан.

5. Пример сборного стихотворения:

Не верил Заратустра 
в далёкое предгрозье. 
Мы тоже створки устриц,
собравшиеся в гроздья.

Фигурными стихами —
шеренги небоскрёбов.
Живут здесь хам на хаме.
Из матовых сугробов —

бежать бы!.. Только поздно,
богемная элита:
рассвет ещё не познан,
и на полу разлита

вчерашняя прохлада
карет и чернобурок...
Не любит шоколада
растоптанный окурок.

1976



ЕЩЕ ОДИН ПРИМЕР ЭТОЙ ИГРЫ
Авторы пар — Вера Романова, Надежда Солнцева, Игорь Голубев
Автор компоновок — И. Г.


1. В. Р., Н. С., И. Г.

Солнцем ведомый,
и кем-то забытый,
усталый, больной и счастливый,
выйду из дома
от бремени быта
в рассветы, восходы, разливы.

Звёзды в кармане
испуганно бьются,
колышутся тени и стены,
сны над холмами
над вами смеются,
выходит сознанье из теми.

Руки былого
в клоаке сомнений
древней пирамид фараона.
В полдень багровый
бесчисленность мнений
восходит одухотворённо.

Неумолимо
без удержу ропщут
и держат планету антенны.
Это могли бы
наверное проще
застывшие плечи Антея.

Есть только неба
прощальная песня,
его отраженья свеченье;
звёзды из склепа,
тайно воскреснув,
поднимутся взглядом вечерним.

В этой бессонной
агонии века
стынут оконные рамы.
Мне обречённо
отмеривать вехи
и вечер усталостью ранить.

Просто случайно
стучали колеса
и солнце сверкнуло на гранях,
просто лучами
и ветром заносит
усталость столбов телеграфных.

Как это близко,
увидите сами:
нахмурились улицы, сникли
синие блики
далёким мерцаньем,
прозрачным рентгеновским снимком.

Плачет мадонна
в изношенном платье,
слова тишине неподсудны.
Но не о том ли
шептало проклятье,
чтоб волны сомкнулись над судном?

2. В. Р., Н. С., И. Г.

Белая светит луна,
лампе погаснуть невмочь.
Что обещает она?
Лапами тянется ночь.

Как непроглядная темень,
ты раздаёшь меня снам.
Ищет кого-то время,
не наступает весна.

В долгих сомнениях тискать
в синюю клетку тетрадь.
Надпись на обелиске
хочет мне что-то сказать.

Снова запахло дремотой,
в бездну летящий спасён.
Кто ты, скажи мне, кто ты?
Сосны?  Осознанность?  Сон?

Груши стучат по земле:
вдоль три и три поперёк.
Сад обгоревший — в золе,
в этом безмолвный упрёк.

3. . В. Р., Н. С.

Я плету из дней своих венок,
из тьмы ночей.
Тянется далёкий огонек
к моей свече.

И неслышно опадает снег
в игру огней.
И дома кружатся, как во сне,
в моём окне.

Надо радоваться, как ручей,
во всём шутя.
Одинок, свободен, он — ничей,
как ты, дитя.

Слышишь, как задумчиво поёт
седой гранит.
Светлое молчание твоё
тебя хранит.

Но твой след уходит на войну...
Молва, молва...
Корни лет уводят в глубину
из пасти льва.

Повторится снова и навек
сплетенье бед.
Ветер, дом, огни, пролётный снег,
забытый след...

Я плету из дней своих венок,
из тьмы ночей.
Тянется далёкий огонек
к моей свече.

4. В. Р., И. Г.

Опять глухая ночь настала;
приходят ночью корабли.
Над хладной синевой блистали
твоих восстаний короли.

Кричит рассвет о блудной ночи
неоновым огням пещер.
Как будто новое пророча,
сквозит обыденность вещей.

Пусть будет вечностью объятым
букет лиловых звёзд в горсти.
Тебе припомнятся закаты —
тогда не смейся, а грусти.

Не ты — пускай смеются люди;
слетит, как плащ, с души зарок,
когда сквозь сон меня разбудит
твоей зарёванной зарёй.

20.03.1966



ПСЕВДООСЕТИНСКИЕ ВАРИАЦИИ
 (Игра: вобрать в тексты как можно больше слов
из заданного случайного их набора.)

1

Одуревши от жёлчного визга,
на скуле не оставив седин,
барахольщицей частного сыска
на ступени пищал осетин.

Мокрохвостый, пиявочный карла,
мальчугашка беззубый, он был
разозлён, что невестка украла
анекдот, — и её оскорбил.

Ягодицей касаясь асфальта
в суетливом и частом сальто,
осетин, хоть теперь разобрал ты,
что невестке обделал не то?

Ты ступай к переезду, приятель.
Только смерть освежит твою грусть,
и наедет снегозадержатель
на повинную головогрудь.

2

У диверсантки жил один
псевдонародный осетин.

Сам одноухий, с очень тонкой
женообразной бородёнкой.

Шажком припёршись на бульвар,
у австралийки спер бювар,

с тех пор, герой трофобиоза,
благоухал он, точно роза.

Лечил беднягу фокстротист.
Антибиотик был не чист,

и на изгибе ветхой шейки
коровья выросла брыжейка.

И вот, учёности не рад,
засасывает он мускат.

3
Мокрохвостый акционер коротал коммерцию на переезде. Вековой иммунитет к свекловодству зашвырнул мальчугашку на снегозадержатель, и смерть под копирку возвратила его пищеварение диверсантке-австралийке, секретничавшей с карлой про бракераж. Бородёнка акционера охлаждалась на асфальте, когда по ступеням шажком патрулировала волчиха. Бювар невестки спалили даром. Такие вот анекдоты выдавал за жеребятину выписавшийся учёный-осетин.
02.02.1971


БЕЗ ПАРУСА
(почти по М. Ю. Лермонтову)


Жалеет парень одинокий
ту Маню в морге голубом.
Что кинул он в краю далёком,
не сыщет он в краю родном.

Рублём довольный, сторож свищет,
бумажка гнётся и скрипит:
он ваших денежек не ищет,
но и от денег не бежит.

Над ним струя светлей лазури,
над ней луч лампы золотой.
Он, безмятежный, просто курит.
Он просто курит. Он такой.

22–23.12.1981


НИЖЕ НУЛЯ

Ниженуляпнулась погода.
Заиндевелено скамье
Ждать снисхожденья снегосхода
По тучной тучьей толчее.

Шестиконечно, орденами
Осыпет ворох воротов,
Когда заснежится над нами
Нерукотворог облаков.

                           04-05.11.1981
              + 11-12.12, 27.12.1981, 14.03.1982



ВРАНЬЁЖ
(Игра с омографами)

Сóрок старушек-сорóк —
мóрок муры и морóк:

«Ездок на десять возóк:
нырок в бутылку ездок,
чуток на каждый нырок,
глазок не смежит чуток,
едок налитый глазок;
вилок не знает едок,
глóток таких!.. — враз вилóк,
юрок и смачен глотóк...
Вóзок на десять — Юрок».

10–11.03.1984


ПИСЬМО БРАКОНЬЕРА С БЕРЕГОВ ЛИМПОПО
(Буриме по рифмам «Лит. газ.»)

Весна в разгаре!  Львицы окотились!
В песке дымятся яйца крокодилиц,
а мамы в африканском иле спят
и вылупленья ждут крокодилят.

Явись, губитель заповедных мест, —
его любая мама мигом съест,
хотя любитель крокодильей кожи
и крокодил — характером похожи.

Европа, украшай своих невест! —
коль чуткий лев добытчика не съест,
и тот чадолюбивый крокодил
отросток головы не обломил.

Уж он бы обломил, конечно... Но
моя прочнее шея, чем бревно.
Комедия всё это, а не драма.
Наследственность спасает, так-то, мама.

11.08.1984


БАЛЛАДА ПРО ВОСЕМНАДЦАТЬ ПРИМАДОНН
И ОДНОГО ДЖЕНТЛЬМЕНА
(Усеченная строфа. Здесь — 5-стопный ямб.
Пример всех подряд вариантов разбивки такой строфы.)

Однажды
восемнадцать примадонн
задумали избавиться от жажды
и начали глотать пирамидон.

Но это дело
оказалось швах:
одна не слишком ровно поседела,
другая встала в стойку на ушах.

На третьей весь костюмный
коверкот
на ленты изодрал не просто умный,
но также очень шаловливый кот.

Ну, а четвёртой этот самый
кот,
забывший о почтительности с дамой —
она зевнула — прыгнул прямо в рот.

Его поймала пятая за хвост.
Однако
началась меж ними драка,
а в этом деле котик наш не прост.

Шестой, как видно, было всё равно.
Привстав со стула,
на подруг взглянула
и равнодушно выпала в окно.

Седьмая стала плакать и рыдать:
душевную усталость,
оказалось,
без плача невозможно передать.

Восьмая уронила антрекот,
не очень вкусный, между прочим...
Впрочем,
его долопал тот же самый кот.

Девятая, закутавшись в манто,
воззвала, глядя в потолок: «О Боже!»
И что же?
Не откликнулся никто.

Десятой захотелось в туалет,
однако оказалось, что ни света,
ни туалета
в этом доме нет.

Одиннадцатой стало чересчур.
Она самоотверженно дремала
и вилкой ковыряла
маникюр.

А остальные семь ушли, и вот —
единственный мужчина в этом мире —
угрюмо бродит по квартире
кот.

01–03.03.1998




СТИЛИЗАЦИИ



ДВЕ ПЕСНИ В СТИЛЕ ОКУДЖАВЫ

1
За окном тополя осторожно светятся,
за окном тополя от дождя блестят.
Распахнуть бы окно, да под струи свеситься,
да следить, как они вниз летят, летят...

Мчатся струи дождя, словно человечество,
исчезают они, как мои друзья...
Непогода с дождём, ты — за всё ответчица,
плачешь ты, жизнь мою в лужах отразя.

Непогода с дождём над моей столицею,
непогода с дождём, водопады лет.
Среди злых струй дождя мечемся мы птицами,
взмоем вверх, упадём — и исчезнет след.

Но когда утолят ливни землю жадную,
станет чище, нежней и добрей земля,
пусть услышит она с болью беспощадною,
что о нас прошумят эти тополя.

2
Как таблички нам жизнь исправляют!
Они учат весь мыслящий свет
не ломиться в ту дверь из трамвая,
где написано «Выхода нет».

Кто-то, право, придумал отлично,
вот и дал гениальный совет
всю планету закутать в таблички
вроде этой, где «Выхода нет».

Из табличной вселенной, где тихо
тлеют надписи вместо планет,
я ищу хоть какой-нибудь выход,
но написано «Выхода нет!»

12.06.1965



БЫЛА ТЫ ПРОСТОДУШНОЮ ДЕВЧОНКОЙ...
A la'Асадов

Была ты простодушною девчонкой
с почти глаза закрывшей модной чёлкой,
в толпе подруг заметная едва.
Тебя ребята не боготворили,
но все слова такие говорили,
что вскоре закружилась голова.

Они умели говорить красиво,
а ты была нисколько не спесива,
а ты была доверчивее всех.
Хоть говорили о тебе со смехом,
завидовали сверстницы успеху,
но дорого давался тот успех.

От ласки ты как девочка алела,
ты ничего для друга не жалела.
Потом — второй... Потом — десятый друг...
Ты многого тогда не понимала,
словам любви затверженным внимала,
не проверяя их. Но как-то вдруг...

Конечно же, ты помнишь этот вечер,
и помнишь то, что он тебе ответил,
когда спросила:  любит он тебя?
А он, под соловьиный щебет в парке,
сказал, что ты, как говорили парни,
умеешь целоваться не любя!

Ты помнишь, как тогда ты онемела?
Ты даже дать пощёчины не смела,
обманутая так самой собой.
А как же быть теперь, девчонка, как же?
Ведь каждый о тебе такое скажет,
и даже тот, кто чуть знаком с тобой.

И если час придёт тебе влюбиться,
влюбиться — как разбиться, ослепиться, —
как ты посмеешь подойти к нему?
Пусть он не знает ничего покуда,
дойдут и до него все пересуды,
едва ль он не поверит ничему.

А этот час, уверен я, настанет,
когда привычной простоты не станет,
любовь придёт, терзая и знобя.
Забудь о жажде лёгкого успеха:
ведь ты и полюбить-то не успела...
Ещё не поздно. Береги себя.

26.08.1967



В ПОДРАЖАНИЕ МАРИНЕ ЦВЕТАЕВОЙ


1. РУКИ

Закроешь глаза — и вдруг
увидишь:  мельканье рук!
Лишь руки — ни тел, ни рож.
У рук — озябшая дрожь.

Что — речь?  Отомрет, дай срок:
красноречивей — вздрог.
Суставам — что слово «грусть»?
Красноречивей — хруст.

Спорщики, мыслям — кыш:
краше всего — кукиш.
В ругани есть ли смак?
Красноречивей — смазь.

Руки сплетают круг —
прутья? — решётка рук,
не терема — тюрьма
выпростанных из дерьма,

жестью гремящих рук:
главное — жест — не звук.
Шествие — марш — пяти-
палых. На всём пути —

факелом слово «дай!» —
Вырви!  Терзай!  Глодай!
Не отпускай! — пока
крепка и цепка рука.

Арканы!  Оргия жил!
В морге: «Грабастал? — жил
правильно, — скажут, — вот
жизнь — синоним — живот,

в древности так звалась!»
Жизнь — живота власть.
Руки!  К жратве, и в дрожь:
«Не говори:  не трожь!»

Руки! К ногам, к грудям:
«Не говори:  не дам!»
Руки!  В любовный пыл:
«Не расцепить:  купил!»

Руки!  Порукой — честь:
куплено — надо съесть,
куплено — переспать,
только б не перестать

рвать, покупать, бить,
не перестать быть —
чем же, руками? — Да,
безрукому ведь беда,

безрукому — не возьмёшь
ни жену (чужую!), ни нож
(свой!), не ворвёшься в круг
тре-нированных рук!

Больше ни рож, ни мурл.
Руки — ловчи!  Лови!
О, как Творец мудр!
Боже! — благо-слови!


2.  ПРОКРУСТ

Не могу!..
Спать — слова не дают.
На боку?
Знать — опять неуют.
На спине?
Синим — вязь по стене...
Табаку!
Это — где-то во мне.
Свет. Бумагу, перо.
Сотню рифм перерой!..
Что бы — спать дураку?
Не могу...

А о чём?..
Ночь небритым хрычом
смотрит через плечо:
что почём?
Стукачом,
чёртом, чёрным грачом
(и — припрятаться лень!) — моя тень.

