сайт посвящён творческому наследию
Игоря Андреевича Голубева
и призван привлечь ваше внимание к творчеству этого выдающегося поэта
голубев

СНЫ О МОСКВЕ




*   *   *

Ну так здравствуй, Москва, голубой зачарованный город,
неожиданный вывод из притчи болтливых колёс!
Здравствуй, зимний мой сад, 
                          снежным запахом льющийся в горло.
В отшумевший вагон 
                  твой вокзал заглянул, словно лось.

Поопутана жизнь колеями дорог и тропинок,
но не тронут шагами густой заповедник тех лет,
что пока — ты скажи! — впереди и не каждого примет;
его карта, быть может, вот в этом письме на столе.

Мне подскажет пароль 
                    незнакомый, но ласковый голос,
мне покажет дорогу сверкнувшая солнцем капель...
Но бывает порой:  не заметишь свой Северный полюс,
и завьюжит, закружит, завьёт, заморозит метель.

Заповедник судьбы под охраной заветных законов,
не к твоим ли аллеям приблизиться мне довелось?
Прежний путь мой забыт, подступающее — незнакомо...
В отшумевший вагон мой 
                      вокзал заглянул, словно лось.

07.11.1966



ДВЕ ЗАРИСОВКИ

Какое дивное названье:
Кривоколенный переулок! —
я по его кривым коленям,
как по изгибам лабиринта,
давным-давно — однажды — шёл.
Он был распавшимся на звенья,
и в каждом — по-другому гулок,
интимный — здесь, а там — келейный,
и я с усердьем лаборанта
его надеждами дышал.

Потом — и тоже лишь однажды —
я посетил московский дворик
с достойной парка балюстрадой
над странной свалкой антикварной
шедевров мебельных искусств.
Наследник, видно, постарался,
спускал по лестнице комоды,
ему достаточно, что в память
о знаменитой его бабушке
прилепит город благодарный
мемориальную доску.

10.10, 12–13.10.1999



СНЫ О МОСКВЕ

А ты знаешь, Москва, я когда-то наивно мечтал
обойти каждый метр из истории сотканных улиц,
чтобы каждый прохожий, и каждый причал и вокзал
возвращались ко мне, чуть прилягу и сонно зажмурюсь.

Удивительно:  сны — это капли из чаши судьбы.
И действительно, ты снилась мне удивительно часто,
но всегда не такою. И курского леса дубы,
и мосты Петербурга, и хрусты таёжного наста,

и плоты на Оке, и вдали — силуэты Саян,
осеняющих синью старинное празднество башен,
и над Волгой-рекой жигулёвский утёс-великан,
и за Красною площадью — чернь приворонежских пашен, —

всё входило в Москву, это всё становилось Москвой,
всё вплеталось в узор приарбатских и Новопесчаных,
и якут на варгане мне танец вызванивал свой,
и конину бурят доставал из чугунного чана.

Дагестанец дарил дорогой кубачинский чекан.
По Тверской предо мной гарцевали башкирские кони...
Я, Москва, просыпался, твоими виденьями пьян.
Понимал или нет... Но однажды, наверное, понял.

Ты не город — страна?  Ты — Россия?.. Похоже, но нет.
Ты не знаешь границ. Ты душою живёшь не в сегодня.
Если скажут: «Москвою зовётся одна из планет», —
не поверю. Их сотни. А ты от подобий — свободна.

28.08.2001

 



ВТОРАЯ КНИГА СКИТАНИЙ



ИСТОРИЯ СО СЧАСТЛИВЫМ КОНЦОМ

За весной шестьдесят безнадёжного серого года
занавеской забвения скрыта нелепая встреча...
Облагалась налогами слякоти обувь прохожих,
или дымкою смога Москва любовалась, — забыто.
Только чёрных коротких ресниц частоколы и помню,
да прищур тёмно-карих несмело-насмешливых глаз.

Одиночество в старости станет привычной докукой.
Одиночество в юности было искательным взглядом.
Одиночество в зрелости — это воистину тяжко.
Года два отлежавшись в утробе души и окрепнув,
возрождалось оно, словно приступ забытой болезни —
головой ли об стенку, иль с кем-то нечаянно в ЗАГС...

До того побывал я в моём ароматном Ангарске.
Принимали меня, будто стал я маститым поэтом,
авторучками тут же ловили любые реченья
и просили способствовать местным талантам в Москве.
(А в Москве выходило, что пишут они... неудобно,
хоть сибирская страсть их прекраснее соцреализма,
но в Москве — и нигде! — не решатся такое печатать...
Лишь автограф от метра — наградой за солнечный луч.)

Так... Ангарск. Я иду по мосту над железной дорогой;
вдруг навстречу мне — личико, вроде бы смутно знакомое...
И она меня тут же узнала, поймала и сразу
вовлекла в круговерть болтовни о прошедших столетьях.
Уж не помню, в какой из десятка богемных компаний
эта девочка — тенью подруги — глазела на битвы
неземных интеллектов, согретых доступным вином.

Уточняю:  в тот день, на мосту, одиночество
ещё где-то дремало, ещё не прорезалось приступом
разрушающей судьбы жестокой моей монофобии.
Просто встретил знакомую, просто мы долго трепались,
адресок записал — не зачем-то, а так, для проформы,
благо ручка в кармане сыскалась и ветхий блокнот.

Вот вернулся в Москву. И однажды всерьёз навалилась,
искажая реальное, злая болезнь одиночества.
И вокруг — никого, чтоб хотя бы в жилетку поплакаться!..
И тогда этой девочке полное боли и паники
я письмо написал. И внезапно — в ответ — телеграмма:
«Приезжаю, встречай...» Представляете, как на перроне
я терзался, убитый нелепым поступком своим!..

Поцелуи?  С чего бы!  Два взгляда весьма осторожных.
«Ну... поехали?» — я обречённо ответил: «Куда?!»
Ни кола ни двора. Ни надежды. Ни даже прописки.
Есть пристанище — верно, но если б вы знали, какое!..
Через третье знакомство медичка меня приютила —
уступила ненужную комнату с милым условием
по звонку, если ей или, скажем, подруге приспичит,
убираться на пару часов не в пивную, так в скверик...
А потом, пожимая плечами, отряхивать с простыни
завитые, зовущие к зависти их волоски.

Да, достойный поэта приют, окружённый соседками,
что вонзаются взглядом в нутро принесённой авоськи,
а приятель зашёл — это суток на пять пересуды
и намёки хозяйке:  гони-ка взашей постояльца,
он и тихий, и скромный, но явно какой-то не наш.

И сюда — мою гостью?  Допустим, на час. А потом?..

Полный бред!.. Жернова провернулись, и слишком внезапно
мы под них подкатились зерном, подлежащим размолу.
Только выщелк — зерно о зерно — подгадал и отбросил
нас подальше от страшных камней, а точней — друг от друга.
Ах, девчушка!  Спасибо великому женскому дару:
оказалось, ты мысли читаешь не хуже меня.

Диалог наш безмолвный продлился не дольше секунды.
Я ей мысленно каялся, всё рассказал откровенно,
и она согласилась признать неуместною шуткой
телеграмму такую, как будто помчалась невестой,
бросив дом и родных, на далёкий отчаянный зов.
Ошарашить меня представлялось ей так романтично!..
Ну, забудь и прости. Прочь романтику. Нет значит нет.

После этого — вслух — разговор продолжался спокойно.
Что? — «Куда?!» — а к подруге, на отпуск, Москву повидаю,
проводи до метро, а потом — навсегда — до свиданья...
Ах ты, мудрая девочка!  Как же тебе повезло!..

Я смотрел ей вослед. Я стоял под обвалом камней.
Это жуть одиночества вновь подступала ко мне.

18.04.2003, 18-22.03.2004



*   *   *

Полупрозрачны души и тела.
Глубокий взгляд — как рана ножевая.
Под оболочкой — глубина живая
клубится, до сих пор не признавая,
что всё снаружи — мгла и только мгла.

10.01.1977


*   *   *

Серьёзный птенчик, ты откуда?
Зачем я имя узнаю?
И как решилась ты на чудо:
влететь без спроса в жизнь мою?

И не боишься ты обвала
моих чужих прошедших дней?
Серьёзный птенчик!  Разве мало
не догорающих огней?

Но ты сегодня скажешь ласково,
что эта старческая маска
мне совершенно ни к чему... —
И канет прошлое во тьму.

29.09.1971



*   *   *

Есть летопись молчащая:  земля.
С деревьев листья. От костров зола.
Расплывшиеся буквенные знаки
На бересте, пергаменте, бумаге.
Отрепье. Почерневший меч. Парча.
Игрушки. Стрелы. Пули. Черепа.

В ней каждый год откладывает след:
копнуть лопатой — вынуть двадцать лет.
Такими ж, только тонкими, пластами,
как и земля, мы обрастаем сами:
как по свече стекает, плавясь, воск,
за клеткой клетка умирает мозг.

Вот выбрать клетку и кольнуть её,
и клетка вспомнит, каждая — своё:
Одна — словцо из старого романа,
Другая — боль почти забытой раны.
Она — мертва. Весь век её тревожь,
она кричит всегда одно и то ж.

Не вынуть. Не заставить замолчать.
Не научиться крик не замечать.
Она — мертва. Её будить опасно.
А те, кто крику этому подвластны,
в смятенье от него не спят ночей
и попадают под надзор врачей.

Так прошлое захватывает в плен:
пласты отмерших клеток — память — тлен.
Любимая!  Не скрыть:  тебя тревожит,
Что я живу в таком плену, быть может.
Нет. Учит ям могильных пустота,
как обходить опасные места.

Свалиться в яму — мёртвой стать землёй.
Обрывком ткани. Берестой. Золой.
В старинной книге — знаком не раскрытым.
В твоём мозгу — умершей клеткой. Криком.
Но не тревожься, милая моя:
копаться в прошлом не умею я.

Тот пласт — всё глубже. Вырос новый слой,
в котором что ни клетка — голос твой;
А тот — прослойка мозговых извилин —
пробиться из глубин уже бессилен.
Не вспоминай, что был звучащим он,
и не тревожь умерших клеток сон.

05–07.10.1971



*   *   *

Как ты не похожа на ту!
Не чаял, не верил, что встречу
другую совсем красоту,
с другими улыбкой и речью...

(«Банально!» — вы скажете мне.
А значит, вы знаете сами,
как сладко спешить вечерами
на свет в сокровенном окне.)

Я тоже — другой совершенно.
Двойник мой, закончив подъём,
когда-то сорвался в с вершины,
а я и не помню о нём.

29.09.1971



*   *   *

Когда естественную речь
живой листвы, живой воды
уже не смогут уберечь
мои уставшие сады,

когда со старой башни звон
пробьёт начало сентября,
и звоном будет унесён
твой сон, последняя заря,

заря из той цепочки зорь,
что из апреля нас вела,
заря из той цепочки зорь,
что путы времени рвала,

тех зорь, с которыми не спорь,
которым каждый час — весна,
которым, кажется, ясна
любви волнующая хворь,

так вот, — когда пробьёт их час —
над осенью вознесена,
весна останется у нас:
везде сентябрь, у нас — весна!