И о ком?..
Рифма — ржавым замком —
только хруст...
Рас-проклятый Прокруст
вздумал озоровать:
думал, просто кровать,
можно спать...

А не тут!
Сон, молчанье — нейдут.
Ну давай,
жуть, шутник, затевай —
надоело! — игру:
как всегда, поутру —
к топору.

Не спросивши «Как вас?..»,
Видишь, гость долговяз?
Взмах — и рраз!

Мал, что ль, выдался я?
Ну, дак за волосья
да за обе ступни —
ррастяни!

Что мне — не привыкать.
Мир — как эта кровать.
Жизнь — ого, судия:
суть — твоя!

Старый, добрый Прокруст!
Посмотри-ка вокруг:
только хруст...

К гостю ты — либерал! —
метод свой применял
только раз.

А у нас?
«Рас-тяженьем помочь!»
«Пере-рос? — Ноги прочь!» —
что ни час.

Не беда,
от-растаем опять,
за ночь — целую пядь,
только б — крепко поспать...
Ерунда!

23.09.1967


ДУШИ ПОЭТОВ


Кто верит в смертность душ?  Сегодня я
из списка душ, какие можно вызвать,
робея, выбрал имя Велимира.
Доверчиво мне отвечал поэт
давно уж на две трети усечённым,
но всё ж понятным добрым языком.
Издательская злая нерадивость
запутывала смысл его речей,
переставляя строки, забывая
вписать слова, утерянные кем-то...
Сказали:  мёртв отчаянный поэт.
Но до сих пор за ним маячат стражи,
чтоб он сболтнуть мне лишнего не мог.
Как разговор — извольте! — сквозь решётку
бандита и любовницы его
не про разбой, не про делёж добычи
(запрещено!), а прочее — извольте.
Итак, вы говорите, мёртв поэт?
Что ж Музе не пришлёте похоронку?
Она всё так же влюблена в него
и ждёт, волнуясь, нового свиданья.

Кто верит в смертность душ?.. Такие есть,
которых не найти в том длинном списке,
но я не гарантирован от встречи.
Уже не по моей капризной воле,
поддержанной шуршаньем каталога,
произойдёт она. Скорее, дух,
который, думал я, умолк и сгинул
(конечно, если слышал про него),
найдёт меня и скажет: «На! Читай!
Учись! — И приобщайся к нам, бессмертным».

23.10.1971


ПОДРАЖАНИЯ ВЕЛИМИРУ ХЛЕБНИКОВУ


1. СЛОВО О «ЭМ»
(В. Хлебников, стиль 20-х годов)

В мычащем древнем «эм» сокрыто чувство меры.
Мы измеряем им, как часто мрачный мир
расслышит в нас слова «моё» и «мне».
Когда спускался мрак —
могильный, мёрзлый мрак, молчащий, мёртвый мрак, —
про счёт своих минут мы говорили:  мало!
Когда вскипала муть
молитв и мордобитья, когда метался мор
по всем материкам, как меднобрюхий Молох,
подсчёту наших мук мы говорили:  много!
Когда бурьяном я очерчиваю место
своих земных трудов, то говорю:  межа.
Монблан могучих мыслей, мечты мятежной море
с вонзённой молнией я называю:  мудрость.
Есть мера вещества, её зовем мы:  масса.
Есть мера сонных сил, которые мы можем
взорвать в заметный миг. Её зовем мы:  мощность.
Чья мощность не растрачена, кто каждой клеткой мозга
безумствовать готов, мы называем:  молод.
А если мощь ушла, мы называем:  мёртв.
Когда людской поток мы собираем в море,
то штиль на море том мы называем:  мир.
Предельно тихий звук назвали мы:  молчанье.
Предельно слабый свет мы называем:  мрак.
Мы знаком «эм» изображаем
Молнию,
Могучие размахи маятника,
Мятущиеся мысли,
Музыкальное движенье мёртвых рук марионетки,
Морозный пик Монблана,
Медленные скитанья в лабиринте Минотавра,
Магическую тень ушей Мидаса,
Мигающие вспышки маяка...
Движенье вверх — манящий символ мощи.
Движенье вниз — молчащий зов могил.
А повторенье их — примета строгой меры
того, как слышит мрак:  «моё» и «мне».

24.10.1971

2. ЗАКЛЯТИЕ ЛЮБОЛЕИ
(В. Хлебников, стиль 10-х годов.)

Люболея!  Люболея!
Боль любой боле!
Лиловея, лиловея
в голубом поле!
Ведунеям и ведуньям во владение веду
снеговую, огневую, любовейную беду.
Люболея, болелюба, белолобая беда,
было любо, стало люто от огня и ото льда.
Соловее соловьёв
любовьи пели,
солонее слёз
люболёд белый.
Ведунеям и ведуньям любой песней отпою
люболею болелюбу огнелюбую мою.
Чернолесом, чернополем, по болотному пути
от болеи белолюбой обезлюбу мне уйти!
Чаровейница, на чары
обесчарье найду,
очарованный очами,
очи в ночь отведу.
Отведу беду,
обезлюбый прочь уйду.
Обезлюбо, обезболи,
обессердца, обескрови,
обез чёрных очей,
был — твой,
стал — ничей!

27.10.1971


ЭКИПАЖ
A'la Игорь Северянин


Мой милый мальчик, осенний паж!
Сегодня вечер как траур-знамя.
Смертельно мчится наш экипаж,
и вещий коршун летит за нами.

За поворотом встаёт скала,
за ней дорога ныряет в бездну.
Я так шутила, я так лгала,
а что за смертью, мне не известно.

Мой милый мальчик, осенний паж,
доносит ветер нам «аллилуйя»,
смертельно мчится наш экипаж,
я на прощанье тебя целую.

Взлетим экстазно, как два крыла,
над кувырнувшимся экипажем,
и ясно вспомню, как я ждала
тебя в том замке за тихим пляжем.

17.09.1977


В ПОДРАЖАНИЕ ОМАРУ ХАЙЯМУ

1
Судьба — режиссёр наш — в партере храпит,
пока, лицедействуя, плачем навзрыд;
проснётся, задумчивый сделает вид,
не вникнет, а всё-таки: «Стоп!» — говорит.

09.03.1984
2
Хвала тебе!  Творцом забытое давно,
нашёл ты Бытия центральное звено.
Но всё ли ты познал?  Тебе, искатель сути,
понять не суждено, что ни к чему оно.

30.03.1984



СТАРИННЫЙ СОНЕТ

Источник жажды и глоток воды,
слепую тьму и солнцем ослепленье,
небесный гром и вод подземных пенье,
погибель и спасенье от беды,

взгляд демона и ангела черты,
полярный лёд и пламени кипенье,
капризность ветра и земли терпенье
Творец перемешал — явилась ты.

А мне судил наш вечный Судия,
чтоб жаждал — я, и упивался — я,
от счастья слепнул, оглушался горем;

Он выбрал из сокровищ бытия
и подарил мне тот же миг, в котором
решил создать тебя, любовь моя.

22.04.1972



ИЗ ПИСЬМА ВЛАДИМИРУ МУТИНУ

1

Тебе, мой друг... Тебе писать —
в замену клятвы и залога
возьму светящуюся стать
нагого пушкинского слога.

Когда российских мастеров
познал рабочие секреты,
нашёл своё сложенье слов
и произвёл себя в поэты,

признаюсь:  так люблю порой,
по-пушкински настроив лиру,
увлечься строгою игрой
и подчинить себя кумиру.

Тогда восходит наконец
во мне волнение такое,
как будто я — простой писец,
но движет он моей рукою.

Черны его черновики.
К чему стремится он, не знаю,
но первый ход любой строки,
как он, зачёркивать дерзаю.

И вижу, как и вправду нет
нужды в сравненьях, модных ныне,
когда прекрасен чистый цвет
в природой созданной картине...

Но вдруг да он сейчас войдёт
и, все труды мои итожа,
цепочку строк перечеркнёт
пером гусиным: «Не похоже!»

2

Володя! На свалке старухи такие шедевры находят!
Володя! Клаксонами в ухо врываются столько мелодий!..
На троне
из сданных в утиль циклотронов —
оракулом роботов, зоркой собакой на сене —
сидит Вознесенский.
Кому за бесценок ночного дивана скрипящую страстную тьму? —
Ему!
Лимонный, с кислинкой халат богдыхана, не знавшего джаза, — кому?
Ему!
Кому метеор, пропахавший на днях Кострому?
Конечно, ему!..
Ну, а мне —
карандашный огрызок и тихую полночь в окне.

3

Между этими полярными звучаньями
уместились сотни голосов.
Увенчается ль находкою нечаянной
поиск незаимствованных слов?

Преждевременно зову себя поэтом.
Так видны огрехи и грехи,
а раскрою Пушкина... Поэтому
я так редко шлю тебе стихи.

08–09.10.1971



Симфония «ПРОМЕТЕЙ»
(в трех частях)

1 часть. Интродукция. Аллегро виво. Аллегро патетико.

Здесь — костёр. Молодое пламя
щёлкает, словно плетью.
А поодаль, следя за нами,
сгрудились тысячелетия.
Не найти!
Не вернуть!
Не помочь!
Вас не может быть!  Вы пролетели!..
Но
за нашей спиною — ночь,
возмутившая Прометея.

Пламя, хлещущее ощутимо,
и тьмы осторожный вздох,
это —
встреча несовместимого,
перекличка чужих эпох.

(А из тени — из леса? — гуд:
лгут легенды!
Преданья лгут!
Говорят, всё тонуло в стуже,
во тьме, наплывшей из космоса...
Нет, было много хуже:
всё потонуло
в косности.)

Прометей?!
Никогда!
Никогда!
По смутьяну тоскует вода!
Обовьёт конопля:
по смутьяну тоскует петля!
Видит Бог:
на порог — ни пророк, ни порок.
Был урок:
эти проповеди не в прок.
Лучше — тьма,
лучше — сразу — с ума!
Лучше — вечная — стужа, зима!
Лучше — тьма:
он обрушит огонь на дома!
Всё — дотла:
наша мудрость и наши дела!
Все — дотла:
наши боги и наши тела!
Это — крах:
наше кредо сгорит на кострах!
Это — прах —
то, что светит на первых порах...
Ни к чему нам грома!
Суд!  Тюрьма!
Лучше — вечная тьма!
Где закон,
по которому пламя — в загон?
Глас суда:
навсегда!  навсегда!  навсегда!
Неграм — трюм:
свет им слишком угрюм!
Книги — прочь:
распугают нежнейшую ночь!
Сын и дочь!
Это — адское пламя, точь-в-точь!
Чернь, глаза завяжи:
вдруг осветит — найдёте ножи!
Звёзды, солнце, рассвет —
под запрет!
Зорям — нет!
Озарению — нет!
Под запрет!
Под запрет!
Под запрет!

Человек!  Слепой — смотри сюда!
Человек!  Смотри, горит звезда!
Человек!  Огонь в моей груди!
Человек!  Несу рассвет — гляди!
Человек!  Страшны во тьме года!
Человек!  Несу рассвет — сюда!
Человек!  Рассвет глубок — гляди!
Ну, лучом моих дорог — иди!
Жизнь твоя — зима — белым-бела,
как ты мог доселе — без тепла?!

Словно книга, но немая — ночь;
я иду — иду — иду помочь!
Дети жизни!  Без тепла — невмочь.
Дети мира!  Без огня — невмочь.
Растопчите первобытный страх:
это пламя я украл в горах
у богов, — теперь вам будет свет.
Вот оно — лови! — запрета нет!

Человек!  Теперь тебе — любить!
Человек!  Тебе — любимым быть!
Человек!  С волнами света плыть,
Им — дышать, купаться в нем и пить!
Береги огонь, теперь ты — Бог,
сможешь — всё, что вседержитель мог!

Прометей!..
Резь под грузом век!

Человек!
Человек — посмотри сюда!

Никогда!

Человек!  Вот горит звезда!

Никогда!
Наша мудрость и наши дела!..

Твоя жизнь — будто снег, бела!

Наши боги и наши тела!..

Как ты выдержал — без тепла?!

Всё — дотла!

Человек!  Рассвет — погляди!

Видит Бог:
эти проповеди — не в прок!

Ну ж, иди!..

Никому — на порог!

Словно книга слепая — ночь.
Вот — лучи от моих дорог!

Книги — прочь!

Я иду — я иду помочь!

Он растопчет великую Ночь!

Дети жизни!  Во тьме — невмочь!

Сын и дочь!..

Без огня вам — невмочь!

Это — адское пламя, точь-в-точь!

Человек!  Пылает огонь в груди!

Кто там смотрит?  Глаза завяжи!..

Свет — гляди!

Вдруг осветит — найдёте ножи!
Ни к чему нам грома!

Что за страх?
Я вам пламя украл в горах.

Суд!  Тюрьма!
Лучше — вечная тьма!

Будет свет!

Лучше — сразу — с ума!
Ни к чему нам грома!
Под запрет!

Но такому — запрета нет.

Под запрет!
Добродетель сгорит на кострах!

Что за страх?!

Это — крах!..
Это — крах!..
Это — крах!

Человек!  И сын, и дочь Земли!
Человек!  Ты видишь, что — вдали?
Это — первая твоя заря.
Неужели — зря?!

Ну, глаза развяжи,
начинай — костёр разложи.
Человек!  Я сделал, что мог.
Не пугайся, теперь ты — Бог.
Человек!  Прозрел — и смотри сюда:
видишь — восходит твоя звезда!

Вот и — первый костёр.
Пусть пламя
щёлкает, словно плетью...
А поодаль, следя за нами,
сгрудятся тысячелетия.


2 часть.  Тема с вариациями.

Это — стыд...
Это — боль...
Это — страх...
Это — гнев...
Что творит
Человек, свою мудрость презрев?
Это — стыд...
Что горит?
Карлик в мантии чёрной — о чём говорит?
«Кто на адское пламя молился — изволь...»
Это — боль...
«Ведьмам, нищим, учёным — пылать на кострах!»
Это — страх...
Разве так это было на первых порах?
Прометей!
Твой огонь — жесточайший посев!
Это — гнев...

Прометей!
Твой орёл прилетел, но он сыт.
По Европе — костры,
по Европе — пиры
чёрных птиц... Это — боль, это — стыд!

Прометей!
Остаётся несчастною голь.
Невозможно смотреть:
не спалив, не согреть
им себя... Это — стыд, это — боль!

Прометей!
Видишь этих измученных дев?
Как сумел ты, ответь:
не продав, не согреть
им себя... Это — страх, это — гнев!

Прометей!
Слышишь радостный рёв на пирах?
А принюхайся — вонь:
прометеев огонь —
это жуть!  Это — гнев, это — страх!