Ничто потом — зима, метель...
О, грустный наш Двадцатый век,
обгоним мы твой грузный бег:
у всех — зима, у нас — апрель.

24.08.1968



НОВОГОДНИЕ СТИХИ

1

Банальный факт:  уходит старый год
по наледям, по вьюгам и по сплетням,
уходят день и час его последний,
весь мир не спит — и обновленья ждёт.

Не верим мы, что новый год по слепку
тому же сбудется, нелепый, как и тот,
который нынче спешно прочь идёт
и от брюзжанья, как от снега, слепнет...

А мы не спим, и в годовой итог
едва ли кто не погрузиться смог,
и хоть и смотрим в новый день с опаской,

клянёмся все мы: «Соберусь, и вот
по-новому начну я Новый год!»
Нет, опоздали... Бьют часы на Спасской.

31.12.1969, 22-25 – 23-40

2

О, чтоб не подумали:  я — брюзга,
и чтоб моя речь не была резка,
возьму я тетрадь и начну писать
ночной новогодней гульбе подстать,
пока беззаботен и во хмелю:
не что презираю, а что — люблю,
не в чём задыхаюсь, а — чем дышу,
не — что написал, а — что на-пишу.
Но так мне и просится на язык
не — что я достиг бы, а — что достиг,
не — что мне назначено, — что дано,
не — как это ясно, а — как темно.
...Котенок, лови авторучку — на!
Мы празднуем.  Рюмка опять полна.
Мы — бури, мы — штормы в стакане воды,
мы — апологеты святой ерунды,
и если рептилии нужен хвост,
то мы — сей придаток, длиной до звёзд.

01.01.1970, 1-25 — 1-40



*   *   *

Был день, богатый беготнёй.
Как бы сорвавшись с карусели,
бежал, бежал, но ни одной
так и не смог достичь я цели.

Всё было вкривь и вкось — беда!
И телефон, подметив это,
соединяя «не туда»,
съедал последнюю монету.

19.05.1970



*   *   *

Увы, с телефонами вышла
у наших учёных беда:
бывает, оттуда не слышно,
бывает, не слышно туда.

Госбанк был бы им благодарен,
когда б не другая беда:
лентяи, копейки задаром
глотают они не всегда.

10.07.1970



ЖДУ

Я
тебя
жду.
Стараюсь не думать тревожно,
как будто тревогой можно
навлечь на тебя беду.
Жду. За часом уходит час.
Так на кухне, из крана сочась,
звучно, бессонно каплет вода...
Жду. Проходят года.
Наверное, где-то напутала вечность,
в колесах её неисправность какая-то, —
в прорву, в воронку, никем не замеченное,
время
стекает.

В такие минуты становится адом цивилизация; 
звериное стадо автомашин разбивает витрины, 
набрасывается на людей;  
сами собой переключаются стрелки,
и поезда, уже не боясь опозданий, 
дружно ныряют в реки с мостов под грохот 
разваливающихся зданий...


Должно быть, у пульта заснул оператор —
из тех, кого люди назвали богами, —
сползает под стол своего аппарата,
скользя по линолеуму ногами.
И все им упущенные
                      причины и следствия
плывут в глубочайшую из воронок,
пока пострадавшие
                      не дозвонятся слесаря,
пока не придёт он, ругаясь спросонок,
пока на лопнувшие водопроводные вены
не наложит тугие жгуты...
Я выкурю все папиросы, наверно,
пока не приедешь
ты.

05–06.10.1970



*   *   *

Издёрганы и злы к концу недели,
забыв, что нам обоим тяжело,
мы друг на друга с бешенством глядели
и друг на друге мы срывали зло.

Заботы и невзгоды нас заели,
щенков бездомных посреди зимы,
а нам казалось, что осточертели,
как лютые враги, друг другу мы.

17.03.1972



ЗАПИСКА

Напрасно ты, мой друг, дрожала
и волокитчиков кляла:
пяти минут не пробежало —
прикончил я свои дела.

Едва вошёл я в их контору,
и — раз, два, три! — с учёта снят
без нареканий, без укора,
без муторного разговора
и душу щиплющих цитат.

05.04.1972



*   *   *

Мы вырвались из преисподней...
Теперь скажи, что мы свободны,

и огради меня, мой друг,
живым кольцом желанных рук
от ужаса ночной пустыни,
и чтоб ни взгляд чужой, ни звук
не проникали в этот круг;
великодушна будь, мой друг,
и запоздалый страх прости мне.

Безмолвно гасятся огни.
Весь город замер;  мы одни,
мы наконец одни сегодня,
никто не прячется в тени...
Коль я заплачу, извини:
во мне не выплаканы дни
те, что мы жили в преисподней.

31.05.1972



*   *   *

Когда прозрачна и светла
к пяти часам утра Вселенная;
и птичьих стай колокола
звенят земле на удивление;

и солнечных лучей родник
поит светящейся прохладою
людей, и соловьям сродни
их утренние сны крылатые;

когда исчезло из сердец
всё, чем успели изувечиться,
и к возрожденью, наконец,
опять готово человечество, —

любимая моя, проснись,
поверь предчувствию хорошему,
поверь лучу, в окно к нам брошенному,
открой глаза
и улыбнись.

02.06.1972



ИНДУКЦИЯ

Мы так жестоко спать хотели,
что чуть добрались до постели,
и за минуту, в самом деле,
как в бездну, в сны свои слетели.

Во сне мы снова засыпали,
вновь засыпали, и так дале,
мы в круг замкнувшийся попали,
как листья, сны нас засыпали.

К утру совсем со счёта сбились,
от скольких снов мы пробудились.
И встали — злы, раздражены
и виноваты без вины.
Чем объяснить, скажи на милость?
Должно быть, слишком утомились
вчера, и вот — недобудились,

ты — в сне одном, я — в сне другом,
и непонятно всё кругом,
не те столетья и лета,
и я не тот, и ты не та.

Еще проснуться было б можно,
но мы с тобой неосторожно
вдруг да проснулись больше раз,
чем было этих снов у нас?

08.07.1972



ПИСЬМО С. ШАМИНУ

Серёжа!  Трудно мне... Прости
за это глупое начало,
но я... в тупик свернул с пути,
и выход отыскать не чаю.

Когда-то жил стихом — затем,
что и читали, и любили,
пускай за верхоглядство тем,
пускай за неумелость били;

но как растениям — ручьи,
была та брань:  твердел мой почерк.
А вот теперь слова ничьи
не обводняют эту почву.

Пять лет... А может быть, шесть лет,
как только сам себя читаю,
а всем другим и дела нет,
какие рифмы сочетаю.

Уж кажется глупейшим сном,
когда пророчили мне... Впрочем,
сдаётся, о совсем ином
поэте думали, пророча.

И только ты... Нет, чёрт возьми,
когда я стал не нужен людям,
хотя б уж ты не отними
вниманья к кровным словоблудьям!

Представь, как страшно одному —
как бы у Смерти в чёрном чреве,
и как ни вглядывайся в тьму,
не различишь ни юг, ни север;

И вдруг во мраке — огонёк,
и — прекращается круженье;
не важно, близок ли, далёк,
сулит победу иль крушенье,

но он уже — ориентир,
опора для дальнейших странствий:
становится объёмным мир,
и ощущается пространство.

Ты понимаешь?  Я в тебя
свирепо, деспотично верю,
и, будущее теребя,
тебя встречаю я за дверью,

ввожу, сажаю — на!  читай!
Смотри, здесь нового немало...
Я заварю тот крепкий чай,
который ты пивал, бывало.

Что нужно мне?  Участье лишь —
надеюсь, в горестной гордыне,
Что ты разрушь эту тишь,
в которой бьюсь, как в паутине,

надеюсь... Но увы, увы,
мне жизнь показывала часто,
как отрезвляюще мертвы
остатки прежнего участья.

Мне нужен ты, мой друг и брат,
пусть повзрослевший — ну так что же? —
но с тем, кем пару лет назад
ты был, — хотя б немного схожий.

Ну, а пока:  ты — там, я — тут;
заботы вперемешку с ленью...
В итоге — письма не идут
ни в том, ни в этом направленье.

Представь, что я живу в глуши,
представь, что я живу в изгнанье,
и потому — ты мне пиши
почаще, без напоминанья.

Уж встретимся! — я буду рад,
как рад попойке поп-расстрига.
Устрою праздничный парад
поэмам!..
Твой навеки Игорь.

15.08.1972



В КОМАНДИРОВКЕ

Меня использовали с пользою:
всю ночь клопы по телу ползали,
а утром кровь мою взахлёб
сосал уже двуногий клоп.

07.07.1973



*   *   *

Когда отпросимся с работы,
давай отправимся туда,
где не летают самолёты,
куда не ходят поезда,

степные волки не дорыщут,
лесной олень не добежит,
где нас заботы не отыщут,
туда, в людьми забытый скит.

Не то во сне, не то в скитаньях
я видел озеро и дом.
Я не забыл тропинок тайных.
Пойдём, любимая. Пойдём.

08.07.1973



ЗИМНИЕ СНЫ

Уходило солнце
за край земли.
Словно зелье сонное,
снега мели;

крупкой засыпали
твои следы.
Люди засыпали.
Усни и ты.

Снятся людям сказки.
Тебе суждён
по моей подсказке
старинный сон.

Лёгкий, как дыханье,
живой, как взгляд,
сон благоуханный,
как летний сад.

А когда проснёшься,
в окне — темно.
Но в снегу, занёсшем
твоё окно,

лучиком, как пальчиком,
тебя маня,
подзовёт: «Не плачь, мол!» —
клубок огня.

Форточку скрипучую
открой на миг,
он звездой падучей
в ладони — прыг.

    Вроде снилось это,
    там была весна,
    были звёзды где-то
    в середине сна,
    и одна упала,
    выпала из сна.
    Этот камень алый —
    именно она.
    Северным сияньем
    комната полна.
    А тебе — не странно,
    не ослеплена.
    Ведь и ты — оттуда.
    Грустью рождена,
    снилась мне, как чудо,
    и пришла из сна...

Пусть тебя ласкает
подарок мой,
пусть под ним сверкают
снега зимой.

Пусть уходит солнце
за край земли.
Мы — звезду в оконце,
и спать легли.

12.12.1973



ХАНДРА

Ты знаешь, друг мой, кажется, я умер
и стал каким-то памятником, что ли,
и, приобщён к судьбе засохших мумий,
ни времени не чувствую, ни боли.

Мне всё равно, что годы, что недели,
мне близок двадцать первый век, как завтра,
и чем ни жил бы, что бы я ни делал,
всё делаю без жизни, без азарта.

Поверишь ли, я стал косноязычен,
меня пугают умные беседы.
Меня уже не приглашает нынче
никто, поскольку знают:  не приеду.

15.12.1973


*   *   *

Скажи мне:  «Чудо из чудес,
промашка суетного рока,
что он не смог назначить срока,
и шёпот счастья не исчез,

что день за днем и час за часом
друг к другу тянемся за счастьем,
как дети к чистому ручью,
и я, захлёбываясь, пью

ошеломительную правду
твоих касающихся рук.
За что же мне досталось право
проникнуть в твой запретный круг? —

оттуда, где шуршит клопиный
уют за водочным столом,
где строгий папа может сына
убить бутылочным стеклом,

где мамы днями и ночами
в окно за дочками следят,
а те коровьими очами,
как второгодницы, глядят,

где в школе в детском туалете
презервативы по рублю,
где соловьи при лунном свете
не слышат прежнего «люблю»,

где каждой ночью при луне
соседка любит выть от скуки, —
нырнуть оттуда в эти руки —
за что такое счастье мне?!»