Что цепями греметь?
Слышишь — трубную медь?
Наклюётся теперь твой орёл допьяна:
там — война.
И твоим же огнём подогрета она!

Слышишь плач?
По сожжённой деревне проскачет палач.
Военврач
каждой жертве, нагнувшись, надавит на глаз:
чтоб в живых — никого! — был приказ.
Что ты бьешься в цепях?
Это — страх...

Отшумели века —
о, как мудрость людей велика! —
устарело сжигать на кострах.
Как ты пламя им нёс — прижимал, обнимал? —
ощутил бы, как жжётся напалм!..

Ты им это нёс на груди...
Что ещё — впереди?
Всё надеешься ты на их разум? — изволь.
Но — смотри!
Помни каждую горстку золы!..
Что за крик со скалы?
Что за крик со скалы?!
Это — страх...
Это — гнев...
Это — стыд...
Это — боль.


3 часть.  Финал. Фуга.

Солнце!
Восполнится
плата —
пламенем

полудня —
на здравье!..
Но странно:
хо-лод-но...

Солнце!
Мир оробел.
Восполнится
твой пробел.

Плата
ещё не исчерпана:
пламенем
карта исчерчена.

Солнце
полудня
факелом в облаках
восполнится —

на здравье!..
Но не слишком ли велика
плата?
Но странно:

солнце,
и дышит выросший рядом холм
пламенем, —
хо-лод-но!..

Восполнится
новым содержанием древний смысл
полудня...
Мир оробел.

Плата
за нервы — выплеснуть к чёрту мысли!.. —
На здравье!
Твой пробел —

пламенем
пропитать, гордый двадцатый век!
Но странно:
ещё не исчерпано

полудня
воспоминание:  город... тысячи человек...
Холодно!!!
Карта исчерчена —

на здравье! —
благополучный обычный военный рейс...
Мир оробел:
и не заметил, как голову положил на рельс!

Но странно,
что страшно тебе, героический летчик.
Твой пробел:
в гуще дел — не успел ещё совесть — в клочья...

Холодно?
Протяни-ка сюда озябшие ладони:
ещё не исчерпана
ярость осатаневшего плутония.

Мир оробел,
но это — пока в новинку;
карта исчерчена:
красные пятнышки! — так невинно...

В палате буйнопомешанных — смехом,
плачем: «Вихри золы!.. Свет!..»
И — Прометея дыханье — эхом
с дальней скалы: «Нет!!!»

Что — орёл?.. Мошкара, моль.
Есть пострашнее боль.
Ветер гадалкой ткнулся в ладонь:
«Твой пробел!
Пойдёшь отнимать у людей огонь?
А то — затеют та-ку-ю войну...
Цепи собью — и давай. Ну?»

«Нет! — с почерневшим сухим лицом,
боль зрачки обвила кольцом. —
Дитя, хоть играющее с огнём,
оно взрослеет, и с каждым днём...
Гляди!» — Внизу, у подножья скалы,
селенье. Гулянье. Отец. Сады.
Мать, сын. В ряд составленные столы.
Гуденье гостей. И — тост тамады:

«О, солнце! — тебе остаётся довериться:
восполнится радостью сердце отца.
Плата за счастье, за радость первенца —
пламенем сердца, красой лица.
Жить трудно и жарко, и это — вдвойне
не зря:
булат закаляется в жарком огне —
на здравье!»

«Люди!.. Вам — счастья!..» — и — тень — на стол:
над Прометеем — его орёл.

...–28.09.1967
 




ШАГИ






Книга венков сонетов




Прелюдия


По тонкому гудящему мосту
(не зная, где, когда и как исчезну я,
ступив однажды мимо — в пустоту)
иду я над клокочущею бездною.

За жуткое стремленье в высоту
низвергнут в пропасть силами небесными,
иду сорвать зелёную звезду,
ни смертному, ни Богу не известную.

Я проклят — и на мне лежит клеймо
убожества, невежества, разврата.
Где судия, где враг заклятый мой?

Праматерь Тьма, созвездьями чревата,
украдкой подсказала мне когда-то
греховный путь — небесный и земной.

13.01.1973


ВЕЛИКАЯ СПИРАЛЬНАЯ ДОРОГА

I

И вот — переступил черту порога
впервые. На часах тот первый миг,
когда наш мир сгустился, и возник,
и начал счёт стремительного срока;

в него вонзались молнии глубоко,
он был космат, прозрачен и велик,
и оплавлялся первый материк,
над лавой распластавшийся широко.

Но схлынул жар — и хлынули дожди,
вскипающие на земной груди,
забился в скалах жаркий влажный воздух...

Прошло полмиллиарда лет, пока
впервые между туч блеснули звёзды.
Как ярок день!  Как полночь глубока!

II

Как ярок день!  Как полночь глубока!
И как мертвы береговые склоны!..
Но кто-то, солнцем полуослеплённый,
подставил ветру жёсткие бока.

Вцепилась в твердь трёхпалая рука.
Оглядываясь на морское лоно,
трёхглазый призрак дышит — незаконно,
и полон жаждой нового ползка.

Вращающийся небосклон ему
в глаза швыряет колкий свет и тьму
и предрекает смерть безумно смелым.

Дорога ввысь — страшна и далека...
Но только здесь он чувствует всем телом
и жар, и холод каждого витка.

III

И жар, и холод каждого витка
грозят распадом и уничтоженьем.
Грохочут горы, полные движеньем.
Из берегов бросается река.

Она от крови пенистой горька:
леса кругом охвачены сраженьем!
И съеденным — не станет утешеньем,
что плата за живучесть велика.

А в океане жизнь нетороплива.
В пещерах крабы прячутся пугливо,
и запах крови из воды речной

едва ли им подскажет хоть немного,
как битву на поверхности земной
сопровождают радость и тревога.

IV

Сопровождают радость и тревога
клубящуюся в дебрях жизнь... И вот
я вижу:  начинает свой полёт —
впервые! — ящер с горного отрога.

Когда-нибудь — недалеко, полого —
над лугом так же пролетит пилот,
и станет этот неуклюжий взлёт
достоин и проклятья, и восторга.

В бездумной смене творческих порывов,
в изысках эволюции и взрывов,
в аду самоубийственных новизн

судящая за срывы очень строго, —
куда ещё взметнёт земную жизнь
великая спиральная дорога?

V

Великая спиральная дорога
над хаосом дымящимся легла.
Спиральной нитью нас обволокла
луна, во мрак нацелив оба рога.

Вкруг огненного солнечного ока
путём спиральным движется Земля.
Галактика, созвездьями пыля,
кружит в струе спирального потока.

Так силой центробежной мировой
над мёртвым вознесён был мир живой.
Он, свистом крыльев оглушая дали,

над выгибом земного ободка
вычерчивая синие спирали,
ныряет в бездну, рвётся в облака.

VI

Ныряет в бездну, рвётся в облака
свирепый мир когтей, зубов и яда,
живой прообраз жадной пасти ада,
раскрытой для голодного глотка.

Но для того ль из мёртвого мирка
восстала эта алчная громада,
чтоб вечно над клубком земного стада
царил несущий гибель культ клыка?

Коль так и будет вечно, смысла нет
плодиться жизни на полях планет
и миллиарды лет губить друг друга...

Но направленья нового броска,
но выхода из замкнутого круга
не знают кровожадные века.

VII

Не знают кровожадные века,
какой зародыш зреет в их утробе;
как средь Земли, рычащей в лютой злобе,
забьётся мысль во впадине виска;

как та минута страшная близка,
когда восстанье грянет в первом слове;
тропа эпох, разбухшая от крови,
окажется для дерзкого — узка.

Историю несчётновековую
он повернёт на новую кривую.
Он лишь однажды ощутит испуг,

когда возжаждет вечного залога —
и поразится, не найдя вокруг
ни ангела, ни демона, ни Бога.

VIII

Ни ангела, ни демона, ни Бога...
Непоправимо пуст небесный свод.
В молитве горькой небо не поймёт,
как ни старайся, не поймёт ни слога.

Ни доброго наставника, ни злого
напутственное слово нас не ждёт.
Никто сынов заблудших не найдёт,
чтоб за ошибку отчитать сурово.

Какая тьма клубится впереди!
Как бесприютно бьётся страх в груди!
Ступить решится ль путник одинокий

без права повернуть и отступить
на новый путь, опасный и далёкий?..
Но Человек — осмелился ступить.

IX

Но Человек осмелился ступить
за чёрную запретную завесу,
добыть огонь из очага Зевеса,
вернуться и костёр свой растопить;

но Человек осмелился испить
из родника средь сумрачного леса,
хоть охранял загадочное место
незримый хор, грозивший отомстить...

Вот так низвергнет он своих богов,
чтоб вырваться из замкнутых кругов, —
едва сумеет там, за пеленою,

нехоженое Нечто различить.
И уведёт он бытие земное
на яростно кружащуюся нить.

X

На яростно кружащуюся нить
нанизаны стремительные годы...
Над древнею страной вскипают воды,
чтоб разум Атлантиды схоронить.

Зерно сомненья жаждут заронить
в измученного путника невзгоды.
Народы, не познавшие свободы,
цари войной стремятся раздразнить.

И снова Хаос ткёт свои покровы
и окунает их в потоки крови.
Подходит жизнь к губительной черте,

чтоб стала смерть изнанкой возрожденья,
и надо там, на гневной высоте,
не испугаться срыва и паденья.

XI

Не испугаться срыва и паденья —
тому, кто крылья прирастил к плечам
и был за это отдан палачам —
за молнией сверкнувшие виденья;

тому, кто взлёта ищет от рожденья,
восходит по мерцающим лучам
к собратьям с дальних звёзд и по ночам
своё в созвездьях видит отраженье.

Издалека я путь свой начинал:
был мёртвым камнем средь бесплодных скал,
потом посмел стать клеткою живою,

освоить сушу, встать, заговорить,
и, двигаясь спиралью огневою,
пройти пучину, в небеса вспарить.

XII

Пройти пучину, в небеса вспарить,
от мрака к свету, от сомненья к знанью —
вот путь, с начала свойственный дерзанью,
чтоб двери в храм бессмертья отворить.

Сперва богам сокровища дарить,
потом — проклясть за вечные терзанья,
потом — лишить их прежнего признанья,
потом — как боги, начинать творить.

«Слаб человек! Уймись!» — тысячелетья
внушали мне жрецы петлёй и плетью.
Глядите!  Ужасайтесь!  Мы смогли,

когда ожгло нас неба дуновенье,
когда нам стало мало всей Земли, —
Вселенную вписать в свои владенья.

XIII

Вселенную вписать в свои владенья —
конец? — О, нет! — Начало всех начал!
Давно ль, ликуя, голос прозвучал
земной — средь звёзд?  Ещё свежо волненье.

Всего лишь первый шаг во исполненье
пути, который Бруно размечал.
Виток вокруг планеты означал
прорыв земного древнего плененья.

Я сделал выбор:  я судил себе
квадриллионы лет прожить в борьбе,
пройти просторы над библейской твердью,

шаги впечатать в неземной гранит
и в бесконечных поисках бессмертья
и смерть познать, и юность сохранить.

XIV

И смерть познать, и юность сохранить,
взгляд обучить пронзающему зренью,
и сердце — мудрости, и ум — горенью;
в бою за жизнь — упавшего сменить;

в исканьях сути — правду разъяснить
тому, кто остановится в сомненье;
угаснет солнце, спустится затменье, —
вселенский мрак с дороги отстранить! —

обязан я. Путь в миллиарды судеб
пройду. И пусть мой каждый шаг рассудят
глаза друзей с родных — чужих планет.

И пусть нигде не подведу итога...
Пора идти. Меня зовёт рассвет...
И вот — переступил черту порога.

XV      Магистрал

И вот — переступил черту порога.
Как ярок день!  Как полночь глубока!
И жар, и холод каждого витка
сопровождают радость и тревога.

Великая спиральная дорога
ныряет в бездну, рвётся в облака.
Не знают кровожадные века
ни ангела, ни демона, ни Бога.

Но Человек осмелился ступить
на яростно кружащуюся нить,
не испугаться срыва и паденья,

пройти пучину, в небеса вспарить,
Вселенную вписать в свои владенья,
и смерть познать, и юность сохранить.

04–27.12.1971


Интерлюдия
СОНЕТ на псалом 21

Без помощи Твоей я одинок:
не человек, но червь, презренный всеми,
взошедшее среди пустыни семя...
Спаси, вернись, не будь ко мне жесток!

Иссох мой череп, мозг на землю стёк,
и надо мной глумится пёсье племя,
над зрелищем пронзённых рук и ног,
над тем, как нищ, как жалок, слаб и нем я.

Верни мне в сердце силу доброты,
заклятье немоты моей сними,
дай время для пророческого слова;

потом опять сойди на землю Ты —
и убедишься:  все мы стали снова
не псами, не червями, но людьми.

15.12.1972



КРАЙ ЗЕМЛИ
Евг. Шмелеву

I

Тогда снега пылали и цвели,
как никогда ни ранее, ни позже...
И если ночь гасила краски — что же?
Мы их во тьме угадывать могли.

В старинных добрых сказках короли,
своих вельмож причудами тревожа,
накидывали плащик из рогожи
и беднякам дарить богатства шли.

С рассветом наступало пробужденье,
и чудо начинало возрожденье;
смотрели мы, почти ослеплены,

как поутру сверкали и алели
охапки разноцветной белизны
на ласковой ладони каждой ели.

II

На ласковой ладони каждой ели
лежали свитки ручьевых речей,
таился звон, пока ещё ничей,
до срока не проснувшейся капели.

Мы птичьи песни загодя запели,
ловя весенний запах тополей,
пускай ещё до таянья полей
нам оставались долгие недели.

Чтоб на берёзах почки осмелели,
чтоб возродить над лесом песни Леля,
что перепутать в соснах новь и старь,

чтоб соловьи влюбляться повелели,
чтоб ландыши украсили январь, —
мы тайной заклинанья овладели.

III

Мы тайной заклинанья овладели,
созвучьем трёх давно знакомых слов;
в каморке нашей изо всех углов,
как хитрые сверчки, они свистели.

Вначале мы им верить не хотели,
словам — ниспровергателям основ;
но повторяли вновь, и вновь, и вновь —
и мир преобразился в самом деле.

Не им ли мы обязаны, мой друг,
что эти кедры выросли вокруг,
что намело высокие сугробы,

и мы уединение нашли,
где только звери знают наши тропы, —
на самом тихом краешке земли?

IV

На самом тихом краешке земли,
за край земли беспечно свесив ноги,
сидели мы, счастливые, как боги,
и всем земным влюблённым счет вели.

Нас шёпоты далекие влекли.
и мы решили, и щедры, и строги,
чтоб из владенья нашего дороги
к ночным страдальцам тайно пролегли.

Они смущённо приходили к нам.
Мы их учили просветлённым снам,
мы их мирили в полюбовных ссорах.

Смотри, как много мы огней зажгли
в измучившихся душах, для которых
мы будущее видели вдали!..

V

Мы будущее видели вдали.
Небесной книги каждая страница
являла нам событья, даты, лица,
плывущие по бурям корабли

за край земли... Мы время обрекли
сквозь наши пальцы звонкой струйкой литься,
мы солнце научили веселиться
и дружбу звёзд горячих обрели.

Но нас не увлекали прорицанья,
намёки, утвержденья, отрицанья,
как облака, изменчивых теней.

Пока страницы книги шелестели,
могли б мы и себя увидеть в ней,
вот только невнимательно глядели.

VI

Вот только невнимательно глядели,
как рисовал художник наш лесной...
А как снега звучали тишиной!..
Вот только слушать долго не умели.

Не помню, милый друг, тебе ли, мне ли
(была ль граница меж тобой и мной?)
казалась жизнь — минутою одной,
и вечным — то, что мы тогда имели.

Была для нас поспешность чем-то лишним:
успеем, и увидим, и услышим...
Зачем спешить?  Казалось, сотни лет

играть нам будут синие свирели,
и снегом засыпать двойной наш след
январские певучие метели.

VII

Январские певучие метели,
посланцы той единственной зимы,
влетали к нам из полуночной тьмы
и в снеговой баюкали купели,

и старые баллады тихо пели.
Они хотели ввысь лететь с людьми,
молили, чтоб доверились им мы,
и крылья отрастили, и взлетели.

Но мы уже предвидели: покой
вдруг обернётся горькою тоской
по будничным заботам и печалям,

по прозе жизни в городской пыли...
Напрасно песни снежные звучали,
коварной ворожбой нас оплели.

VIII

Коварной ворожбой нас оплели
смущённые нечаянные встречи,
касанья взглядов, мысленные речи...
А вслух мы чушь, наверное, несли.

В нас чувства незнакомые росли.
Обыденности суетной переча,
мы видели таёжное заречье
и снежных красок радужный разлив.

Когда нас разлучили годы странствий,
мерцали мне сквозь долгие пространства
твои глаза со льдинками на дне.

Тогда мы юны, мы всесильны были...
И вот вернулась та метель ко мне:
уходят годы струйкой снежной пыли.

IX

Уходят годы струйкой снежной пыли.
Полузабылись птичьи голоса.
Распилены заветные леса.
Убили сказку. Прозу полюбили.

Из мудрых правил жизнь свою слепили —
исправились. Взглянули б небеса
на наши городские адреса!..
Но звёзд не видно:  окна ослепили.

Что придавать фантазиям значенье?..
А по ночам — бессонное мученье:
перебираем сотни слов в уме,

чтоб возродились сказочные были...
Но не сверкнёт ни проблеска во тьме:
мы слово заклинанья позабыли.

X

Мы слово заклинанья позабыли —
и разошлись безмолвно по земле.
Прошёл бы легче сквозь ушко в игле,
чем распознал среди толпы:  не ты ли?

Куда тебя метели заманили?
Вот вижу чьи-то письма на столе...
Но твоего не будет в их числе:
мы адреса давным-давно сменили.

А как был чист вчерашний снегопад,
как вдохновенен был вчера закат,
внук нашего таёжного заката!..

Глаза закрыв, поверить не могу,
что наши кедры так же, как когда-то,
сегодня отражаются в снегу.

XI

Сегодня отражаются в снегу
давнишние мои воспоминанья.
Я им давно попроще дал названья,
принизил их:  сам пред собою лгу.

Но прошлое не хочет быть в долгу.
Я не достроил счастье. В наказанье —
фундамент мной задуманного зданья
лежит и ждёт в магическом кругу.

Но мне давно пути туда не стало:
душа перемечтала и устала,
и нет тебя, Снегурочка, со мной.

А как зимою слышал клич весны я
и мчал навстречу, юный, озорной,
смех осыпая в просеки лесные!..

XII

Смех осыпая в просеки лесные
(был иней, словно проседь, в волосах),
в безлюдных и таинственных лесах
искали мы след лисий, след лосиный...

Январский взгляд, как твой, прозрачно-синий,
с тех пор ни в чьих не встретился глазах.
С тех пор ни в чьих не слышал голосах,
чтоб повторился звонкий смех твой зимний!

Что ж, на земле я не один такой
с наивной, не стареющей тоской.
Я видел, как однажды утром рано

стояла женщина на берегу,
как у собора — музыку органа,
подслушивая дальнюю пургу.

XIII

Подслушивая дальнюю пургу,
кружатся городские хороводы.
И мы спешим, теряя наши годы,
не в силах оглянуться на бегу.

А старость, эту грустную каргу,
не умиляют тусклые восходы,
лишь на стекле морозные разводы
напомнят, может, белую тайгу.

Но это будет, милый друг, не скоро.
Пока ж — мелькают города и горы,
созвездья — ночью, снегопады — днём.

Мы обошли уж все пути земные
и к новой встрече, может быть, идём —
и ты, и я, но уж совсем иные.

XIV

И ты, и я, но уж совсем иные,
почти как мы, но десять лет назад,
придумали, смотри, волшебный сад
и слушают в нем шёпоты ночные.

Прекрасные и чуточку смешные,
мечты сквозь поколения летят,
и миллионы глаз в глаза глядят, —
и потому потери не страшны мне.

Нет, у любви не может быть утрат.
Я знаю, и сейчас снега горят
для тех, кому досталось наше чувство.

И пусть нас позже годы развели,
но вспомни, как, даря своё искусство,
тогда снега пылали и цвели!

XV   Магистрал

Тогда снега пылали и цвели
на ласковой ладони каждой ели:
мы тайной заклинанья овладели
на самом тихом краешке земли.

Мы будущее видели вдали,
вот только невнимательно глядели:
январские певучие метели
коварной ворожбой нас оплели.

Уходят годы струйкой снежной пыли.
Мы слово заклинанья позабыли.
Сегодня отражаются в снегу,

смех осыпая в просеки лесные,
подслушивая дальнюю пургу,
и ты, и я, но уж совсем иные.

03–07.01.1972



Интерлюдия

Прости меня, любовь. Пусти меня.
Ты — лёгкий лунный свет. С восходом дня
взлетают в небо, к пропасти меня,
слепящие, другие имена.

Прости меня, любовь. Ты не одна
нырнула в душу и достигла дна.
Настала зрелость, кончилась весна;
здесь не твоя и не моя вина.

Прости меня, любовь. Ты не должна
мне вслед глядеть сегодня из окна:
там бездна и багрова, и черна.

Не смей смотреть:  там смерть моя видна.
Меч надо мною занесёт она...
И звонко лопнет в небесах струна.

13.01.1973



ХУДОЖНИК

I

Художник обессилел. Кончен бой.
Чернеет на искусанных губах
кровь. Снова меж мольбертом и стеной
хихикает, приплясывает страх.

Должно быть, это — сделка с Сатаной,
вот-вот победа обратится в крах:
спасая мир, крамолою больной,
еретиков сжигают на кострах.

Строкой-змеёй с бумажного листа
вползает в инквизицию донос.
Ударит ночью стража в ворота.
С распятья свесит голову Христос.
«За что и кем, — задаст судья вопрос, —
измучен кистью каждый дюйм холста?»

II

Измучен кистью каждый дюйм холста,
вихрь красок на палитре стал похож
на судорогой сжатые уста
лиловых, жёлтых, синих адских рож.

Глубины многоцветного пласта
охватывает медленная дрожь.
Растерзанная взглядом красота
вопит в лицо художнику: «Не трожь!»

Уйди!  Воскресни!  Стань самим собой!
Спасайся в ночь!  Не зажигай свечей!
Не то, прорвав когтями мрак слепой,
ожив в одну из будущих ночей,
картина станет бандой палачей,
кривляющейся бешеной толпой!..

III

Кривляющейся бешеной толпой
в глазные дыры хлынули они,
решившие опустошить гульбой
твои в костёр кидаемые дни.

Они уже зажгли над головой
смолистые чадящие огни.
Теперь их гимном стал животный вой
при виде затаившихся в тени.

Художник!  Цель твоя была чиста...
У гения всегда — к чему скрывать? —
найдётся ахиллесова пята:
твои картины жаждут оживать.
Опасно вдохновенье!  Вот — опять
перед глазами пляшет пустота.

IV

Перед глазами пляшет пустота
утративших свои тела людей.
Из оболочек вынута тщета
высоких слов и низменных идей.

По рабским спинам бьют больней хлыста
закон и гимн — предвестники смертей...
Вперяя в небо кроткий взгляд крота,
восходит по картине иудей.

Но проклят миром промысел святой.
Болячки обнажать никто не рад,
чтоб их при всех лечили добротой.
И снова, как и сотни лет назад,
звон праздничный преобразив в набат,
гудит над миром колокол литой.

V

Гудит над миром колокол литой
обиженных, разгневанных небес:
земной народец, косный и пустой,
почти прозрел, но — вновь попутал бес.

И пусть чума кровавою пятой
растопчет звуки погребальных месс,
и храмы с крестовиной золотой
охраной встанут средь безлюдных мест.

Крамольный Бог, святая простота,
бродяга, оказавшийся в чести,
взнесён на перекладину креста.
Хотело б небо, прокричав: «Прости!» —
весь род Адама в жертву принести
в минуту казни Бога – как шута.

VI

В минуту казни Бога – как шута! –
рабы дерутся за его тряпьё.
Растерзаны и эта вещь, и та
под крики: «Мне!  Мои!  Моя!  Моё!»

Да вот уж и торговля начата.
Мизинцем проверяя остриё,
кривой торгаш с ужимками кота
его венец терновый продаёт.

О, пасынки планеты голубой,
о, люди, о, глупейшее из стад,
ведомое сегодня на убой!
Вы полюбили тленье и распад.
Ликуйте ж, плюйте — для того распят! —
на шанс спастись, дарованный судьбой.

VII

На шанс спастись, дарованный судьбой,
сказал Учитель тихо: «Ни к чему!
Опять ночами буду с голытьбой
от конной стражи прятаться во тьму?

Опять, вникая в распри и разбой,
все плачи мира на себя приму?
Опять от Божьей тучи грозовой
спасеньем вашим быть мне одному?

Мне суждены бессчётные лета.
Но я себя убийцам предаю,
чтоб отпустила душу маета.
Все слёзы снова людям раздаю!
Мечтаю, чтоб на голову мою
обрушилась могильная плита!»

VIII

Обрушилась могильная плита
на слабый голос, певший про любовь,
и в звёздной тьме сверкнула острота
змеиных затаившихся зубов.

Прокралась первобытная орда
под наш цивилизованный покров
и обагрила кровью города
под взглядами разгневанных миров.

А та картина, горестно горда,
гасила в душах обезьяний смех.
«Молчать!» — кинжалом взрезана черта.
История — забор запретных вех!..
И на холсте, смутившем криком всех,
свела страдальцу губы немота.

IX

Свела страдальцу губы немота:
из раны утекли остатки сил.
Завистников исполнилась мечта:
художник свой шедевр не пережил.

Всё творчество — создание моста
из нервов и живых сплетённых жил.
Но страшен род гниенья — суета...
Мост рухнул. Никому не послужил.

Как часто близок финиш роковой!
Когда-нибудь кощунственных утрат
история составит список свой.
Умолкни, мир, и слушай, как звенят
мелодии загубленных сонат
всю эту ночь над крышкой гробовой!..

X

Всю эту ночь над крышкой гробовой
по панцирю встревоженной земли,
по площадям, по чёрной мостовой
творцов распятых вереницы шли.

Поэты заливали рты смолой.
Художники свои картины жгли.
Шли люди — и окутывались мглой —
шли гении — и таяли вдали.

Не звёзды велики, а темнота.
Меж туч огромных — краток молний бег.
В недолгие минуты заперта
судьба твоих творений, человек!..
Но год за годом и из века в век
духовная пирует нищета.

XI

Духовная пирует нищета.
Изобретён изысканный салат:
внесите в ресторанные счета
окрошку из гийомовых баллад,

баб Рубенса — числом не меньше ста, —
и пририсуйте Джиоконде зад...
Мысль гения на вилку навита;
жестка не в меру — челюсти болят.

Объеден холст — художника долой!
Вот музыка — вгрызайтесь поскорей,
не время губы отирать полой!..
Безмолвным попрошайкой у дверей
стоит их Бог обглоданный — еврей
с картины, окровавленный и злой.

XII

С картины, окровавленный и злой,
вот-вот сойдёт Спаситель и палач,
изъеденные болью и хулой,
Он соберёт сердца в истлевший плащ,

и толщи стен рассыплются золой,
и вспыхнет свет, безумен и палящ,
и эшафотом станет аналой,
и замолчат под небом смех и плач.

Художник древний!  За позор былой
зачем обрушил месть свою на нас?
Пронзая души огненной иглой,
вот так и наступает Судный час.
И солнце, догорев, в последний раз
назавтра утром встанет над Землёй.

XIII

Назавтра утром встанет над Землёй
спокойствие рассвета... А пока,
в огне свечей пугая белизной,
дрожит прибитая гвоздём рука.

Живая кровь пробила холст льняной
и брызжет на одежды старика...
Здесь живописец, творчеством больной,
остановил спешащие века.

История, как лестница, крута.
«Скажи, воскрес ты?  Иль в земле зарыт?
Что будет — рай?  Могилы теснота?»
Глаза остекленели, рот раскрыт...
С художником всю ночь проговорит
безумный лик распятого Христа.

XIV

Безумный лик распятого Христа
вершит с мольберта свой безмолвный суд.
Пред ним, кривляясь, с пеною у рта
от страха пляшут тысячи Иуд.

Бог вездесущ ли? — всё равно. Свята
та истина, что Он отныне — тут.
Пусть в мастерской картина заперта, —
её найдут. И люди к ней придут.

Как удалить сердца разъевший гной?
Как не Христа, а всех Иуд распять,
историю свернуть на путь иной?
Как творчеством бурьяны душ вскопать?..
А если — поражение опять?..
Художник обессилел. Кончен бой.

XV    Магистрал

Художник обессилел. Кончен бой.
Измучен кистью каждый дюйм холста.
Кривляющейся бешеной толпой
перед глазами пляшет пустота.

Гудит над миром колокол литой
в минуту казни Бога ¬– как шута.
На шанс спастись, дарованный судьбой,
обрушилась могильная плита.