И я устало улыбнусь:
«Как ты печальна, дорогая,
но я ни в чём не поклянусь,
твою печаль опровергая.

Невыносим тебе и мне
надгробный памятник над страстью.
Мы схоронили в тишине
минуту, отданную счастью;

она, редчайший дар небес,
когда-то так нас ослепила,
что снова ждали мы чудес,
и ожиданье нас слюбило.

Привычны стали нам слова
целебного самообмана,
но сердцевина их мертва,
и повторять их я не стану.

Не говори о счастье, брось,
пора распутать наши путы.
Поверь, что легче будет врозь
найти такие же минуты».

24.11.1974



*   *   *

Запатентованы чёртом
сроком на тысячу лет
лампы, горящие чёрным,
всасывающие свет.

Мы по ошибке такую,
видно, ввернули в патрон.
Злимся, хандрим и тоскуем.
Мраком наш дом озарён.

Прежних друзей распугали.
Ждём непонятной беды.
Холодно, будто в подвале.
Стены — как серые льды.

И не молись, не надейся,
видишь, предписано нам,
словно замёрзшим младенцам,
сдохнуть по разным углам.

Будет теплей ли, не знаю,
если ты ляжешь со мной...
Боже, да ты ледяная!
Значит, и я ледяной.

01.01, 07.12.1974



*   *   *

По-зимнему клубятся облака.
Твои зрачки насквозь оледенели.
Брезгливо уклоняется щека
от губ моих.
                 Быть затяжной метели.

Ты завтра чемоданы соберёшь.
Я отвезу их, я не стану спорить.
Вернусь один, и что тебе за горе,
что бьёт природу ледяная дрожь?

Измученная холодом постель
остаток жара высосет из тела.
Во сне заплачу:  лес наш опустел.
Очнусь — пойму:
                        и небо опустело.

22.11, 09.12.1974



ЗАКЛИНАНИЕ БЕДЫ

Корми меня, пои меня, но только никогда
не называй по имени, змеиная беда.

Начало заклинания забыл, как на беду,
но только на заклание себя не поведу.

Ещё напрячься, кажется, и вспомню, и тогда
растает грязной кашицей орясина-беда.

Кори меня, брани меня, трахеями в груди,
как римляне руинами родными, проходи.

Какие злые речи-то, как логика тверда!
Но дух противоречия сильней тебя, беда.

Твои часы, печалина, найду, остановлю.
Не думай, что развалин я не восстановлю.

Терзай меня, слепи меня, но только никогда
не называй по имени — забудь его, беда!

22.02.1975



*   *   *

Ночь. Жёлтый луч из окна.
По человечьей дорожке
чуткие, как тишина,
шастают чёрные кошки.

О, незнакомая жизнь!
Чудные дикие песни!
Души дикарок свежи,
очи, как полночь, прелестны.

...В ярком пятне от окна
что ж ты осталась одна?
Где твой певец ненаглядный?
Что-то меж вами неладно.

Тайны кошачьей души —
с нашими сходные тайны.
Не уходи, не спеши,
вынесу блюдце сметаны.

Ну, погляди, погляди:
так ли уж мы разнолики?
Завтра опять приходи,
завтра ещё помурлыкай.

Только тебе посвящать
стану любовные строки.
Будешь меня навещать?
Будем не так одиноки.

23.05.1975



*   *   *

Когда не торопишься, как хорошо
разбирать византийские прописи мая!
Язык их никем до конца не решён,
многосмыслен, как все иероглифы майя.

Горластым пернатым пророкам внимаю,
смываю усталость водой ключевой,
занимаюсь разгадкой судьбы кочевой,
словно вотчину, майскую ночь принимаю,

словно вотчину, майскую ночь одиночества,
майскую ночь, где один соловей,
мой советчик, мой подданный, в блеске пророчества
голосит: «Оживай!.. И живей!.. И живей!»

23.05.1975



СТИХИ В СИМЕИЗ

1

Слова — как брызги из фонтана,
когда вода из тесной тьмы
вдруг в высь вонзается нежданно...
Не так ли, Юля, пишем мы?

Стихи — всегда разгадка тайны.
Не потому ль пока у нас
слова бессвязны и случайны,
что не настал разгадкам час?

Благословенны недомолвки!
Пока в нас чувства не ясны,
писать не надо.  Надо молча
вникать, вникать в цветные сны.

2

Я тебе рассказать бы хотел...  Но скажи,
как приятно за правду принять миражи!
Без оправы очков беззащитен мой взгляд?
Это — правда.  Глаза новичков не болят.
Ну, а мне?..  Погадай!  Мой расклад — мой разлад —
в том, что где-то внутри — нераскопанный клад...
(Ай, как мило звучит!  Ироничный наш быт
за одну эту строчку кентавра — с копыт.
Первобытный ублюдок!  Тебе не пора ль
возвращаться, о правде мечтающий враль,
возвращаться в глухую свою старину?
Так давай же, проваливай, милый!  А ну!..)
Да, конечно...  Ты, Юля, конечно, права:
что за чушь я плету?  Где моя голова?
К чёрту прошлое. Всё. Сбереги тебя, Крым.
А вернёшься — о будущем поговорим.

3

Ты не веришь, я не верю...
Ну и дожили!
Как же дальше жить намерены
мы — художники?

Как в коварстве мы уверены!..
Мирозданьице!
Что за скверные каверны
разъедают нас?

И ни в чём-то, никогда-то
не уверены,
и узнать, что мы крылаты, —
не намерены.

Недоверье — сущность?..  частности?..
Сглодан дочиста!
Только — видеть ежечасно
Юльку хочется.

4

Ты знаешь, уже темнеет,
уже писать невозможно,
и рифмы куда-то канули,
и я остаюсь один.

Какие же здесь берёзы!
Красивые здесь берёзы.
Осталось им жить до осени:
здесь дачи уже пожгли.

А год сейчас урожайный.
Вот будет малины, яблок!
Повыселены хозяева.
Мальчишкам здесь — благодать.

И я — один из последних,
кому сидеть доведётся
на этой зелёным крашенной,
на этой дачной скамье.

Но я бы тебя, Юля,
сюда не привёл, пожалуй:
ведь есть ещё рощи березовые,
которым ничто не грозит.

5

Пусть это всё — не то,
           что я хотел сказать.
Но смог ли разве кто
           хоть пару слов связать,
коль звук их был таков —
           как бы гортанный зык
забытых языков
           просился на язык?

Что ж, Юля, не суди.
           Когда-нибудь потом
услышим их в груди,
           услышим и поймём.

6

Как хотел бы я, чтоб
            эта чудная скрипка
убедила тебя, объяснила тебе,
как созвучия слов
            возникают из крика,
как потом исчезают в минувшей судьбе.

А потом забываем, потом забываем,
как безумно молились, как слёзы текли...
Словно досками прежний свой дом забиваем,
оставляем игрушки валяться в пыли.

...Да, конечно, всё прежнее — только игрушки,
Да немножко стихов, да длиннейший рассказ...
Ночью грустная Юля,
                       прижавшись к подушке,
Сочинит продолженье —
                       как и я, без прикрас.

Расскажи мне его!  Я хочу продолженья!
Я с тобою утратил пророческий дар,
и осталось мне чувствовать лишь притяженье
своей собственной силой испуганных чар.

7

Не надо про меня в дневник,
и ни к чему — в стихах...
Но хоть бы изредка возник
я — буквой — на полях!

Я пропитать хочу, как соль,
всё бытиё твоё...
А помнишь песню ту — «Ассоль»...
Как Владик, чёрт, поёт!

Перед мечтой не устою.
Вновь созову ребят,
И песню он споёт мою —
Про Юльку. Про тебя.

            Так вот!
            Спокойной ночи.

21.06.1975



ПРОЗРАЧНЫЕ МАСКИ

Что ж, так и кончаются в нас полусказки:
рассудочным, трезвым склонением в быль?
Лежат в кладовых карнавальные маски,
пусть их разъедает привычная пыль.

Забудем. Заботой на будничных лицах,
как жизненной правдой, должны щеголять.
На нечем хвалиться.  (А маска — пылится.
Бескровной обыденности — исполать!)

Как знать, между прочим?  Не мы ль подбирали
Особые маски — сказке подстать?
И там, на не принявшем нас карнавале,
мечтали в них сами собою предстать?

Они нас прозрачными делали, что ли?
Не скрою... Не скроешь... Как взгляд, так насквозь.
Такому не учат ни дома, ни в школе...
Ах, чистописанье с линейками вкось!

Ах, чистописание с умной подсказкой
(«На что тебе маска?  Ей место — в пыли!»),
чтоб мы на развилке меж прозой и сказкой,
простившись, по разным тропинкам пошли...

Конечно!  Как можно под маской таиться?
Прозрачность, конечно, — дурная черта.
Ну, что ж. Расскажи про открытые лица,
где, сколь ни смотри, не понять ни черта!..

28.06.1975



*   *   *

Спасибо, что каждую ночь ты мне снишься под утро,
иначе невмочь бы мне было опять просыпаться,
точь-в-точь как тогда, на развалинах чёрного года,
где даже случайные сны не хотели помочь.

Лечился примочками бреда на шрамы кошмаров,
жестоким, но преданным делу сиделкам доверясь, —
и прежний мой голос, прорезавшись, хор одиночеств
немыслимым воплем расстроил тогда в ноябре.

Какая небрежность!  Постыдная слабость, уродство:
вопить в опостылевшем людям обличье пророка
простые, как зеркало, истины вроде того, что
пусты их глаза и бездонные уши пусты.

...Кликушей, простите!  Пророком мне быть не под силу.
Корявыми строфами вздумав мостить перекрёсток
порока с коварством, а может быть, правды с обидой,
в гордыне ослеп:  не предвижу своих катастроф.

22.06, 24.06, 13.07.1975



СНЫ ПОЧТОЙ

Мы грустим, мы ищем утешенья.
Нам нужны целебных снов теченья.
Нам цветной прописан курс леченья —
под Москвою и у вод морских.

Эти сны слагает гномик мудрый,
шлёт нам и надеется:  наутро,
может быть, возникнет новый стих
из видений милых и простых...

Знаешь, часто нас подводит то, что
в поднебесье ненадёжна почта,
под луной летящим облакам
нелегко вручать посылки нам.

Не доходят сны по назначенью:
дети перехватывают их.
...Дети перехватывают их,
но — не понимают их значенья.

13.07.1975



*   *   *

Пожалуйста, не говори,
разрушить никогда не поздно.
Мы жертвы жизни злой и постной.
Пожалуйста, не говори.

Смотри, какие фонари!
Их нищий свет не может слиться.
Провинция или столица?..
Как одиноки фонари!

Вот так, гори иль не гори,
спасенья нет от снежной пыли.
Всё растеряли, всё забыли.
Ну ладно, что уж, говори...

06.12, 12.12.1975



*   *   *

Мне сказали, ты любишь играть на рояле.
            А тебя уверяли:
            я один, я в печали,
я по-детски податлив на звуки рояля...
            Перелистывать ноты —
            это лишнее.  Что ты!
Попрошу тебя что-то исполнить?  Едва ли.
           Слушать Шуберта — поздно мне:
           не хотел бы, да вспомню я,
как его пианистка другая играла...
           С сентября по февраль
           был посредником нашим рояль,
беззаботный певец, а порой изумительный враль.
           Притворяясь усталым,
           он внушал нам печаль,
и ему нас ни капельки было не жаль.
Где сейчас тот рояль?  Чьим рукам он теперь предоставлен?..
Как мерцала за окнами лунная снежная даль!
           Вечерами осенними
           стало невыносимо мне
видеть всплески волос над раскрытым роялем.
Так живём и — теряем...  теряем...   теряем...

17.11, 13.12.1975



АВТОПОРТРЕТ СЕГОДНЯ

1

Как птица жил — как птица сбит.
Но я живой!  Я не убит!
Бредовый быт — когда ж он кончится?!
От всех забот, от всех обид,
и свар, и сплетен, и невзгод
нырну в колодец одиночества.
Как хорошо!  Никто не ждёт,
и лампу вечером не жжёт...
Лежу и чувствую:  вот-вот
очнусь, и снова жить захочется.

Зачем ты смотришь на меня,
склонясь из солнечного дня?
Поверь мне, ты рискуешь так
о взгляд мой больно уколоться!..
И спросит мой недавний враг:
«Ты что отсюда ни на шаг?»
И ты шепнёшь:  «Да вот, чудак,
живёт печальный вурдалак
на дне холодного колодца!»

2

Ты на слове, дружище, меня не лови,
не могу я сегодня писать о любви.

Холодеют слова — хоть совсем не пиши —
в неподвижной ладони замёрзшей души.

Замерзают слова, замирают слова,
как убитая северным ветром листва.

Что ж тебя эти зябкие строчки гневят?
Разве я виноват?  Разве я виноват?

Впрочем, да, виноват. Мне сейчас тяжело
оттого, что легко раздавал я тепло.

Было так хорошо:  раздаю, раздаю...
Ничего не оставил на долю свою.

Но ты знаешь, я снова тепла накоплю,
и однажды воскликну:  «Дружище!  Люблю!!»

...И — какими стихами тебя ослеплю!

21.12.1975



СУДЬБА

Погрузился в себя, но не занят собой,
просто будущий быт обсуждаю с судьбой.

До чего эта жадная баба азартна!
Пахнет кислой квашнёй её голос базарный,
в каждом слове увёртки и льстивая ложь:
подбивает меня на неравный делёж.

«Это хлеб? — говорит. — Хорошо, забираю.
Отщипни, если голоден, корочку с краю.
Это деньги?  Не много ли?  Вот на трамвай,
остальное — давай сюда, милый, давай.
Эти бражки — долой. Получились пустоты? —
предлагаю аврал для воскресной работы.
Эти книги тебе за всю жизнь не прочесть.
Я ж бессмертна. Скучаю. Окажешь мне честь?

И друзей отдавай. Мне они понужнее.
Эту девушку — тоже. Найдёшь понежнее.
Будет с кем потрепаться в бессонницу мне.
За уступку — тебе отплачу я вдвойне:
чтоб смотрел веселей, угощаю ириской,
и билет предлагаю на фильм на киргизский!..»

Я смеюсь и смеюсь. Вот нашла дурака!
Видно, полным склерозом страдает карга.
Неужели не помнит, как раньше бывало,
как она точно так же меня добивала?

И опять, как тогда, говорю: «Забирай
и ириску, и мелочь, и весь каравай.
За твою доброту — чем плохая награда?
Всё подряд забирай. Ничего мне не надо.
Да и впредь никогда ничего не дари,
даже в сторону больше мою не смотри.
Что найду, так уж лучше найду без тебя я,
и без подлой подсказки твоей потеряю.

Хоть бы год, хоть полгода пожить без тебя,
престарелая шлюха по кличке Судьба!»

22.12.1975



СОНЕТ

Ты женщина, которой я достоин;
ты женщина, достойная меня.
Спасибо, щедрость нынешнего дня!..
Но как наш мир загадочно устроен:

гляжу в твои глаза — и я спокоен.
И ты в себе не чувствуешь огня.
Сгустится вечер. Ты уйдёшь одна
сквозь тяжкое безлюдье городское.

Мы разминёмся. Стоит ли опять
Свое ничто на нечто изменять?..
Мы помним, зов надежды — так неточен...

Мы разминёмся. Мы не можем знать,
что грустный яд привычных одиночеств
разбудит нас тревожной этой ночью.

15–16.02.1976



ТРОЕКРАТНОЕ ЭХО

Эти годы и годы... В новогодние ночи
в снегопад выбегая от пунцовых гостей,
мы молитвы надежды безнадёжно бормочем,
мы в сугробах хороним хлам домашних страстей.

Наши спутники жизни хороши, да случайны:
подвела торопливость, подловила тоска.
Кто-то рядом скучает... Пожимает плечами...
Одиночество пуще зажимает в тисках.

Если жить не волнуясь, снов не видеть стараясь,
никакая причуда не смутит, не собьёт.
Этой сухостью взгляда предвещается старость,
этой резкостью речи, ровным ритмом забот.

Мы привыкли к потерям, мы искать разучились,
буйства прежних истерик отошли на покой.
Только что за тревога?  Что сегодня случилось?
Словно счастье коснулось незнакомой рукой...

Так мелодиям верят, так рифмуют баллады,
и на поиски слова не хватает ночей...
Заповедное зелье обнажённого взгляда
и гортанная горечь непривычных речей...

Осторожные всплески позабытого смеха,
наших прежних устоев неожиданный крах,
неожиданной жизни троекратное эхо,
и сомненье, и вера, и решимость, и страх...

02.03.1976



*   *   *

Возьму твоё лицо в ладони
и прикоснусь к твоей судьбе —
в моих руках, как в тёплом доме,
уютно ли, легко ль тебе?..

03.03.1976



*   *   *

Как однажды состав от себя не отпустит чужой полустанок,
как однажды в полёте звезда затухает в созвездье чужом,
как однажды не может гнездо отыскать колченогий подранок,
так и мне третий раз суждено потерять и дорогу, и дом.

Как однажды из чёрного пня, возродясь, вырастает берёза,
как однажды везёт беглецу от полуночных пуль отползти,
как однажды заблудшему сфинкс позволяет уйти без вопроса,
так и мне третий раз суждено и дорогу, и жизнь обрести.

11.05.1976



ЛЕТО-76

Нахолодало... С самой зимы
калорий мало — как зябнем мы!
Среди июля — простыл, безгласен.
Меня надули!  Я не согласен!

Одет с апреля в демисезон.
На мне истлели и плащ, и зонт.
Везде дождливо. Крым бесполезен:
по слуху, сливы поела плесень.

По сводке, в Сочи у всех бронхит.
Канавой сточной Кура хрипит.
А север хуже дождями устлан.
На грядке в луже гниёт капуста.

Отверзло хляби — легли хлеба.
Сосать нам лапы. Прощай, гульба!
Вот-вот питаться нам будет нечем.
Куда податься?.. И вдруг замечен —

Смотрите, братцы! — меж тяжких туч
забывший спрятаться просветный луч.
Вот-вот сейчас он скользнёт по лицам...
Хотя бы часом тепла упиться!

Мы в окна, в двери, мы ждём чудес...
Вы не поверите, но луч... исчез.
И снова стынем... Послушай, лето,
забыли синь мы:  какого цвета?

По слухам, засуха, аж воздух рыж,
царит в Эльзасе и жжёт Париж.
Там душит нации горелый запах...
Давай меняться, прожжённый Запад!

Тебе уступим сырую гниль,
за это купим жару и пыль,
пока обсушимся, настанет осень...
Промокли уши!  Промёрзли кости!

05.07.1976



ДОЖДИТ

У лета — глаукома.
И в лужи, как в трюмо,
глядится незнакомое
небесное бельмо.

Мы тихие, мы кроткие,
сидим себе под кровлями
в жилых бетонных банках:
у лета белокровие,
а может быть, водянка.

И метода лечения
не знает медицина:
бессильно облучение,
не найдена вакцина.

А где-то солнце жарит...
Не веря чудесам,
глаза бессильно шарят
по скверам, по лесам,
по скверным небесам.

По серым небесам...
По мокрым небесам...
Вот-вот заплачу сам!

06.07.1976



ОБЕЩАНЬЕ

Брошу ближних мучить
сложными стихами, —
заживу дремуче,
с ложью да с грехами,

поступлю в поэты я,
научусь неброско
допевать запетую
чуткую берёзку,

поищу в округе,
где который цветик,
и своей подруге
поднесу букетик,

с об этом тоже я
напишу балладу,
на Бокова похожую,
Значит то что надо,

отнесу в газету —
усмехнутся криво,
спросят:  где про эту,
поступь индустрии?

Разве жить не весело?
Разве жить не просто?
Что-то нос повесила
у тебя берёза-то...

Ну, конечно, сразу
я, конечно, вставлю:
и про спутник фразу,
и Камаз ославлю.

У меня способности
знатные, не скрою...
Но входить в подробности,
знаете, нескромно.

До ударной стройки
я хочу добраться:
по рублю за строчку —
разве плохо, братцы?

По всему по этому
твёрдо обещаю:
поступлю в поэты я!
...Будет сахар к чаю.

18.07.1976



*   *   *

Я занят пустяками...
Ты третий день подряд
то споришь со стихами,
то шьёшь себе наряд,

то жалуешься горько,
что вот тебе опять
самой вести уборку,
картошку покупать...

Печатал Гумилева.
Освободясь едва,
Рифмую умилённо
зелёные слова.

Потом прошу послушать.
И ты, сложив шитьё,
настраивашь душу
и женское чутьё.

Взаимное доверье
хмельнее сладких вин.
Я распускаю перья,
счастливый, как павлин.

О карнавальных рожах,
о звёздах, о судьбе, —
всегда одно и то же...
Когда же о тебе?

Но ты меня прощала
и заново простишь,
ты доброе начало
в стихах моих растишь.

Ты вспомнила, вздыхая,
что мне всегда была
живительней дыханья
простая похвала.

Но вот, смотрю, убита,
обижена такой,
как личною обидой,
нелучшею строкой.

Будь нежною и стойкой
и выскажи в упор
чарующе жестокий,
прекрасный приговор.

28.07.1976



ПОСЛЕДНИЕ ЧАСЫ

Люблю я вас, последние часы
мерцающего, меркнущего года,
когда, сочтя итог, упущенное что-то
ещё добавить можно на весы,

кому-то позвонить, назначить новый срок,
последний рубль отдать за сигареты,
последний мусор вымести с паркета
и написать вот эти восемь строк...

31.12.1976



Я ТЕБЯ ПОЗДРАВЛЯЮ...

1

Ты спишь, бессонницей отмучась,
от полдня шторой отделясь,
свою страдальческую участь
подушке выплакавши всласть.