Свела страдальцу губы немота:
всю эту ночь над крышкой гробовой
духовная пирует нищета...
С картины, окровавленный и злой,
назавтра утром встанет над Землёй
безумный лик распятого Христа.

08–27.01.1972



Интерлюдия

Ещё не в том обещанный нам ад,
и уж совсем не повод для испуга,
что черепа, катясь, как камнепад,
посыпались за край земного круга.

Скорей здесь отрицание преград,
и эта человеческая вьюга,
где что ни атом — Гёте иль Сократ, —
свистящая от севера до юга,

подобна полыханию огня,
которое возникло в День творенья
и плещет, негасимостью дразня

бесплодно суетящихся богов,
нечаянно в гульбе спаливших кров...
Как воет пламя, полное презренья!

07.12.1973

* * * * *

Скончались боги... Гаснет звёзд узор.
Скончались боги... Замолчали песни.
Скончались боги... Одиноко в бездне.
Скончались боги... Разожги костёр!

С богами вместе мы погибли?  Вздор!
Всего лишь выпал камешек из перстня.
Творят во мраке новый свод небесный
созвездья искр и солнечный твой взор.

Так вот оно, рождение вселенной —
пусть боги гибнут — всё равно нетленной,
пока жива любовь и жив поэт!

Кто говорит, что свет угас бесследно?
Кто говорит, отныне жизни нет?
Смотри, смотри:  восходит наш рассвет.

14.01.1973



ПОЛОВОДЬЕ

I

Спасайся от меня, беги, беги:
украл я адрес твой, и взгляд, и речь,
и всех друзей, и нежеланье встреч... —
попробуй от меня устереги!

Накраденное в сундуках беречь
Великому Скупому не с руки.
Я над тобою очертил круги
магические — их не пересечь.

Наружный — круг небес и светлых дней,
он, что ни взгляд, становится полней,
и все пределы для него тесны!..

Но внутренний — звериный круг теней.
Поэзия спасёт?  Но даже в ней
я — зверь, я — раб инстинкта и весны!

II

Я — зверь, я — раб инстинкта и весны,
я — сгусток их, восставший из земли,
сын поколений — зрителей вдали.
Откладывать спектакль мы не вольны.

Я верю им:  рассвет весны — двулик.
Зрачки самцов — разъярены, красны;
глаза подруг их — словно день, ясны;
и миг победы — жалок и велик.

Чтоб стать любимым, зверем стать сумей,
чтоб жизнь создать, чужую жизнь убей.
Век в поединках!  Да и как без них,

когда силён я, молод и здоров,
когда уже звучит призывный рев,
вливая жажду в жителей лесных!

III

Вливая жажду в жителей лесных,
волненьем наполняя города,
идёт весна, как смутная беда,
тревожит всех, не только нас одних.

И требует не ждать ответа «да»
в подсказках крови, древних и лихих...
А вечер так неповторимо тих
в садах, в цвету вплывающих сюда!

Ты ждёшь меня в темнеющем саду,
и в первый раз боишься, что — приду,
и в первый раз себе внушаешь: «Лги!»

А вот и я — и не отнять руки...
Как воздух пьян!  И как легки шаги!..
Идёт весна — сегодня мы враги.

IV

Идёт весна — сегодня мы враги!
Тобой, как ядом, весь пропитан свет,
закат любой — твоим дыханьем свеж,
твой голос — в глубине моей строки.

Твой взгляд за колдовским дрожаньем свеч
вбирает ночь, моря, материки...
На тайных нитях от твоей руки —
любой закон Земли, любая вещь...

Собой ты пропитала каждый слог!
Стою я над развалинами слов,
и время, словно звёзды, мчится вниз...

Чудовище, что мне твоя весна?!
К чему мне явь, коль ты лишила сна?
К чему мне сны, коль ты проникла в них?

V

К чему мне сны, коль ты проникла в них,
и мир — угас, и пробужденья — нет:
летят во тьме подобия планет,
как искры на ветру от головни.

Неискренний, неверный, смутный свет
с тревогой в ум, с дыханьем в сердце вник...
Ищу твоё лицо, прости, твой лик:
ты в этом мире?! — позабыт ответ.

Когда, когда нахлынула беда?
Заполонили жизнь мою — когда? —
твои миры, звенящи и легки?

Недавно — помню, было так темно:
до Сотворенья... Или нет, давно,
давно — вчера — на берегу реки...

VI

Давно — вчера — на берегу реки,
когда уже подкрадывался мрак —
коварный наш и осторожный враг,
когда уж разбредались рыбаки,

ты за речной водой сошла в овраг —
с глазами серны, пойманной в силки...
Тогда-то, сжав под горлом кулаки,
я подглядел себе на горе, как,

последний блик растаявшей зари
со звёздочкой, намеченной внутри,
очерчивая выгибом дуги,

колебля отражения весны,
покачивая лодочку луны,
от губ твоих шли по воде круги.

VII

От губ твоих шли по воде круги,
качая отражения веков,
и становились кольцами оков:
ярки — снаружи, изнутри — горьки.

Я — раб... В оковах!  Вдруг!  Я — раб зрачков?!
О, князь вселенной!  Вольность береги,
не то лишь взгляд, и ты — слабей слуги,
и грусть — что груз пяти материков.

Нет!  Я — восставший раб!  Весна — моя,
тебе ж — ни блёстки;  нежная змея,
окольцевавшая меня, — усни! —

на час, навек, но не в моей груди.
Я — раб восставший. Битва впереди!
Что будет?!  Не меня — весну вини.

VIII

Что будет?.. Не меня, весну вини
за голоса бессонницы речной,
за волчьи песни вольницы ночной,
за бормотанье колдуна в тени.

Весну?.. Да нет, вини себя!  Виной
твоей — глаза, испуг (ещё взгляни!),
твой голос над рекой (ещё звени!),
подслушанный и мною, и весной.

...Винить тебя?  Нет, мы найдём вдвоём:
вина — на отражении твоём.
Неведенья коснулась нас рука:

весна не знала, как прекрасна ты;
не знала ты, как воды здесь чисты;
не знал я, что наделает река.

IX

Не знал я, что наделает река,
когда её будила скорбь моя...
Размыла берега свои струя,
до этого темна и глубока.

Самих небес перехлестнув края,
она несёт леса и облака,
луну и солнце выпив в полглотка,
лучи тугие бликами роя.

И где найти несчастного, кому
не слышно, как, рассеивая тьму,
его весна грохочет у виска?..

И где счастливый баловень судьбы,
оглохший по весне, который бы
не слышал, как пульсируют века?..

X

Не слышал, как пульсируют века,
как бьётся в сердце жаркой крови ток,
пока подземный яростный толчок
не смял в гармошку плоскость потолка.

Гремело сердце... Я понять не мог:
моё? — или твоё, издалека?..
Был вызван громом каждого толчка
ожившей почвы судорожный вздрог.

Так вот оно, свершилось наконец:
земля попала в резонанс сердец!
Весь мир дрожит от каждого рывка!

Пульсирует багровая струя
в глазах моих:  отныне знаю я,
как жажда новой жизни велика.

XI

Как жажда новой жизни велика
была когда-то, — вспомню я потом,
бесстрастным роком к пропасти ведом,
услышав щёлк взведённого курка.

Мой шар планетный, мой огромный дом!
Цепочка лет настолько коротка,
что даже для седого старика
останешься ты нов и незнаком.

Любимая моя!  Не обессудь,
я тороплюсь разведать каждый путь,
как юный бог, навстречу зорям мчась.

Но голос твой и взгляд меня зовёт...
Не обольщайся!  От своих щедрот
Не вечность подарю тебе, а час.

XII

Не вечность подарю тебе, а час.
Но это — лучший из моих часов:
как тот могучий дуб — король лесов,
как из камней прекрасней всех — алмаз,

как твой напев — милей всех голосов,
твой дикий взгляд — загадочней всех глаз...
Когда средь звёзд ярчайшая зажглась,
весь прочий небосвод не стоит слов.

Сбежим с тобой от сумрачных эпох
в безмерно долгий сдвоенный наш вздох,
перехитрим богов хотя бы раз!

За нами Вечность будет мчаться вслед
минуту, час, десятки, сотни лет, —
пока с рассветом не настигнет нас.

XIII

Пока с рассветом не настигнет нас
миг гибели, дарованный судьбой,
на честный бой, на беспощадный бой,
соперники, я вызываю вас!

Отныне не владеем мы собой:
весна безумьем в жилы ворвалась.
Рассудок потерял былую власть,
когда в крови весна чинит разбой.

Раздуты ноздри. Быстрый взгляд — багров.
В звенящих венах закипает кровь.
Дыханием вздымаются бока.

Сегодня братство в стае — не в чести.
Цель жизни:  получить иль нанести —
апофеоз любви! — удар клыка.

XIV

Апофеоз любви! — удар клыка, —
закон для всех, живущих под луной.
Возникнет человек — он что, иной,
изобретатель мстящего клинка?

Он возомнит, что отделён стеной
от древности;  но будет высока
его стена лишь до тех пор, пока
весной не грянет власть любви земной!

Тогда, творец неверья и богов,
он крикнет среди тающих снегов
прекрасной самой из своих богинь:

«Я — зверь, я — в древнем, я — сражен, тону:
не выдержу, схвачу тебя, сомну!..
Спасайся от меня!  Беги!  Беги!»

XV    Магистрал

Спасайся от меня, беги, беги:
 я — зверь, я — раб инстинкта и весны.
Вливая жажду в жителей лесных,
идёт весна — сегодня мы враги.

К чему мне сны, коль ты проникла в них —
давно — вчера — на берегу реки...
От губ твоих шли по воде круги...
Что будет?!  Не меня — весну вини!

Не знал я, что наделает река,
не слышал, как пульсируют века,
как жажда новой жизни велика!..

Не вечность подарю тебе, а час,
пока с рассветом не настигнет нас
апофеоз любви! — удар клыка.

16.01.1967 – 12.03.1972



Постлюдия
ИЗ-ПОД ПЕПЛА

1

Ты видела агонию костра,
как, задыхаясь в собственном дыму,
он огоньком оттискивает тьму,
мечтая продержаться до утра?

Увы!  Должно быть, людям спать пора:
никто ни щепки не подаст ему.
Нет сил бороться с мраком — одному...
И холодом сменяется жара.

В остывший уголь погрузи ладонь —
и, может быть, найдёшь под ним огонь.
Не опоздай!  Последнее тепло

ты воскресила б, вновь дрова сложив...
Ты слышишь, как отчаянно  зло
сквозь мёртвый пепел я кричу: «Я жив!»

2

Самообман!  Я говорю, что жив,
когда давно растерзан и убит.
Моя душа не знаю где лежит,
холодный крест из мёртвых рук сложив.

Любой поступок мой нелеп и лжив:
ведь действие о жизни говорит.
Моя звезда давно уж не горит,
и умолкают рифмы, отслужив...

Мне говорят, что только тот — поэт,
кто создаёт стихами свой портрет.
Ну, что же!  С вами говорит мертвец.

Из глины слов я череп свой леплю.
Вглядитесь — и поверьте ж наконец,
как я — и мёртвый! — жутко жизнь люблю.

3

Обида — это чувство для живых.
А мной давно утерян и забыт
спектр ощущений — счастья и обид.
За что их ценят?.. Что находят в них?..

Был язычком огня мой каждый стих.
Но кто проснётся, выйдет, разглядит,
как облачко тепла меж крыш летит,
ещё чуть-чуть подогревая их?

Заметят или нет, мне всё равно.
Но, угасая, знаю я одно:
пусть люди спят. Тепло проникнет к ним.

На сколько-то, на кроху, на чуть-чуть
приобогрел вселенную мой дым.
Что ж обижаться?.. Можно отдохнуть.

13.02.1972
 





СОВЕРШЕНСТВО






Поэма



***

Я холоден. Во мне померкла страсть
в те юные единственные годы,
когда, забыв о поисках свободы,
приемлет сердце ласковую власть...

Я нынешний и прежний — антиподы.
Но я себя позволил обокрасть,
чтоб груз страстей не вынудил упасть,
когда в пути хлестнут в лицо невзгоды.

О, сколько нежных душ обидел я
бесчувствием!.. Безмолвно возникаю —
и ухожу в безвестные края,
где нет мне ни привета, ни жилья...
Всё это — плата первая моя
за то, что в тайны творчества вникаю.

***

Я не честолюбив. Мне ни к чему
восторженных старушек славословья.
Такое мне поставлено условье,
и я доныне следую ему.

Мой тяжкий труд, моё ярмо воловье
не будет различимо никому,
пока с души созревшей не сниму
заклятия, подписанного кровью.

За то, что я в безвестье жизнь влачу,
ни ад, ни небеса не упрекаю.
Я двадцать лет назад зажёг свечу.
Мне не мешайте!  Я урок учу!..
Так я свою вторую дань плачу
за то, что в тайны творчества вникаю.

***

Я нищ. А между тем любой урок
из тысячи преподанных поэту,
разменянный на звонкую монету,
меня сейчас озолотить бы мог.

Но наш Отец зовёт кощунством это;
но наш Учитель яростен и строг.
Нарушивший однажды свой зарок
уж не дождётся от него совета.

А я могу задать любой вопрос,
чтоб мне открылась истина нагая.
Наставник мой, властитель бурь и гроз,
я двадцать лет исправно службу нёс,
и наг, и бос... Вот это — третий взнос
за то, что в тайны творчества вникаю.

***

Учитель мой, суровый мой Отец,
я был твоим последним подмастерьем.
Сегодня поражён я и растерян:
«Стал мастером ты, сын мой, наконец».

Пусть я привык за двадцать лет к потерям,
но будет горек мастера венец,
когда меня оставит мой Творец
наедине с сомненьем и неверьем.

«Учитель мой!  На двадцать новых лет
я отдаюсь твоей высокой власти:
я слеп, а ты — мой путеводный свет...» —
«Тебе уже не нужен мой совет:
ответов на твои вопросы нет,
а значит, ты — не подмастерье — мастер».

***

Как я писал в минувшие года!
Наставник мой любовно и сурово
вычёркивал ошибочное слово. —
Пускай!  Найду другое!  Не беда!..

И так меняю — снова, снова, снова,
быть может, раз по двадцать иногда,
пока, взлетев, не вспыхнет, как звезда,
пронзительное слово — до озноба!..

Как я писал!.. А как теперь пишу?
Прозрел:  слова на стыках кровоточат,
противясь моему карандашу.
Старьё читаю — сам себя смешу:
звёзд не было!  Сомнения глушу,
пишу — но слово жить без мук не хочет.