И сны озвучены стихами,
каких не знают на земле,
и головная боль стихает
в оцепеневшей полумгле.

В тебе живёт поэма вешняя,
она почти сотворена,
но от сознанья занавешена,
как день за шторами окна.

Пока морозно, не постичь её
и не извлечь из полутьмы.
...А за балконом — звоны птичьи
и предпоследний день зимы.

2

Я тебя поздравляю,
что зима отошла, отсверкала,
на столе расставляю
рыжеватые наши бокалы.

Я тебя расцелую,
исцелю от хандры и печали,
это нам «аллилуйя»
воробьи спозаранку кричали.

Трели птичьих прелюдий
зазвенели — к чему сомневаться?
Мы весенние люди,
нам пора оживать и смеяться!

И приятней всего мне
обнаружить, как будешь ты рада
окунуться сегодня
в голубую гульбу снегопада.

Я весну загадаю
послезавтрашним солнечным небом,
я тебя закидаю
ослепительным мартовским снегом.

3

Ты знаешь не слово,
ты слышишь иное,
звенящее, словно
вращенье земное,

слепящее, словно
кресты в позолоте,
и резкое, словно
звезда на излёте,

как музыка леса,
бессвязица бреда,
святое наследство
мычащего предка,

гортанная горечь,
загадка сквозная...
Что булькает в горле?
«Постойте... Не знаю...»

4

Неосязаемая вязь,
        озноб созвучных ощущений,
тебя измучили стихи,
        непримиримые к словам.
И ты, на миг не усомнясь,
         для этой одури священной
смешала б городской жаргон
        с мольбой язычников-славян.

Но преждевременно гадать,
        во что они преобразятся,
пробившись иглами ростков
        из полубреда-полусна,
в каких озёрах-зеркалах
        каким узором отразятся,
и что на музыку для птиц
         из них заимствует весна.

03.03.1977



*   *   *

Сегодня я тебе наворожу
найти ручей, бегущий из-под снега,
и в голубое мартовское небо
сегодня весь наш город наряжу.

10.03.1977



*   *   *

...Отзвенели соловьи.
Выдохлась гитара.
Если хочется — лови
отзвуки угара.

Ну, а я по горло сыт
лирикой и драмой,
пусть она меня простит,
милый мой подранок.

Пусть она себе совьёт
гнёздышко без злобы,
пусть она меня собьёт
слепотою слова,

я другого не ищу,
химкинская роща,
если я её прощу,
разве можно проще?

Неужели дребедень —
годы и надежды?
Будто кепку набекрень,
жалкий жест невежды.

Если я в рассвет уйду,
что же ей приснится,
напророчит ей беду,
увлажнит ресницы?

25.06.1977



НЕВЕРЬЕ

Мы так ошибались, нас так ушибало,
на полном ходу расшибало о шпалы,
лоскутья волос выдирали колёса,
и крик, прерываясь, катился с откоса.

Но жизнь продолжалась, рубцы заживали,
мы рваную память мечтой зашивали,
мы вновь покупали билеты на поезд —
и вновь погибали, затеявши поиск.

Надежда живуча, а вера — слабее.
Вот ты мне не веришь, не верю тебе я,
терзаем друг друга, не зная пощады,
смертельным недугом — тоскою по счастью.

И воет любовь наша раненым зверем:
«Не верю... Не веришь... О Боже, не верим!» —
и прячется с глаз, постепенно дичая
в безлюдных, безжизненных джунглях отчаянья.

Снова вдали громыхают колеса,
и кто-то кричит, пропахав по откосу,
и тем одиноче, чем слышатся чаще,
слова застревают в безвылазной чаще...

Но есть ещё время, не больше недели,
она отзовётся нам — что мы наделали!.. —
можно ещё докричать, доаукаться,
можно спасти её — впредь нам наука! —

лечить, и в надежде ночами бессонными
слушать едва различимые стоны,
и вдруг на рассвете расслышать:  «Люблю...»
Колёса!  Колёса!  Потише, молю!

30.06.1977



НОЧНЫЕ СТРАСТИ

Мне не очень хорошо,
а точнее, очень плохо:
нет ни ночи за душой
без дешёвого подвоха.

То в разводе скисший друг
будит спящего поэта
и бутылки ставит в круг,
чтоб хватило до рассвета.

То несчастная жена
до утра брюзжит устало,
ибо, видите ль, она
прошлой ночью недоспала...

Я забыл, давно забыл
звёздный шёпот вдохновенья,
перепутал ночь и день я,
распугал свои виденья
и растерянно завыл.
Отстоять свои владенья:
ночь... безмолвье... наважденье... —
никаких не хватит сил.

08.08.1977



*   *   *

Мне расстроили репутацию,
ей устроили ампутацию...
Слишком маловероятно,
чтобы всё во мне бело,
чтоб на солнце были пятна,
а на мне их не было.
Репутацию...
Ампутацию...

03.12.1978



НОВОГОДНИЙ СОНЕТ

Я не хочу, чтоб каждый новый день
был для меня лукавым властелином.
Чернавка-ночь, в сугробах постели нам
и в шубы обветшалые одень.

Пунктиром звёзд сменится дребедень
заката с полукружием павлиньим,
И станет Змей-Горынычем былинным
под снегом спину сгорбивший плетень.

Сквозной метелью выстрижет погода
начало неугаданного года,
его ночные первые часы.

И, свой рассвет найдя в пространстве чутком,
проснёмся мы, от прошлого чисты,
и белизну нарушим первопутком.

01.01.1979



БЛАГОДАРСТВЕННЫЙ СОНЕТ

Володя, Нина, милые мои,
ну, до чего приятные вы люди!
И чем мороз за дверью злей и лютей,
тем жарче ваши речи и чаи.

И вновь среди вселенской толчеи
лежит наш праздник на узорном блюде,
и вы так просто рады мне и Люде,
что не сравнятся нежности ничьи.

Мы стали жить издёрганно и сложно,
любое слово жёлчно и тревожно,
а вот у вас — приятно, хорошо.

Да, любим бой. Да, сложность понимаем.
Когда ж хотим мы отдохнуть душой,
то — ваше приглашенье принимаем.

01.01.1979



ПОЕЗДКА В МОСКВУ
Андрею Марусичу

То кромку леса, то село
автобус обдаёт порошей.
Я ветровым кривым стеклом
от белой стужи отгорожен.

С машиной солнце наравне
летит по низкой кромке неба.
Асфальта клин бежит ко мне,
почти очищенный от снега.

Потом метро:  тоннелей пляс
и синкопированный грохот,
как если б диксиленда пласт
пустить на быстрых оборотах.

Потом за шиворот меня
наружу тащит эскалатор,
железным шёпотом кляня
за те стишки с глотком салата.

И снова улиц чехарда,
почти забытая за месяц.
Как все, бегу я без труда,
как все, с трудом стою на месте.

Остолбенелый мир витрин.
Столпотворенье у прилавка.
Как печка, пышет магазин:
товара в деньги переплавка,

большой общественный процесс, —
я в нём участвую охотно,
арбатских принцев и принцесс
смеша авоською походной.

Когда уж пальцы оторвать
грозит пудовая поклажа,
я начинаю остывать
от покупательского ража

и обнаруживаю, как
ночное блещет освещенье,
как крепко в кулаке пятак
зажат — залогом возвращенья,

но я, уставший допьяна,
в нелепой позе напряжённой,
к сиянью красного пятна,
как бык, стою приворожённый,

ловлю ко мне причастный смысл
глаза слепящего плафона,
и наконец восходит мысль,
что это — будка телефона,

что обещанье позвонить
уже, увы, невыполнимо:
ведь не просить же извинить
меня за то, что снова — мимо,

зато, мол, в следующий раз
вновь оказавшись на Арбатской,
от беготни урву хоть час, —
и мы обнимемся по-братски,

и наш пустопорожний трёп
от суеты разгрузит души,
и мельтешенья злой микроб
хоть час из года — не задушит.

06.01.1979



КЛЮЧ

Мы говорим на русском языке,
мы школьникам Толстого предлагаем,
и с Пушкиным и с Фетом, полагаем,
мы говорим на русском языке.

Но всё течёт, — и существо другое
живёт в обличье прежних слов и строк.
Вот так придёшь на прежний адресок,
да вместо девы встретишься с каргою.

Ну, вот пример: «А что мы будем есть?» —
теперь обозначает, что не счесть
возможностей хозяйкам хлебосольным
блеснуть разнообразием застольным.

Давно ль?  По пальцам годы перечесть,
давно ль копейки матери считали,
над нами, засыпавшими, шептали
дословно так: «А что мы будем есть?»

Нам даже в книге слова не прочесть,
осколки смысла пляшут над листами,
добро и зло меняются местами:
как знать, какой из смыслов предпочесть.

...Вот из бумаг отживших письмецо
прочесть себя безмолвно приказало,
в глаза взглянуло мне и показало
забытое любимое лицо.

Что время с нами делает!.. «Поверь,
не лгу ни словом...» Верю. Но теперь
любое слово из письма — неправда.
Словарь — бесславный перечень потерь.
Я не приеду, не открою дверь...
А ключ забросить — не имею права.

14.11, 24.12.1979



ПОДАРОК

1

Нет, не найду достойного подарка...
Что здесь, в глуши?  Из рыбы беляши.
Пустынный Кремль. Сомлевшая в тиши,
арбузами нагруженная барка.

Из-за степей, где Волга блещет ярко,
где только помидоры хороши,
где только вобла — пища для души,
что привезу из Астрахани жаркой?

А у тебя — туманы, холода,
часами дождь колотит по железу,
и не согреться, видно, никогда...

Так пусть подарок мой тебя найдёт,
когда ножом я трону южный плод,
и солнце соком брызнет из надреза!

2

Тьма. Духота. Мерцание реки.
Гуляют жабы ночь напропалую,
и хлопаются чёрные жуки
с гудящих фонарей на мостовую.

Спускаются дощатые мостки:
внизу, храня поклажу дорогую,
на барке спят калмыки-старики,
ворчат, во сне арбузами торгуя.

Над Волгою испарина стоит,
она к утру в туман преобразится,
потом взлетит огромной сизой птицей,
поблёкнет, расплывётся, растворится,
и вновь от пота засверкают лица...
Нет, я по горло Астраханью сыт!

3

Ну, вот и подмосковный дождь опять,
и вновь до дрожи холодно в вагоне.
Мы, пассажиры, — лодыри и сони:
сумели смену климатов проспать.

Ну, в первый миг прохлада — благодать,
сейчас под ливень высуну ладони...
А ну как туча пустится в погоню,
чтоб над Москвой похлеще наподдать?

Посматривай в окно да борщ вари:
я приближаюсь, я прибуду скоро,
и через час, ну два, от силы три —

встречай скитальца, милая моя,
и, как рассказ про дивные края,
прими полуживые помидоры.

16.08.1980



*   *   *

Говорю о грустном взгляде,
а выходит — о тебе.
Напишу о листопаде,
только выйдет — о судьбе.

Мак на землю сыпет семя...
Получается о том,
что в лицо нам дует время
холодящим ветерком.

Облака неудержимы.
Ты на небо погляди:
вот и осени, и зимы,
вот и вёсны впереди.