***

Увы мне!  Совершенству есть предел!
Я многих восхищал, себе на муку,
когда едва осваивал науку
и бестолково щебетал и пел.

Сыграло совершенство злую штуку:
пою — не слышат... Будто онемел!
Мой стих окреп и ввысь взлететь посмел —
и стал, увы, подобен ультразвуку.

Старинные друзья поражены:
они во мне ошиблись так жестоко!
Неужто вспять пойти стихи должны,
чтоб снова стали каждому слышны?..
Теперь я понял, чем порождены
молчание, болезнь и гибель Блока.

***

Поэзия — страшней любых оков...
Я не беру себе учеников.

30.01–08.04.1972
 




ЦЫГАНСКАЯ ЗВЕЗДА




 Поэма 

  1
 Плещет глубь ли? Блещет высь ли?.. 
 Старый сторож, глянь сюда: 
 над твоим костром повисла, 
 ой, цыганская звезда!  

 Страшно сердцу, страшно взгляду, 
 тяжко дышится, пока 
 очертанье конокрада 
 в небе лепят облака. 

И зачем луна — серьгою,
золотою, дорогою,
и зачем звезда зажглась,
как зелёный хищный глаз?

Расплывается виденье,
исчезает наважденье,
вроде можно бы чуть-чуть
не поспать, так хоть вздремнуть.

Спит пастух и смутно слышит,
как спокойно кони дышат,
слышит, как траву колышут
все ветра вокруг.
Спит пастух и смутно слышит,
как спокойно... Вдруг!..

Это кони, что ли, ржут?
Волки воют, что ли?
Конский топ,
вой
и гуд
пронеслись по полю.

Раскололась тишина
звонким свистом плети.
Обернулась та луна
всадником в полёте.

Тает облако, храня
в небе над оградой
облик белого коня:
он
уже
украден.

И гремит конский скок,
во
мраке
тонет:
на восток, на восток
пу-
скай
погоню!

Не смотри на ту звезду:
вечно она рада
пастуху сулить беду,
счастье — конокраду.

2

Ускакать бы за овраги,
мимо церкви и кургана...
У коня душа бродяги,
у коня душа цыгана.

Только конь всегда стреножен,
необъезжен, неухожен,
только конь опять встревожен
той зелёною звездою.

Кони век бы в беге жили,
в облаках взметённой пыли;
жажда бега в каждой жиле
бьётся кровью молодою.

И сегодня что-то будет:
обернётся явью сказка,
если шорох не разбудит
пастуха или подпаска.

Две звезды упали с неба,
облака пробили круто,
и смешались быль и небыль,
и с копыт упали путы...

Ноздри жадно
ветер пили,
и копыта
землю били,
и над гривой
звёзды плыли
и клубились
пылью
сзади...
Хорошо слова сложили,
и поют, не позабыли,
про одну попону пыли
на коне и конокраде.

3

Ой, цыганская звезда,
слабая отрада!
Как сулит она всегда
счастье конокраду!

А едва издалека
загремит погоня,
та звезда — в облака...
Чьи
злее
кони?

А вдруг украденный —
как раз из тех,
кто нам на радость
резвее всех?

Рассыпься частой дробью,
не время нам гадать,
лети скорее, чтобы
просторы повидать!

Уноси из ада
влёт, и вскачь, и вплавь,
удаль конокрада
в таборе прославь!

Зажужжали пули...
Ты не бойся их:
это только улей
пчёл совсем не злых.

Злее будут камни...
Через полчаса
дух цыганский канет
камнем
в небеса.

Слышишь крики бешеные?
Вот конец погони!..
Ах ты, необъезженный,
неумелый конь мой!

А ведь как мечтал я
утром, спозаранку,
подхватить за талью
юную цыганку,

посадить на холку
своего коня:
как в стогу иголку,
так — ищи меня!..

Ой, звезда цыганская!
Ой, звезда горячая!
Как и ты, угасну я,
сердце в землю спрячу я.

Конь, опять стреноженный,
вспомни иногда,
как в полёт тревожный
сманила нас звезда!

07.07.1972
 




ДЖЕЙН
Шотландская поэма

1

Барон, отужинав, храпит;  баронский замок крепко спит;
не слышно цокота копыт на Шервудской дороге.
Тьма беспробудна и пуста, не видно башни и моста,
и лишь дрожащая звезда в ночи плывёт одна.
Как будто бодрствующих нет... Но вот в дверную щёлку свет
проник, и женский силуэт стал виден на пороге.
Чья эта слабая рука?  Чья эта с ямочкой щека? —
Не спит барона-старика красивая жена.

Ей духоту терпеть невмочь, она глядит в глухую ночь,
она из замка рвётся прочь, да некуда бежать ей.
Невесте обещал барон блеск фейерверков, песен звон,
но в жёны взял — и запер он среди глубоких рвов.
Уж и коварны старики!.. Но чу!  неслышные шаги,
и чьей-то ласковой руки неслышное пожатье.
Отпрянула. «Ты кто?!  Не трожь!» — А он: «Ваш гость. Не узнаёшь?
Что спать, хозяйка, не идёшь?» — «Наскучил мужний кров!»

2

Дорога спит, и поле спит, и люди спят, и боги,
не слышно цокота копыт на Шервудской дороге.

Не будет встреч, не звякнет меч, лишь ветер дует в грудь,
не прозвучит земная речь, пока не кончен путь.

В ночной тиши отряд спешит, чтоб замок взять в осаду.
...А в замке крепко стража спит, рассыпавшись по саду:

обрыв высок, и ров глубок, и путь по ним не прост,
и закреплён надёжно блок, которым поднят мост...

За тенью тень вдоль тёмных стен, прижавшись к конским гривам,
спокойно, словно в ясный день, скользнули над обрывом.

Коль ты не спишь — куда глядишь ты с башни угловой,
дозорный, слушающий тишь, кивая головой?

3

А этот гость, признаться, смел!  Как Джейн он выследить сумел,
когда спустилась помечтать она?
Как Джейн он выследить посмел, как догадаться он поспел,
и как она вести себя должна?

Как он на мужа не похож!  Короткий взгляд — как меткий нож,
бросает в дрожь, наверно, и мужчин...
Как он жаркое вкусно ел!.. И как смеялся и глядел!..
Но радоваться, право, нет причин.

Она, как честная жена, возмущена, поражена, —
но как бы это ласковей сказать?
Не то обидится, и вот — из замка утром удерёт...
И Джейн не может пары слов связать.

Он ей: «Хозяйка! Что не спишь?  Куда, озябшая, глядишь?»
Она ему: «Наскучил мужний кров!» —
«Что ж, от баронских сундуков?  А ведь богач, слыхать, каков!»
Она: «Ну значит, стерегу воров!»

Она сердито говорит, но смущена и вся горит,
споткнулась — и упала бы с крыльца,
она упала бы, но вдруг в кольцо попала сильных рук —
и не уйти из этого кольца.

А он: «Шутить ли я пришёл?  С ума почти что я сошёл,
тебя давно отчаянно любя.
О, Джейн, клянусь своей судьбой, я здесь, чтоб встретиться с тобой
и чтоб немедля увезти тебя!» —

«Откуда знаешь ты меня?  С какого месяца и дня?» —
«Об этом, моя милая, потом». —
«Ой, нет!  Я честная жена, я не могу, я не должна...» —
«Я лишь с тобой покину этот дом.

Пошли!  Я оседлал коня, ты сядешь впереди меня,
помчимся мы быстрей падучих звёзд!..
Остался, право же, пустяк, ты мне покажешь, что и как:
без шума опустить скрипучий мост».

4

В пустынной, глухой, безлюдной земле,
на дикой скале, на чёрной скале
огромная птица, должно быть, гнездо завела.
Широкая тень по небу прошла —
то птица во сне крылом повела,
земли под скалою коснулась разгибом крыла.

Оно тяжело, похоже, у ней:
лежащих внизу коснулось камней
гудящим, чугунным, литым, леденящим крылом —
и стало светло, отхлынула вдруг
сражённая тьма на мили вокруг:
крыло это сразу же высекло искры и гром.

В пустынной, глухой, дикой земле
стоит этот замок, подобный скале,
привыкший с закатом свой мост на цепях поднимать.
Зачем же во тьме, скрипнув меж звёзд,
громадным крылом опускается мост? —
Пристойно ли в час неурочный гостей принимать?

Рванулись они, словно бы в бой,
с проклятьями, с воем, с ружейной пальбой,
и шумом и гамом наполнили внутренний двор.
Да кто же они?  Видно, не знать:
приличий совсем не хотят признавать.
С гостями такими хозяину стыд и позор.

Проснись-ка, барон!  Сотня чертей,
ты что у ворот не встречаешь гостей?!
Свои приглашенья тебе забывать не с руки!
Весёлым огнем высвети дом,
вели-ка выкатывать бочки с вином
и перед гостями раскрой-ка свои сундуки!

Смотрите, как рад бедный старик:
чуть с пола привстанет, посмотрит — и в крик!
Ему бы смеяться, а он, как безумный, орёт!
Чтоб душу ему не надорвать,
беднягу, связав, положили в кровать,
большим полотенцем заткнули разинутый рот.

Все слуги дрожат, еле дыша.
У замка сейчас нараспашку душа.
По залам, по лестницам — пляска чадящих огней.
Любое окно шума полно,
играет в серебряных кубках вино,
и грузятся тюки на весело ржущих коней.

5

Мы о гостях... А что же Джейн?
На что это похоже, Джейн?
Что скажет муж?!  Негоже, Джейн,
о муже забывать.
Так с кем же ты стояла, Джейн?
Пути назад не стало, Джейн.
Ты слишком поздно стала, Джейн,
вопросы задавать.

Прощай же, толстый муженёк!
Ты слышишь тосты, муженёк?
Всё очень просто, муженёк,
спроси у Джейн, изволь:
король у вас крадет её,
сан королевский ждёт её,
своей женой зовет её
разбойничий король.

31.03–04.07.1970
 




ПОЭМА О СЧАСТЬЕ  

 Когда-то в далёкой-далёкой стране, 
 названье которой не помнится мне,  

 в деревне, которой уже не сыскать, 
 мальчишка про счастье расспрашивал мать.  

  «Не знаю, сынок, — отвечала она. — 
  Мне радостно, если приходит весна,  

  и если, как прежде, поёт мне струна,
как прежде, под солнцем сверкает волна,

и если я вижу моих сыновей...
Вы — лучшее прошлое жизни моей.

И счастье, наверное, в том старикам,
чтоб всё говорило про прошлое нам:

вот так же мне в сердце влетела весна,
вот так же мне в юности пела струна,

вот так же, как ты, был беспечен отец,
вот так же коня он седлал, наконец...

А в юности счастье, наверное, в том,
чтоб каждый свой день сохранять на потом,

лелеять, и помнить, и горечь смывать —
и в старости юность свою смаковать».

Но сын этих слов её не понимал,
и мать говорила: «Ты слишком уж мал.

Все дети такие. Куда ни взгляни,
старинные истины ищут они,

не верят, упрямые, старцам седым,
что истины те же откроются им.

Когда ж и они превратятся в седых,
их дети уже не дослушают их.

Должно быть, на то нам сознанье дано,
чтоб вечно искать, что известно давно».

Шли годы и годы. Мальчишка подрос,
но всё его мучит про счастье вопрос.

И вот говорит он: «Пусти меня, мать,
отправлюсь я по свету счастье искать». —

«Ну, что ж... Так ведётся от века, сынок.
Но только запомни мой главный урок:

поверив, что счастье себе отыскал,
взгляни вот на этот алмазный кристалл,

и если не станет рубиновым он,
то, значит, ты вовсе не счастьем пленён, —

и вновь на коня, и опять в дальний путь...
На перстень, на перстень смотреть не забудь:

у счастья нередко обманчивый вид,
а он — от ошибки тебя оградит».

И юноша птицею взвился в седло.
За пылью взметённой исчезло село...

Шли годы и годы. Мать сына ждала
на пыльной дороге за краем села.

Спешащие всадники мимо неслись,
обочиной нищие мимо плелись,

но сына её не встречали они
ни в близкое время, ни в давние дни.

Вот так же неласковой зимней порой,
от ветра лицо своё спрятав полой,

по снегу, который дорогу замёл,
брёл путник и женщину за руку вёл.

Про сына расспрашивать стала их мать:
возможно, могли они где-то узнать

про всадника юного с гордым лицом,
с мечтою о счастье, с алмазным кольцом.

Она описала и выгиб бровей,
и песни, каких не споёт соловей,

и то, как он честен, и добр, и умён...
«Я знаю такого, но это не он, —

со вздохом ответила женщина ей. —
Как трудно, наверное, ждать сыновей!»

А путник не слушал. Он думал про снег,
про то, где сегодня найдётся ночлег,

но вдруг обернулся на их голоса —
и мать увидала сыновьи глаза.

Заблудшего сына домой привела,
и женщину эту, как дочь, приняла:

коль по сердцу сыну сыскалась жена,
судить его выбор и мать не должна.

Наутро, как дети очнулись от сна,
про жизнь их расспрашивать стала она:

где были, что видели, как им помог
подаренный сыну алмаз-перстенёк?

И сын отвечал: «Я запомнил урок,
но счастью ещё не исполнился срок,

хотя, обещанием счастья маня,
алмаз много лет звал в дорогу меня,

и я покорялся... Но как горевал,
когда он от счастья меня отрывал!» —

«Не слишком ли резко ты судишь, сынок?
Никто ещё с будущим знаться не мог...

Он гнал твоё счастье, так думаешь ты?
А может, спасал он тебя от беды?

Из долгих скитаний ты, жив и здоров,
вернуться сумел под родительский кров,

и я благодарна за это судьбе.
На перстень мой сетовать стыдно тебе.

Сперва расскажи о потерях своих:
быть может, жалеть и не стоит о них».

И сын рассказал ей. «От гор до морей
не счесть поворотов дороги моей.

Без цели спеша, перекатным кустом
летел я по свету, оставив наш дом,

цеплялся за жизнь, ожидая найти
счастливый приют после злого пути,

но ветер срывал меня с места опять
по царствам далёким и близким гонять.

Так я оказался в деревне одной.
Был принят в крестьянской семье, как родной.

В конюшне уставший мой конь отдыхал;
на паре волов я низину пахал;

на склоне холма я возделывал сад;
и ливням, и солнцу, и птицам был рад;

и с яблоневых белоцветных ветвей
нам сказочно пел по ночам соловей...

Я слушал его не один:  что ни ночь,
в мой сад приходила крестьянская дочь,

прекрасна, как звёздочка в утренний час,
нежна, как напев, утешающий нас,

как солнечный лучик, стройна и легка,
добра и чиста, как вода родника.