Скоро хрустнет под ногами
неожиданный ледок...
Закружился перед нами
первый в августе листок.

Вниз. Вверх. Вниз... Лёг.

22.08.1980



ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ

Вот собрались гости
за твоим столом:
Время в полной горстью —
и с добром, и злом,

Память с рукодельем
непокойных дат,
Детство с ожерельем
сказочных палат,

Юность со свечою
среди бела дня,
Молодость с мечтою —
пламенней огня.

Заглянули выпить,
подышать теплом.
Их не могут видеть
люди за столом.

Шутим, поздравляем.
Слушаешь ты. Лишь —
нет, не понимаем —
на кого глядишь?

Головой киваешь:
эти здесь и те, —
словно бы считаешь
про себя гостей.

И — остановилась
у конца стола:
Взрослость не явилась,
Старость не пришла.

22.08.1980



ЯНТАРНЫЙ ДЕНЬ

А сегодня мокро.
Северная хмарь
промывает охру,
делает янтарь.

К ночи распогодит:
осенью полна,
от земли восходит
в небо тишина.

Ждёт минуты близкой
желтогривый лес,
как из палых листьев
в озерко небес

шар луны холодной
выплывет, горя
чистой самородной
каплей янтаря.

24.09.1980



*   *   *

Где заботы и обиды
ветром быта намело,
я подранком недобитым
приземлился на крыло.

Солнце сгинуло бесследно.
Где дорога, где мой дом?
Об меня разбилось лето
и рассыпалось дождём.

Как домашним тонким пледом,
опустившиеся плечи,
невесом, прозрачен, чист,
обсыпает жёлтый лист.

Нет целительнее позы,
отступает боль, пока
вижу млечный путь берёзы
от земли за облака.

28.09.1980



*   *   *

А сегодня запел соловей!..
Понимаю:  октябрь, улетели;
хоть бы через полгода, в апреле...
Знаю сам, что вы мне объясняете?
Это выдумки, в самом-то деле,
но — сегодня запел соловей.

Что скрывать?  Удивился я, знаете,
но чего не бывает на свете!
Вот за дни, за последние эти
были:  жёлтые листья и ветер,
и кругом лишь приятные вести,
и согласье в семейном совете,
и улыбка при каждом ответе,
и подарок жене на примете,
и сегодня — запел соловей.

05.10.1980



РАЗЛАД

1

Юпитер висит под Сатурном,
качаясь на чёрной струне.
Январская ночь, как по струнам,
смычком своим водит по мне.

И надо бы ей откликаться
не музыкой, так тишиной,
и слушать, и не отвлекаться
ни правдой своей, ни виной.

Но купол небесный наполнен
глазами твоими опять,
и взгляд неподвижен и болен
зрачков, разучившихся спать.

Смирите себя, не смотрите,
утешьтесь в предутреннем сне!..
Висит под Сатурном Юпитер,
качаясь на чёрной струне.

2

Мы не греем, не горим,
на душе ненастно.
Говорим мы, говорим,
только всё напрасно.

И страшимся замолчать,
чтоб яснее стало:
не решимся мы начать
жизнь свою с начала.

3

Ты в кошмаре глубоком, и грелка в ногах.
Ты сейчас одинока, как белка в снегах.

Эта ночь без пощады гремит, как состав,
птицы машут плечами, от крыльев устав.

Под созвездьем, палящим сознанье твоё,
за стеклом леденящим кричит вороньё.

Тридцать первого слоя — темно и черно —
январские слёзы вмерзают в окно.

4

Да, тридцать первые печали.
Да, тридцать первая зима.
В ночи вороны раскричались,
сходя от холода с ума.

И ты сейчас лежишь и стонешь,
ты полубредишь, полуспишь,
ты в клейкой капле мрака тонешь,
ты всей душой во мне болишь.

Но даже этой боли мало,
и вот сверкающая мгла
меня на улице поймала
и всей вселенной налегла.

Вдыхаю тяжесть мирозданья
и ледяным давлюсь комком;
и кувыркается сознанье,
как камешек под сапогом;

и кувыркается планета —
один из брошенных камней, —
и уж не кажется при этом,
что небо кружится над ней.

5

Дни безжалостны к нам
и не знают пощады —
состоянье разлада
с маетой пополам.
Мы — глотатели яда,
Мы — создатели ада...
Но об этом не надо
говорить по ночам.

Что друг друга корить,
год от года пустея?
Но не лучше затея:
морок лаской смирить.
Замираем, немея,
улыбнуться не смея,
о любви не умея
по ночам говорить.

6

Планеты и звёзды растают,
я снова впервые пойму,
как день ледяной вырастает,
сметая ладонями тьму.

О снег опираясь локтями,
огромное солнце встаёт
и вечную ночь бытия мне
опять досмотреть не даёт.

Вздымается свет осторожней,
чем медленнейшая волна.
Я в глыбу сиянья вморожен
рождением вечного дня.

Всё ярче кристальные грани
равнин и заснеженных круч,
всё новые земли и страны
вступают в светящийся круг.

А в центре, в сияющем доме,
в зашторенном коконе тьмы
ты в капле оставшейся тонешь
той ночи, где ссорились мы.

Ты в тёмном летающем блюдце
паришь в забытье над землей.
Но, право, не бойся проснуться,
и шторы, и темень — долой.

Я вижу, как полон терпенья,
как ждёт оживающий дом,
какие слова примиренья
мы снова впервые найдём.

7

Мы пушинками пó ветру времени,
расходясь и сближаясь, летим.
Синий свет мироздания древнего
мы дыханьем своим молодим.

Эти дальние звёзды и близкие,
это кружево света и тьмы —
ни к чему оно, если б не искорки
мимолётные, — если б не мы.

Ночь 09-10.01.1981



*   *   *

Коль не хочешь — не верь.
          Сделать больно, конечно, нетрудно.
Но о чём же теперь?
          Откровенное сказано всё...
          Тишина. Пять шагов на прощанье.
Вот и хлопнула дверь.

28.07.1984



В НЕБЕСНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

Ни жизни нет, ни гибели,
Ни солнца, ни метели.
Очко из сотни выбили,
а больше не посмели.

На остановке выйти ли
и к Господу зайти ли?
Мы вывески не видели:
туда ли прикатили?

Прохожий чертит линию,
чтоб лучше ухватили:
«Свернёте на Неглинную,
пройдя по Пикадилли».

Но там на кольях длинную
верёвку протянули,
и вывеску старинную
строители смахнули.

Подвешенный рискованно,
чтоб черти не заснули,
нам ангел нарисованный
показывает дулю.

Пускаться не резон ему
в божественные страсти:
маляр необразованный
сейчас его закрасит.

Конечно, мы отчаялись,
но кланяемся:  «Здрасьте!
Мы уж почти не чаяли,
что спросим вас про счастье».

И он лицо печали
склонил, с небес повисши,
и он сказал:  «К начальнику —
На два созвездья выше».

На облако, на небо ли
взберись попробуй с крыши!
Как лестницы там не было,
то всё насмарку вышло.

28.12.1980



БУКЕТ
И. Попову

Ты помнишь Ангарск?  Первый этаж.
Бессонница ранит глубоко. Но
не для тебя ли вставлен в окно
сосново-лунный витраж?

И вдруг — должно быть, сонный мираж:
движение за окном,
Ккк будто на миг показался в нём
любитель квартирных краж.

Пожалуй, включать рискованно свет,
поскольку в следующей строке
тянется к форточке (а что в руке?!)
реалистичнейший силуэт.

Что-то шлёпнулось на паркет,
и силуэт исчез,
остались только луна, и лес,
и на паркете — лесной букет...

И эта же фея — письмо за письмом.
Пусть и адрес указан не тот,
всё равно анонимная нежность найдёт
потревоженный ею дом.

Сказать, что фею ожидало потом?
Сын (печалится, не от тебя).
Живёт, против теченья гребя,
литературным трудом,
и Гена Машкин в книге своей
упомянул с уваженьем о ней.

Стихи сочинять обучалась старательно...
Феей лесной обращалась блистательно...
Теперь — писательница.

А я-то думал, простыл и след:
я не слышал о ней четырнадцать лет.

18.10.10.1981



*   *   *

Поздравляю Вас с Новым Годом!
Удивительно хороша,
тихо светится Ваша гордая,
исстрадавшаяся душа.

Может, души и вправду вечны,
но не многие так чисты,
и на свете нет человечней,
нет живей такой красоты.

Ей таиться необходимо
от нескромных и лживых глаз:
пусть бездушные — мимо, мимо,
лишь достойный увидит Вас.

Одиночество — испытание,
как в горах крутой перевал,
чтоб достойного, не случайного
Ваш сынишка папой назвал.

В тот чудесный и светлый час я
вас увидеть хочу во сне...
Ну, а я желаю Вам счастья.
Так и будет. Поверьте мне.

25.12.1983,
поезд «Москва – Иркутск»,
между Тайшетом и Нижнеудинском



*   *   *

Когда однажды нож ночной
начнёт охотиться за мной, —
скользнув крылами по луне,
ничья спасительницей мне
          душа не встанет на дороге.

Когда с обрыва упаду,
когда внизу с ума сойду,
сползу в бреду на край земли, —
никто не вскрикнет там, вдали,
          не встрепенётся от тревоги.

Коль даже чудо сотворю,
в нём исчерпаюсь и сгорю,
коль ускользнуть от бытия
себе петлю намылю я,
          не воскресит внезапным взглядом.

Пускай бы снег меня занёс,
чтоб откопал приблудный пёс,
чтоб он ко мне прильнул, дрожа...
Однажды утром сторожа
         найдут его со мною рядом.

27.02.1984



ЛИСТОПАД

А время катится и катится,
            как с горки колесо.
Кружит сиреневое платьице,
            серьёзное лицо.

Разглядываешь ты вприщур меня...
            Но каждый листопад,
как занавесями ажурными,
твой отдаляет взгляд.

Сегодня оглянулся снова я —
            и не найду его.
Кружатся лопасти кленовые.
            И больше ничего.

07.05.1984



СОНЕТ

Зверёныш плакал под моим окном.
Я пожалел и накормил беднягу,
и на часок пустил погреться в дом.
Мурлыкал он и ластился... Однако

мне ни к чему ни кошка, ни собака:
чуть заведёшь — ни отлучись потом.
Ещё причины есть, не просто так, и...
короче — сыт?  Ступай своим путём.

Чем мог — помог. Неужто преступленье?..
Теперь ночами — светопреставленье,
не помогает никакое «Кыш!».

В его глазах — какой же я подонок!..
Как объяснишь котёнку?.. Что — котёнок!
Как женщине такое объяснишь?!

27.10.1984



СТЕНОГРАММА ТЩЕТНОГО ОЖИДАНИЯ

1

Смешно хвалить судьбу, когда она темна.
Но молния во тьме пронзительней видна.
А может, мне почудилась она?..
Была ли в тот же миг и ты ослеплена?

2

Сказать ли твой портрет,
прозрачный стебелёк?
Буран морозных лет
пригнуть тебя не смог.

Вокруг тебя тепло,
как туго б ни пришлось.
Вокруг тебя светло
от факела волос.

Что в зеркале, то ложь.
Тебе и невдогад,
бывает как хорош
светящийся твой взгляд.