И ей не препятствовал строгий отец,
расслышав биение наших сердец,

в мой сад соловьиный сходить по ночам,
и близкую свадьбу пророчил он нам.

Любовью и счастьем я был опьянён...
А камень?  Не сделался огненным он.

Напутствие матери в сердце храня,
в осеннюю ночь оседлал я коня,

от счастья, от света в осеннюю ночь,
как беглый преступник, я бросился прочь». —

«Неужто, сынок, не узнал ты о том,
что стало с твоими друзьями потом?»

Ответил ей сын: «Разразилась война.
Любимая... Пленницей стала она.

Враги всю деревню огнём и мечом
сгубили безжалостно. Вот что — потом». —

«А ты?» — «Я о чёрном разбое узнал —
и в княжеской коннице воином стал.

Мы шли пепелищами вслед за врагом,
проклятья разбойникам слыша кругом.

А те испугались, пустились в бега,
но мы у столицы настигли врага.

В ночи каждый меч, раскалившись, горел,
а в полдень темнело от множества стрел;

снесённые головы несколько дней,
как камни, катились под ноги коней;

слеталось с окрестных полей вороньё,
когда поднимал я врага на копьё.

Наш князь меня видел в жестоком бою —
сто воинов дал под команду мою.

Как только мы брешь продолбили в стене,
я первым ворвался туда на коне,

и сотня моя по врагам пронеслась,
и мною захвачен был вражеский князь.

Когда отгремели мечи, наконец,
вошел, как хозяин, я в княжий дворец,

прошёл по палатам его и садам —
любимой моей уже не было там...

Наш князь благосклонно отнёсся ко мне:
наместником стал я в пленённой стране;

на троне захваченном я восседал
под сенью колышущихся опахал;

низвергнутые властелины страны
служить мне за трапезой были должны;

вельможи, купцы и ремесленный люд
к стопам припадали — я правил им суд;

певцы и поэты в обширном краю
воспели в стихах справедливость мою...

Как воином стал я, доверясь судьбе,
так новое имя придумал себе:

оно до сих пор у людей на устах,
прославлено, знаю, и в наших местах.

Когда же наместником стал, то опять
решил себя именем новым назвать,

и было мне позже узнать суждено,
что в странах далёких известно оно,

молва утверждает, грехи мне простив,
что был неподкупен я и не спесив...

Высоко ценился мой ум и совет.
Но был ли я счастлив?  Наверное, нет,

похоже, я слишком от власти устал,
иначе на камень глядеть бы не стал,

иначе бы не оседлал я коня,
чтоб вновь по дорогам умчал он меня».

Тут мать усмехнулась: «Хорош ли был трон?
Не прятал змеи в украшениях он?» —

«Конечно же!  Трону нельзя без змеи.
Я знал, сговорились министры мои

на празднике яду подлить мне в вино...
Но только не мне бы досталось оно.

Я чашу почётную дал бы тому,
кто мне уготовил подземную тьму,

и если пошли бы увёртки и плач,
их мигом пресёк бы придворный палач». —

«Пустая игра!.. А что дальше, сынок?» —
«Коня своего я погнал на восток,

решившись Великие степи пройти;
когда ж миновало полгода в пути,

пристав к каравану хивинских купцов,
я въехал в столицу халдейских жрецов.

Науку познав о счисленье светил,
я стал звездочётом. На башню всходил,

когда зажигался Сатурн в вышине,
и слушал звучание звёзд в тишине.

В трудах от вечерней зари до утра
открылись мне таинства Зла и Добра;

нашёл я законы космических сил,
заставивших двигаться сонмы светил;

клубящимся Млечным Путем озарён,
познал бесконечность пространств и времён;

открылась мне поисков славы тщета,
убогость богов и царей нищета.

Забыв ослепительный солнечный свет,
я стал различать очертанья планет,

с людьми-мудрецами, живущими там,
подолгу беседовал я по ночам.

От них научился я судьбы читать —
и прошлое с будущим стал сочетать.

Как волны, которые гонит прибой,
цари предо мною прошли чередой,

и я, звездочёт и всесильный халдей,
судил суету их безумств и смертей.

Я видел, как горы из моря встают;
как люди в пещерах находят приют;

как из-за попавшего в сеть кабана
впервые людей пожирает война...

Я видел походы персидских владык,
надменно топтавших чужой материк.

Всех прочих намного страшнее, одну
какую в Китае я видел войну!

Там три поколенья усобицы шли,
уменьшив на треть населенье Земли.

Я видел и битвы грядущих времён,
я слышал планеты измученный стон.

Вздувались империи, как пузыри,
потом разрушались они изнутри:

богатства и крови рокочущий вал
властителей мира в пучину смывал.

В земном воплощении адских кругов
безумье и страх порождали богов,

и боги по телу кричащей земли
безумные души растаптывать шли...

Однажды проснувшись в полуденный час,
взглянул я на твой засверкавший алмаз,

и звук материнских напутственных слов
тотчас повелел мне покинуть волхвов.

Теперь я на запад направил коня.
Живут там поклонники злого огня.

Их храмы бесчисленны. Боги их злы.
Там люди становятся горсткой золы,

чуть только их мысль, изречённую вслух,
уловит чужой подозрительный слух.

И дым отовсюду сочится, слезя:
там думать нельзя, сомневаться нельзя,

лишь медленный шёпот молитвенных слов
плывёт над молчанием их городов.

Под этой страною — другая страна,
в сырых подземельях таится она.

От злого навета и злого суда
дерзнувшие думать уходят туда,

где им суждено до скончания лет
в одних только снах видеть солнечный свет.

От пыток и казней укрывшись в тени,
свободны и очень печальны они.

Для них умирают просторы небес,
запретны и море, и горы, и лес,

и слёзы любимых, и смех детворы,
и даже простые бродяжьи костры.

Они научаются видеть во тьме,
отныне лишь камни у них на уме,

пород и кристаллов открыта им суть,
они выделяют вертлявую ртуть,

в кислоты бросают, над пламенем жгут —
её превращения в золото ждут.

За неосторожные речи гоним,
из верхнего царства спустился я к ним.

Меня захлестнули смятенье и страх,
когда я увидел безумье в глазах,

когда я услышал взволнованный бред,
когда я узнал, что возврата мне нет.

Я плакал, скитаясь по царству теней...
Но позже открылась мне прелесть камней,

я начал учиться и скоро постиг
их мёртвый, безмолвный, но мудрый язык.

Когда же я стал различать, наконец,
дрожанье, вращенье мельчайших телец,

собой наполняющих каждый кристалл,
мерцанье и цвет их улавливать стал,

когда изучил их привычки и нрав,
глубинную тайну природы познав, —

в содружество ищущих суть бытия
с согласия общего принят был я.

И вновь, как доверенный им ученик,
листал я страницы таинственных книг,

они паутину загадок плели
о блеске сокровищ, сокрытых в пыли;

и в переплетении трубок витых,
в утробах реторт я разгадывал их.

Не знаю, как много потратил я лет,
пока разгадал величайший секрет:

ведь поиском этой разгадки полны
все мысли учёных подземной страны,

они поколеньями бились над ней, —
на что мог надеяться пришлый халдей?

Но мне повезло!  Я нашёл вещество,
дарящее вечность владельцу его.

Вот жидкость. Пригубить кому её дам,
тот станет в бессмертии равен богам.

Так что ж не спешу всем по капле раздать?
Таюсь от людей, как полуночный тать?

С великим открытьем на землю сошло
не счастье, а самое чёрное зло.

Но только учёным дано рассмотреть,
как Жизнь охраняет владычица Смерть:

как рифма строке стихотворной нужна,
так жизнь человека венчает Она.

Бессмертье бесплодно. Бессмертье мертво.
Людей погубило б мое вещество...

Никто не узнал про великий успех.
Открытие это я спрятал от всех.

Теперь мне не нужен был мудрый совет:
без перстня понятно, что счастья здесь нет.

Реторты разбил я и записи сжёг,
из царства подземного выбраться смог,

купил наверху молодого коня,
и в новые дали унес он меня». —

«Сынок мой, чужие дороги круты.
Но пил ли напиток бессмертия ты?» —

«Об этом — потом... Я поехал на юг,
и там охватил меня странный недуг:

однажды обманывать стали глаза,
как будто на них притаилась слеза,

людей, облака, и холмы вдоль дорог
в обличьях чужих узнавать я не мог,

меняли они очертанья свои,
как донные камни под рябью струи.

Я скалы за город порой принимал —
базар возникал у безжизненных скал,

торговцы хвалили халву и ковры,
мелькали крестьяне, менялы, воры...

Бывало, мне тучи казались ордой —
стремглав обгонял её всадник седой,

и гневного крика рокочущий гул
в долинах деревья дрожащие гнул...

Бывало, мне тканью казалась земля,
рисунком на ней — города и поля;

я ткань эту скатывал в плотный рулон,
и ночью служил изголовием он...

Когда ж меня голод измучил в пути,
решил эту ткань на базар я снести —

и что же?  Хоть многие знаю края,
базара такого не видывал я.

Уж думал, опять это грезится мне
в бреду, в наваждении или во сне,

щипать себя стал и глаза протирать,
но странный базар появлялся опять.

Здесь не было медных торговых рядов;
никто не привёл ни волов, ни коров;

из сёл землепашцы сюда не везли
плодов обработанной ими земли;

не делал оправы под синий сапфир
в лавчонке своей ни один ювелир...

Здесь было иное. Один торговал
шипами, которые памятью звал;

другой утверждал, что его кружева
плетёт неустанно людская молва;

а третий принёс бесконечную нить,
чтоб дальних возлюбленных соединить,

которую песнями свил соловей
однажды весною подруге своей.

Здесь были, сверкающи и тяжелы,
из золота сделанные кандалы,

купившие их, кузнеца торопя,
спешили обнову надеть на себя,

иные валились под грузом оков —
и вдруг превращались в больших пауков...

Поодаль старик для забавы кутил
на нитках по жёрдочке кукол водил;

я слышал тончайшие их голоса,
о счастье молили они небеса.

Порою одна из гогочущих рож
швыряла в мошне завалявшийся грош,

старик на коленях кидался за ним —
и ползал по куклам упавшим своим.

Булыжник вокруг старика был багров:
из кукол текла настоящая кровь.

А рядом мальчишка зубрил свой урок:
«Возносит и в бездну швыряет нас рок!»

С ним спорил один из базарных менял,
он в бедах плохие слова обвинял:

мол, смехом пускай называется плач,
дарующим благо зовётся палач,

прибытком — грабёж, и мудрейшим — глупец.
Ну, что ещё нужно для смутных сердец?

В стране, исцелённой реформой такой,
навек воцарились бы мир и покой.

Какое блаженство!  А здесь все подряд
плохими словами — плохое творят...

Я видел из листьев опавших вино:
напитком забвения было оно,

уставшие помнить спешили к нему,
хлебнув, погрузиться в блаженную тьму.

Здесь были и маски учёных ослов,
и ульи безжалостно жалящих слов,

и — тем, кто смирился под плетью судьбы, —
бездонные бочки для слёз и мольбы.

И тут же, в смущении оцепенев,
стояла толпа ослепительных дев;

какой-то мечтатель меж ними искал
по сходной цене свой земной идеал.

Увы, среди этих диковин и чар
никто не взглянул на мой скромный товар.

Тяжёлую ношу с плеча я свалил
и ткань по планете опять расстелил,

и чтоб распознать, это явь иль кошмар,
расспрашивать стал я про этот базар.

Зеваки гурьбой обступили меня,
мою деревенскую глупость кляня,

когда ж оскорбительный хохот утих,
печальную правду узнал я от них.

В стране этой почва суха и мертва, —
её, как дожди, оживляют слова.

Здесь солнце угаснет, иссякнут ручьи,
когда не услышат про сходства свои,

и жители этой волшебной страны
всему обнаружить подобья должны.

Им некогда сеять, им некогда жать,
им в памяти надо приметы держать

бездушных вещей, ощущений живых, —
и сравнивать, сравнивать, сравнивать их.

Они испытующе смотрят вокруг,
не зная о таинствах строгих наук,

но чувства, и мысли, и речи, и взгляд
настроить сумев на особенный лад.

Я им рассказал о счисленье светил,
в разгадку мельчайших телец посвятил, —

и что ж?  Они слушали вежливо, но
всё это знакомо им было давно.

Без звёздных таблиц и без хрупких реторт
в пределы незримые взгляд их простёрт,

на всём вездесущей природы печать
умеют по сходствам они различать.

Вот это — открытие!.. Думал ли я,
что так однороден узор бытия!

Привыкший тропою познанья ступать,
себя посвятил я ученью опять.

Мудрец седовласый показывал мне
живые картины на белой стене,

водил меня в розовый утренний лес
в росинках искать отраженья небес,

показывал тени убитых детей
на стенах обрушившихся крепостей,

учил, обернувшись, улавливать взгляд
красавицы, жившей столетья назад,

и прочим секретам. В намеченный день
повёл он меня на вторую ступень:

учил под уродством искать красоту,
под злобой в глазах различать доброту,

соцветьями солнечных тёплых лучей
одаривать ласку забывших людей;

потом научил меня видеть мудрец
бездонные бездны смятенных сердец.

Я понял — и каждый учёный, пойми! —
что звёзды — ничто по сравненью с людьми.

Лишь позже, на третьей ступени основ,
учил я такое сложение слов,

чтоб слогом написанных мною поэм
с любимой своей объяснялся, кто нем,

чтоб речь проникала сквозь панцирь сердец,
чтоб слышал оглохший и видел слепец

предвестья рассвета в ночи бытия
так ясно, как вижу и слышу их я.

Когда ж подошёл обученью конец,
о странном базаре напомнил мудрец:

«Растим мы поэтов — чтоб холод ночной
не замер навечно над нашей страной.

Но есть и такие, кто сердцем остыл,
о клятве забыл и крыла опустил,

кто ради наживы слагает свой стих, —
на этом базаре и видел ты их.

Нуждою, невеждами, властью гоним,
ни разу не смей уподобиться им.

Несчастны их матери!  Горестней нет,
чем собственной грудью вскормить пустоцвет.

Но в душу твою посадил я зерно —
пусть, деревом став, плодоносит оно.

Иди, и да светится солнце в груди,
отныне ты нужен повсюду. Иди».

И вот обхожу я страну за страной,
незримые крылья раскрыв за спиной.

Когда-то, всходя на вершины наук,
ничьих я не видел страданий и мук,

мне радость казалась кощунством, когда
в ночи тяжело умирала звезда,

казалась бессмысленной чья-то печаль,
когда столь волшебно сверкает хрусталь;

не слышал я, звёзд наблюдая полет,
в гармонии мира фальшивящих нот.