Секрета не храня,
признаюсь честно я:
опасна для меня
доверчивость твоя.

3

Так что же, я впустую жду?
Часы идут,
обрушивая в пустоту
обвал минут.

Неужто я напрасно жду?
И в тишине
тебя я мысленно веду
сюда, ко мне.

А там, в окне, густеет мрак,
подходит ночь...
Не знаю как, не вижу как
тебе помочь.

Вокруг тебя мрачнеет мрак,
и ты одна
спешишь — и не дойдёшь никак
на свет окна.

Мне остается лишь гадать:
придёшь ли, нет?
Гляжу я из окна опять
на чёрный свет.

И невозможно угадать:
кто там, вдали?
И только — вглядываться, ждать,
куда пошли...

Гляжу, несёте вы, часы,
какой-то вздор.
Вы равнодушны и честны
наперекор.

Зачем же сыпать на весы
минутный сор?
Часы, проклятые часы!..
Всё, перебор.

4

Сказать себе: «Люблю»?..
Смешно и рано.
Честнее так:  терплю,
терзая рану.

Всё кажется, что вот,
когда сдираю, —
скорее заживёт.
Вот и терзаю.

5

Сам не знаю что творил,
может даже щи варил,
здесь лицо твоё царило,
я с тобою говорил.
Говорил и говорю...
Что там нужно сентябрю?
Прибирушки, постирушки...
Сам не знаю что творю.
Что скажу, слова лепя?
Как взгляну, глаза слепя?..
Улыбнись:  ну, что за лепет
Говорю!.. Но нет тебя.

6

Ну конечно же, ты не хотела меня обмануть.
Ну, не вышло сегодня, отложен задуманный путь,
не дела, так усталость велела с дороги свернуть.
Не приедешь совсем?.. Так хотя б телефон не забудь!

13.09.1985



*   *   *

Ах, не дай Бог влюбиться мне! —
сломиться мне, свалиться мне,
прибиться листиком к стене,
когда в глаза ударит осень,
и, замерзая, в полусне
последней нотой на струне
стонать, пока не станет поздно,
безлюдно, звёздно и морозно,
и вот ни звука в тишине,
и злое счастье снится мне...

28.12.1986




ПОВОРОТЫ

О, судьбы! — летящие в ночь поезда.
По рельсам ритмично грохочут года.

По цифрам свистящим попробуй прочти,
была или нет середина пути, —

но карта затеряна, словно назло,
и чёрт его знает куда занесло.

А в памяти вовсе не эта земля,
там белым подолом позёмка мела,

дразнили сосульками сладкие льды,
слюдою сверкали медвежьи следы...

У стрелки промчавшейся кто-то маячит,
не ясно, придуманный иль настоящий;
и чья это прихоть, и что это значит,
что вбок центробежною силою тащит?

Азартно, опасно кренится вагон,
соседних составов летя на обгон.

Зажмурясь на миг, миновав крутизну,
совсем не по планам влетаем в весну.

И тут вспоминается:  было не раз,
как тот — на развилках — подлавливал нас,

и прежние планы — небрежно — долой,
и солнце по небу металось юлой.

21–22.06.1987



*   *   *

Созвездья. Узор пламенеющих знаков,
затверженный с детства, всегда одинаков.
Вперёд на столетья расчислен балет
на судьбы когда-то влиявших планет.

Мы к ним не причастны. Мы дети прогресса,
и к спутникам больше у нас интереса.
Однако вчера ты взглянула туда,
и что ж?  Не на месте любая звезда.

Астролог сказал: «Не бывало такого!
Над нами начертано новое слово.
Весь будущий наш содержали дневник
страницы старинных магических книг,

но зыбь невозможно смещённых созвездий —
внезапный язык незнакомых известий.
Вы сдвинули звёзды!  В слова не облечь
из бездны небесной гремящую речь».

А мы-то, причина такой перетряски,
а мы от астролога ждали подсказки!..
И мы смущены. Нам придётся опять
решенья:  что делать? — самим принимать.

24–27.06.1987, 26.07.1987



СТИХИ В ПИСЬМАХ ИЗ ЯКУТСКА

1

Оканчиваются
минуты и века...
Покачиваются
над нами облака,

показываются
рассветными как пламя,
оказываются
лиловыми над нами,

прислушиваются
к мигрени городской, —
обрушиваются
целительной грозой.

Дома в косой уклон
рисует летний ливень,
смывает слёзы он
и делает счастливей,

и полдень полонён
блистанием любви!..
Давай-ка на балкон
и молнии лови.

Пусть не решаются
глядящие из комнат,
пусть поражаются
отваге незнакомой,

но — заражаются
весельем облака,
вновь зарождаются
минуты и века!

24.08.1987

2

Сколько ласковых слов
       я сегодня тебе насказал!..
Повторю ли их вновь?
       Не сумею, да это не важно.
Ты по лестнице влажной
на речной поднималась причал.

Я тебя приглашал
       сверху глянуть на те острова.
След моторки качал
        на воде отдыхающих чаек...
Непривычны, случайны,
неожиданны были слова.

«Горизонт набекрень»
         и «созвездие родинок» я
Называл... Это — вслух.
         Но какое-то пряталось слово,
словно соль и основа
твоего — в этот миг — бытия.

Мне улыбка твоя,
         для которой сравнения нет,
Помогала мечтать
         и прощала бессвязицу речи.
Как ты кутала плечи
в ослепительный солнечный свет!..

Вдруг — запнулся, замолк.
         Сбил меня пароходный гудок.
Никудышный шаман,
         невпопад я прервал бормотанье:
вновь сомкнуть расстоянья
и вернуть тебя снова — не смог.

Вновь стоял — но один.
            Опустев, опустилась рука.
Вновь шептал — но один.
            Помрачнели ступени причала.
Впрочем, нет, отвечала
ты оттуда мне, издалека:

«До свиданья. Пока!
            Прилетишь — и доскажешь потом».
Ой, боюсь, я вернусь —
            этих слов не найду... Ну и что же?
Ведь молчание тоже
обладает своим колдовством.

27.08.1987

3

До чего унылый вид!
Серый дождик моросит,
за окошком тишь да гладь,
и не хочется гулять.

Небо серо. Город сер.
Где-то мокнет серый сквер,
и идёт в пустом кино
надоевшее кино.

Воскресенье. Скучно нам.
Люди жмутся по домам.
В этот день ни там, ни тут
даже водки не дадут.

Разучайтесь, люди, пить!
Вы должны культурно жить
и с программы на программу
телевизоры крутить.

Восседайте целый день,
поглощайте дребедень:
передачи все такие,
чтоб мозги не набекрень.

Или книжку погляди.
с этой книжкой на груди
час-другой поспишь, и радость:
воскресенье — позади.

Или так:  возьми перо,
загляни в своё нутро
и рифмуй про серый день —
хоть до ночи, коль не лень.

Так и ныть на белый свет?
Да ещё стихами?!  Нет.

Прочь хандру, и к чёрту грусть.
Вот побреюсь, приберусь,
и — куда глаза глядят.
(Остальные — как хотят.)

Нужно — что же я тяну? —
делать чудо раз на дню.
Вот пойду и эти тучи
синей шляпой разгоню.

Будут улицы чисты,
лужи синью налиты,
и опять согреет солнце
заоконные цветы.

Оглянусь:  а рядом — ты!

06.09.1987

4

Догадаться не просто,
       что это фонтан...
Бурый, в жёлтой коросте,
       стоит истукан.
Весь в сосульках колючих,
       красавец — каков!
Бивни выгнуты круче
       гвардейских усов,
ростом более танка,
       и ноги — как крепь,
как у вепря осанка,
       лишь вид не свиреп.
Вольный хобот спиралью
       завинчен в зенит...
Так включить на пора ли?
       Струя зазвенит,
отразится от неба
       и радугой — вниз,
и рассыпется в невод
       сверкающих риз...
Грянул рёв самосвала
       из тесных ворот.
Мне на миг показалось,
       что мамонт ревёт.

06.09.1987



*   *   *

Ты Алёнушка моя,
Оленёнушка моя,
Оленёныш-Оленёк,
удивлённый огонек.

03.12.1987



* * *
Моей Леночке —
с Днем Рождения!

В оболочке облаков,
в воске листопада,
в сонном складе под засов
спрятана прохлада — 
до заявки, до торгов
третьего квартала
и дождливых четвергов —
мойщиков причала,

до застенчивых грибов
(без имён и званий),
до падучих звёзд-миров
(тоже без названий),

до того, как ты войдёшь,
от жары истаяв,
И попросишь вызвать дождь —
хоть бы из Китая!

Дождь осенний, затяжной,
чтоб луга поплыли,
чтобы смыть зудящий зной
с позолотой пыли.

До Китая далеко,
лучше взять со склада:
где гусарское клико,
там же и прохлада.

Распахнёшь её, как зонт,
посреди пустыни, —
и горячий горизонт
медленно остынет,

и проявятся опять
травы и дубравы,
и появятся опят
бравые оравы,

и дежурный муравей,
на погоду глядя,
побежит к семье своей
с вестью о прохладе.

13.06.1995



*   *   *

Люблю или нет... Это дело, положим, моё.
Ловлю или нет... Я делиться не стану добычей.
И если судьба извиваться не хочет змеёй,
её, как верёвку, намылит житейский обычай.

Останется только засунуть дурную башку...
И живо представить дурацкое дёрганье тела.
О, кстати!  В окно заполошная муха влетела.
Похоже, немало досталось и ей на веку.

27.10.1997



*   *   *

Время сузилось до толщины верёвки,
не видна другая сторона.
За спиной — недобрая страна
непутёвого подталкивает к бровке.

Осыпается неукреплённый край,
и нога скользнуть готова мимо.
«Мне твоя рука необходима...»
Хватит прошлого!  Шагай себе, шагай.

Счет шагам моим пошёл на единицы,
дальше будет явный перебор.
Дальше нету никаких опор.
Но нельзя, никак нельзя остановиться.

16.12.1999



*   *   *

Почему спиртовок нет
           в наше время-то?
Мы остатки спирта выжгли
           или выпили.
Вот и все дела,
так вот и жизнь прошла.

Почему чертовок нет
            в наше время-то?
Триста сами замуж вышли,
            прочих — выдали.
Вот и все дела,
а ведь одна была...

02.01.2001



*   *   *

Что ж, пойдём, закат-попутчик,
погуляем здесь и там
и малиновые тучи
порасставим по местам.

Ты сурьмой окрасишь вечер,
на Малевича похож,
и блаженный Блажеевич
сочинит цветочный дождь.

Ну а главное, за клёном,
видишь, девочка стоит,
рядом с мальчиком влюблённым
у неё смущённый вид.

Уж прости, она впервые
слышит чудные слова —
словно краски зоревые,
словно блёсткая листва.

Чтоб её ни злые камни,
ни мороз, ни суховей... —
ей, закат, на щёки капни
алой патокой своей.

Расцветёт былой заморыш
королевой всей земли!..
...А теперь летим на море,
покачаем корабли.

Или нет, постой, вначале —
в тень попавший видишь дом?
Может, там и нет печали,
но — сверкни ему лучом!

А теперь летим на море,
покачаем корабли...
Королевой станет вскоре?..
Ну, а мы — не короли?