Я думал, что ужасы каждой войны
природной гармонией порождены,

что ею проводится эта черта:
богатства — одним, а другим — нищета,

что зло неизбежно, как ночь перед днём,
зима перед летом и мрак над огнём,

что тщетно жалеть сокрушённых судьбой,
войну проклинать, ненавидеть разбой...

Уйму ли вращенье небесных миров?
Я — малая мошка во власти ветров,

и век мой мгновенен, и голос мой тих, —
я верил в бесплодность усилий таких.

Теперь же я понял:  гармонии — нет.
С дымящейся тьмою сражается свет,

и мы принимаем за голос судьбы
оружия звон и гуденье трубы.

Война эта мчится по нашим полям —
на каждое сердце наносится шрам,

а люди не видят, кто рану нанёс,
не знают истока мучений и слёз,

дерутся вслепую, и множат беду,
и гибнут — а я воскрешать их иду.

Коль тихий мой голос разгневанным стал —
под злым истуканом трещит пьедестал;

когда о великой любви говорю,
над гнилью ночной поднимая зарю

напевных созвучий и дивных идей, —
подобья людей превращаю в людей.

Вот так же весну начинает гроза:
я людям слепым промываю глаза,

навстречу рассвету веду, говоря:
смотрите, как пламенна ваша заря!

Куда б ни донёсся мой тихий напев,
рождает он эхо:  прозренье и гнев,

бросают свои топоры палачи,
войска на царей поднимают мечи,

народы-рабы разгибают горбы,
впервые свободны, впервые горды,

и там, где пропитаны кровью поля,
впервые пшеницу приносит земля...

Я слаб и ничтожен. Я был до поры
одной из снежинок на склоне горы;

но вот я решился и бросился вниз,
и мною разбуженный снежный карниз

грохочет, лавиной преграды круша,
и мчится навстречу свободе душа.

Нашёл ли я счастье?  О, нет ещё, нет:
идти к нему сотни и тысячи лет;

пока не везде воцарился рассвет,
не может, не смеет быть счастлив поэт.

Когда б меня перстень не гнал по земле,
средь прочих слепцов я остался б во мгле,

и призрачным счастьем утешился б я,
и жили б во мраке мои сыновья.

Теперь я несчастен, но вижу зарю,
за это я перстень твой благодарю.

Я был землепашцем — теперь же мой плуг
вздымает пласты человеческих мук.

Я воином был — а сегодня я в бой
народы веду, чтоб сразиться с судьбой.

Я был звездочётом — и часто иду
в минуту сомнений взглянуть на звезду,

откуда летят ко мне дружеский свет,
и мудрое слово, и добрый совет.

С людьми-мудрецами, живущими там,
о будущем я говорю по ночам.

Когда же поведали им соловьи
о давней, потерянной мною любви,

они с высоты разглядели пути,
которыми должен к любимой идти.

И вот она снова, ты видишь, со мной,
её не пугает удел наш земной,

как должно подруге поэта, она
в нелёгкое дело мое влюблена...

А что ж тот напиток с бессмертьем моим?
Нередко, предчувствием смерти томим,

в борьбе угнетён истощением сил,
я капли бессмертья к губам подносил.

Нередко хотелось мне тысячи лет
прожить и увидеть трудов своих след,

пройти по планете счастливых людей,
планете влюблённых, планете детей.

Но нет, я бессмертья себе не возьму.
Бессмертному, мама, спешить ни к чему:

не надо бороться, скитаться, страдать,
коль можно спокойно, бесхлопотно ждать!

И вновь поглотился б тягучею тьмой
предутренний проблеск, замеченный мной.

Пусть жизнь коротка, как отчаянный крик, —
но лишь бы он в сердце народа проник,

во всех поколеньях подхвачен был он
устами поэтов грядущих времен

и грозно гремел над планетой, пока
мечта не свершится!.. Пусть жизнь коротка». —

«Какой ты ребёнок! — ответила мать. —
Всё тот же любитель игрушки ломать

и к новой приманке, едва увидав,
бежать по обломкам минувших забав.

То вождь угнетённых, то служка властей,
то храбрый вояка, то хмурый халдей,

ты очень удачлив, ты дерзок и лих
не в жизни, мой мальчик, а в играх своих.

Поскольку у жизни характер суров,
то падок народ на таких игроков,

любым обещанием жизни иной
легко увести его с тропки земной,

способна прекрасная страстная речь
в туман незнакомых несчастий увлечь.

Семи, видно, пядей, сыночек ты мой,
но знаешь ли бездну за пядью восьмой,

в какие кошмары погрузишься ты,
втянув обречённых за полог мечты?

Вот ты рассказал мне про этих и тех,
живущих так странно, что горе и смех;

пойми, проповедник великих затей,
что все они — жертвы таких же вождей.

Премудрый мечтатель спасти их хотел,
но взял да подсунул плачевный удел.

Довольно, сынок мой, опять и опять
народы в бездумных детей превращать.

Как пчёлы сбирают по капельке мёд,
веками себя поднимает народ;

но если по-детски запрыгает вдруг, —
медовая вырвется фляга из рук,

народу, чтоб выжить, придётся опять
остатки по-скотски из лужи лакать,

а вождь поглядит на разор и разброд
и грустно вздохнёт:  бестолковый народ!

Ты счастье искал?  Так ищи же, иди,
но хватит тебе подаваться в вожди».

Опять по дороге за краем села
колючая злая позёмка мела.

Мужчина и женщина скрылись вдали,
бесследно растаяли в снежной пыли...

И снова, как прежде, мать сына ждала
на торной дороге за краем села.

16.08–24.09.1972,
добавления и изменения
1974, 1975, 1994–1995 гг.
 


ПРИМЕЧАНИЯ

Стихи о том, как пишутся стихи, я считаю жанром второсортным. Однако и сам не смог избежать его. Цикл «Искусство выделки зеркал» в основном к нему и относится. То, что следует за ним в этом томе — демонстрация посильных результатов, к которым привели поиски поэтического мастерства.
Поэмы «Цыганская звезда», «Джейн» и «Поэма о счастье» также помещены здесь, поскольку являются стилизациями: под тексты цыганской тематики, под шотландскую балладу XIX века и под традиционную персидскую поэму (впрочем, в последнем случае сюжет выведен за рамки конкретных времени и географии).

ИСКУССТВО ВЫДЕЛКИ ЗЕРКАЛ

«Не пишется, а пьётся...» — Это стихотворение В. Батшев, восстановив по памяти, опубликовал в Красноярске, в тамошней газете, когда был там в ссылке. «Мы современны, суперсерьезны...» — За столом сзади меня работала женщина лет 30, которая интересовалась литературной жизнью. Я ей посоветовал походить по литобъединениям. «Но я не умею писать стихи!» — «Ну и что? Пиши верлибры. Это очень просто», — и, развернувшись, у нее на глазах быстрым экспромтом написал это стихотворение.
«Прочла? Печальна исповедь моя?..» — Юлия Б. — молодая талантливая поэтесса, которой я был увлечен весной и летом 1975 года (ей же посвящены «Стихи в Симеиз» и «Прозрачные маски»). Для нее я скомпоновал и отпечатал сборник из 92 своих стихотворений, который завершил вот этим специально написанным «послесловием».

ФОРУМ ФОРМ

Демонстрация нестандартных стихотворческих приемов. Плывущая рифма — форма, изобретенная мною в марте 1966 года. Сам я практически не использовал её (руки не дошли). Она очень заинтересовала Володю Батшева. Сам он её не осилил, но его жена (красноярская) будто бы написала интересное стихотворение с плывущей рифмой.
Эта форма сводится к тому, что в строке устанавливаются не одна (концевая), а две-три позиции для размещения рифм. В каждой следующей строке рифмы монотонно смещаются по этим позициям вперед или назад. Итог — очень красивое звучание.
«Таверна» и «Весенняя фуга» — попытки сделать «идеальную» фугу, т. е. без строк и даже без отдельных слов, не входящих в тему фуги, с разночтениями в различных линиях не больше чем на уровне предлогов. Эту форму я уже использовал в поэме «Прометей» (но не «идеально»), а здесь более тщательно опробовал ее возможности. Любопытно, что в «Таверне» 5 линий выглядят перебором, но 6 линий в «Весенней фуге» — вроде бы и нет.
«Память и забвенье» — этот прием горизонтального слияния двух стихотворений в одно, почти наверняка изобретенный западными поэтами во времена Средневековья, опробовался русскими поэтами еще в XVIII веке. Последние известные мне единичные попытки — у Брюсова и, кажется, у Сельвинского. Сам я называю этот прием — «слиток».
«Утренняя радуга» — здесь одновременно и форма такого слияния усложнена (читать нужно змейкой), и мое умение выросло: все три стихотворения имеют самостоятельную художественную ценность.
«Монолог запыхавшегося пассажира» — дальнейшее развитие этой формы. Здесь в пределах одного стихотворения сочетаются и чтение вперед, и чтение назад, и слияние, поэтому важно, чтобы повторения не стали для читателя скучными.
«Усталость подсказала мне...» — запредельная по сложности форма. «Ого!» — сказал Евгений Витковский, но через несколько дней сообщил мне, что все-таки не я изобретатель: таковое, оказывается, уже проделывали византийские поэты.
«В ночном соборе» — логическое завершение работы со «слитками».
«Рожденье песни» — здесь я убеждаюсь, что изысканную форму редифной рифмы (когда после рифмы идет повторяющееся слово), которую подглядел у персидских поэтов, можно использовать даже в сонете итальянской конструкции (хотя это уже намного сложнее).
«Любовь, экзамен и омонимы» — Н. Г. Новиков, который вел тогда у нас л/о «Микрон», дал задание: написать стихи с омонимными рифмами. Я себе это задание усложнил, применив тройные омонимы.
Стихотворная игра с парными заготовками. — Это увлекательная игра для 2–3 участников, можно и больше. Жаль, редко удавалось так поиграть... Ведущий, определив ритм строфы (4 или 6 строк, желательно с разностопными парами строк), раздает каждому задание: написать в таком-то размере как можно больше заготовок — пар рифмующихся строк. Эта игра развивает в участниках сразу три умения. Дело в том, что желательно, чтобы эти пары строк не были сюжетно связаны. Поэтому тот, кто их придумывает, активно практикуется в гибких сюжетных и словарных перебросках. Этот навык очень полезен и в серьезном творчестве, поскольку сюжетные внезапности, как правило, украшают лирические стихи. Кроме того, сюжетная бессвязица заготовок позволяет рифмовать их красиво и неожиданно. Тоже полезная практика. Потом начинается главная часть игры: попытки сложить какую-то часть этих заготовок в связные стихи. Эта комбинаторика прекрасно развивает ассоциативное мышление, чувство образа и формы. Здесь приведен (в полном объеме) один из сеансов такой игры.
«Псевдоосетинские вариации» — результат еще одной игры. Слова выбираются наугад из орфографического словаря — любые, пусть даже они оказываются иностранными, непонятными или неуклюже звучащими. Задача участников: стихами или прозой написать нечто связное, как можно гуще содержащее в тексте слова из этой подборки. Получается достаточно забавно. К этой же игре относится стихотворение «В сермяге растирщик когтистый...» из цикла «Щепки».
«Без паруса» — стихотворение-эхо. На слух почти точно повторяет оригинал, однако сюжет совершенно другой.
«Ниже нуля» — почти единичный у меня, но успешный пример игры с формированием нового слова из двух-трех слов обычных. Важно чтоб оно получалось осмысленным, и легко понимаемым даже на слух, и хорошо вписывалось в сюжет. Нынче, в начале XXI века, со стихами такого плана выступает Вилли Мельников-Сторквист и считается первооткрывателем «состыкованных» слов, которые он называет «муфтолингвами». Между тем и до меня, еще в начале XX века, бывали такие опыты... Но его «муфтолингвы», мне кажется, становятся в его стихах чаще всего эдакими самодостаточными занозами и на сюжет работают не часто.
«Баллада про восемнадцать примадонн и одного джентльмена» — Когда-то я подробно исследовал форму, которую назвал «усеченной строфой». Принцип такой. Берем надоевшую всем стандартную форму четверостишия. Одну из строк вычеркиваем. Еще одну из трех оставшихся — разрезаем на две части. Вновь получилось четверостишие (неравностопное) — вот и используем его. Предполагается, что эта новая форма будет использована на протяжении всего стихотворения... Но здесь случай несколько иной. Проводя уроки поэтики и дойдя до «усеченной строфы», я решил наглядно продемонстрировать, что это «разрезание» можно делать в любом месте. В этой «Балладе» строго последовательно приведен весь набор «разрезаний» исходных трех строк.

СТИЛИЗАЦИИ — Это жанр очень специфичный, и результаты его обычно не имеют поэтической самоценности. Однако практиковаться в нем полезно тем, кто предполагает заняться поэтическим переводом: там нужно уметь перевоплощаться. О такой необходимости я впервые задумался, когда вдруг встретил стихи молодого Маркса в переводе О. Румера. Это оказалось удивительно похоже на Хайяма в его же переводах! — и мое почтительное отношение к Румеру поблекло.

Симфония «Прометей» — попытка использовать традиционные музыкальные формы в стихосложении. Мой пример (не очень удачный) показывает, что эту задачу нужно решать не так прямолинейно.

ШАГИ. Книга венков сонетов

Форма венка сонетов привлекала меня прежде всего своей сложностью. Здесь и множество чисто технических трудностей, и строгие требования, о которых авторы отечественных венков сонетов нередко и не догадывались. Даже большой мастер формы Брюсов не смог их все преодолеть. Я начал заниматься этой формой в мае 1963 года; было 6 или 7 безуспешных попыток. «Великая спиральная дорога» — первый из завершенных мною венков, формально безупречный, однако, может быть, скучноватый. Последние три венка, полагаю, заметно удачнее. После публикации венков «Художник» и «Половодье» один из читателей сказал мне: «Впервые встречаю венки сонетов, в которых магистрал является ударной частью текста, а не простым повторением уже знакомого». Но ведь это качество также относится к одному из тех «строгих требований» — значит, с ним я справился.

СОВЕРШЕНСТВО

«Пою — не слышат...» — правота этих слов относится к тому периоду, когда эта поэма писалась. Много позже мои стихи снова стали и публиковать, и читать, и кое-кто даже восхищаться ими, в том числе и стихами тех «неслышных» лет.
«Я не беру себе учеников» — сейчас я изменил этому принципу и пытаюсь кого-либо чему-нибудь научить, но все равно никого не могу всерьез назвать своим учеником.

!

Друзья!   Взгляните также и сюда,
возможно вам будет интересно.