06.08.2001



*   *   *

Захожу недавно в «Книжный»,
старомодный книгочей,
ничего себе не вижу,
словно я уже ничей.

Всё наивное до смеха —
хоть на слове их лови:
«Психология успеха»...
«Технология любви»...

Я всё это знаю шире,
высь и бездны я постиг:
у меня-то на квартире
столько старых дивных книг!

Но они — трамплином были
для прыжка, потом полёт!..
Мы-то жили как парили,
ну, а вы — наоборот.

Неужели не противно?
Вашим книжкам грош цена.
Из примата — примитива
формирует сатана.

О!.. Смотрю, стоит на полке
гениальный древний труд!..
Ох, хотел бы знать я, сколько
среди вас его прочтут.

25.4.2002



*   *   *

Вдали — сквозь память — светится
дорога за мостком.
Там девочка по вечности
шагает босиком.

Заплатанное платьице.
Дорога да ковыль.
Струится между пальцами
серебряная пыль.

На детскую весну мою —
сквозь поздние дела —
смотрю во сне и думаю:
куда она дошла?..

31.08 – 01.09.2002



НОВОГОДНЕЕ

Вот свет зажжён — но в комнате черно.
Вот ночь — но тишина страшнее крика.
Душа любого праздника двулика,
двуличье жизни в нём воплощено.

Сверканье звёзд — лицо его одно.
Другое — фейерверков повилика.
Когда калика сунется в калитку,
ты спрячешь новогоднее вино?

Пойти ли в ночь?.. Держу в руках пальто.
К соседям вверх?.. Нет, чувствую, не то.
А может, в стенку лбом? — взорвётся бомбой.

Жизнь — океан, я — пришлый Ив Кусто.
В такую полночь был бы я любому
бродяге рад... Но не придёт никто.

01.01.1974, 31.03.2003



ПОЭМА О ПРИБЛУДНОЙ ПЛАНЕТЕ
или
НОЧЬ УЖАСОВ
Эпизод 10 октября 1959 года

По хрустящему льдинками воронёному лезвию ночи,
по наклонной поверхности задремавшей Восточной Сибири,
под кружащимся куполом ослепительного планетария
грузовик наш катился под уклон и опять под уклон.

Мы, продрогшие шестеро, зарывались в озябшее сено,
но глазами закрытыми ощущали вихрящийся ветер,
беспокойство бессонницы помогало отчётливо чувствовать,
как правее, незримая, нам навстречу течёт Ангара.

Под луною и звёздами только свет одинокой машины
был приблудным явлением — шевелящимся признаком жизни.
Не хотел нас порадовать, и отметить черту горизонта,
и сказать нам о скорости — на земле ни один огонёк.

Впрочем, что-то забрезжило!.. Мы свернули уже к переправе —
не она ли приветствует утомившихся пленников ночи
неожиданно праздничным, озаряющим вот уж полнеба,
пригасившим созвездия путеводным полночным огнём?

Мы подъехали — что это?!  Волоса шевельнулись от жути.
Словно кадр кинохроники из жестоких военных архивов
(только звук не включили нам, и не слышно раскатов бомбёжки) —
посреди одиночества на дороге горит грузовик.

Мы округу обшарили — но нигде ни следа от шофёра.
Уцелел, разумеется, но куда он побрёл, безлошадный?
Если раньше не встретили, значит, он на пути к переправе...
Жуткий отблеск пожарища постепенно угас позади.

Вот причал. Волны плещутся. Где паром?.. Докричаться не вышло.
Ни к чему перевозчику наши фары и наши призывы,
цельный день отработал он и блаженно в тепле почивает
в самодельном сарайчике на невидимом том берегу.

До утра оставаться здесь?.. А работает ли переправа?
Мы же слышали в Бохане, тормознувши поужинать в чайной,
что-то в адрес паромщика — или, может быть, в адрес парома...
«Ха!  Садитесь, поехали. Ерунда — колеснём за Иркутск».

Сотню-две — эка невидаль! — километров дороги добавим,
мёрзнуть лучше в движении, и не будет терзать неизвестность.
Вот и снова горящая (догорела! — чадят только шины),
мы сошли, хмуро греемся... Но куда же девался шофёр?

Снова катим по темени... Или, может, — по темени мира?..
Слитных слов своеволие намекает, что я засыпаю...
Разбудила колдобина. Открываю глаза, вижу небо,
дивных звёзд полыхание и сияние полной луны.

Впрочем — что это?  Кажется, только что обходилась без дымки
наша яркая спутница... Это значит, начнётся метель?..
Озираюсь испуганно — вроде б дымкой не тронуты звёзды —
и почти успокоился — и вдруг вижу вторую луну!!!

Вот она, наша прежняя, — очень чёткая, вовсе без дымки,
различаю знакомые с детских лет очертания пятен,
вот она — настоящая. А левее — выходит, чужая?!
И такая же яркая!  И таких же размеров она!..

Растолкал я сопутников. Значит, мне не мерещится — видят!
Обалдели. И шёпотом обсуждаем:  видна атмосфера,
значит, больше луны она, значит, явно находится дальше,
но откуда негаданно эта странница в небе взялась?

А сказать «неожиданно» — разумеется, было б неверно.
Семь недель мы без радио, без газет и без прочих известий.
По земле, может, паника от планеты, летящей навстречу, —
только мы, глухоманные, выручали бурятский колхоз.

Был великой сенсацией — мною за уши пойманный заяц,
героическим подвигом — 90 кг на загривке,
и попробуй вскарабкайся с этим рассыпчатым грузом
по диковинной лестнице — без перил — на амбар, на чердак!..

Жили — жрали, работали... А Земля подманила подругу,
и вот-вот они встретятся и восторженно чокнутся лбами...
Все глазеют, конечно же, кто в бинокли, а кто в телескопы,
только мы, беспросветные, лишь сейчас распахнули глаза.

Да — планета!  Разборчивы океаны на ней, континенты.
Даже видно — вращается!.. Или это нам всё-таки мнится?
Но не кажется, к ужасу (вот и рядом луна для контроля),
что она приближается — её диск уже больше луны!

Ну, конечно, у каждого заработал в мозгу калькулятор:
исчисление времени до летящей на нас катастрофы.
А планета — вращается!.. Слишком быстро... Но это возможно.
У небесной скиталицы вправе быть неожиданный нрав.

Подросла — уже вчетверо по сравнению с лунной монетой.
А сияет — божественно!  Загляденье, когда бы не ужас.
Всё виднее подробности, всё отчётливей карта чужая,
интересно, там жители — они тоже в тревоге сейчас?

Или там с абордажными наготове застыли крюками?..
Или это пародия на обычные наши конфликты?
Или это посланница — за людские грехи — Вельзевула?
Что за чушь, прости Господи!.. Но планета растёт и растёт.

Грузовик — что ты катишься?  Скоро станет ей на небе тесно.
Точно в нас она целится — по спешащей к Иркутску машине!..
Если взять очевидное, если верить несложным расчётам,
до удара, до гибели остаётся пятнадцать минут.

Вдруг!.. — вот это, действительно, потрясением было великим —
я сквозь призрак разросшийся разглядел равнодушные звёзды.
Исчезала планета... Угасала туманная сфера,
четверть неба до этого неземным колдовством охватив.

И теперь так стремительно растворялись остатки дурмана,
будто клочья туманные на болоте — с началом рассвета.
Было — что?  Мы не поняли. Неужели какое-то чудо?
Мы поклонники разума. Комсомольцы не знают чудес.

Так и ехали — ехали... На рассвете Иркутск миновали.
По плотине — воистину, вот она — настоящее чудо,
справа гром водопадов, слева близкие тихие воды, —
Ангару переехали и помчались домой — по прямой.

Мы молчали о виденном. Это был не какой-нибудь сговор.
Мы молчали о виденном — даже дома, с друзьями, с подругой.
Мы молчали о виденном — даже позже друг с другом встречаясь.
Мы молчали о виденном... Лишь теперь я посмел — рассказал.

04.08.1980, 01.04.2003



*   *   *

...И вдруг устанем от реалий,
от календарного рожна.
Бренча остатками рояля,
возникнет первая жена.

Хотя должно бы всё стереться
за век банальной сменой мест,
в моём давно угасшем сердце
минутный вспыхнет интерес...

20.05.2003



ЕДИНСТВЕННОЙ СТРОКЕ ПОЭТА

О, сколько он терзаний вынес
и сколько лет сомкнул в круги
за первобытную наивность
одной-единственной строки!

Теперь он верил не в талант свой,
а в медленную седину.
Невдохновенно и неласково
клонилась жизнь его ко сну.

Но где-то перед смертным бредом
в час просветления ума,
древнее, чем молитвы предков,
она вошла в него сама.

Она всю память всколыхнула
от лет любви до смертных лет
и над поэтом полыхнула,
как метеор, оставив след,

строка внезапная, как бедствий
недостающее звено —
строка, написанная в детстве,
строка, забытая давно.

09.04.1966, 24.05.1968



*   *   *

А вот интересный расклад:
не будет «последней любви».
И, с логикой явно не в лад,
о чём призадумались вы?

Ни финишной ложки варенья,
с соседом последнего тренья,
последнего стихотворенья,
наития, даже прозренья
последнего — нет!  Это — как?
Всего только слово — пустяк —
«последний» — отвергнуто слово.
А значит — живи-ка ты снова!..

Какие ещё там слова
ты лапой прижала, сова?

01.01.2004


 





ЧЕТВЕРТАЯ ЧЕТВЕРТЬ






...и четвертая — старость — от 60 до 80 лет...
(древнегреческая арифметика жизни)



МЫ — XX ВЕК

Мы отсмеялись и отголосили,
отналивались и отколосили,
отцеловали и отраздевали,
отсобирали и отраздавали,
отвозносили и отликовали,
отлебезили и отлютовали,
отпокупали и отпродавали,
отпогибали и отпредавали,
отштилевали и отбушевали,
отумирали и отоживали...

Но что-то есть ещё в одном глаголе.
О нём — не помню — говорили в школе...

02.05.2000


*   *   *

Горели гордо и чадили горько...
Вот мы и дожили 
                 до мудрости огарка.
Сухарь календаря не лезет в горло,
не Буратино я, 
                 но слышу папу Карло.

...А прав ли я?  Нужна мне эта корка?
Весь остров Корсика 
                        не более окурка,
и дымная кривая горизонта
трещит под челюстью 
                          умельца-разгрызанта.

12.03.2001, 17.06.2004


ПРОЩАЙ...

Прощай, шестой десяток мой —
то мой, то как бы и не мой,
то говорливый, то немой,
грозивший славой и сумой,
весной мне ставший и зимой,
строительством и разрушеньем.
Ты был привычной кутерьмой,
вёл по кривой и по прямой,
кормил бурдой и бастурмой,
ты был свободой и тюрьмой,
намёком на седьмой, восьмой,
задачей и её решеньем...
Прощай, шестой десяток мой.

16.11.2000



*   *   *

Я был и останусь
поэтом XX века.
Цветы. И усталость.
И пыль. И обилие лета:

из детства — под Лугой,
из юности — над Ангарою.
То — солнце на плуге,
то — пляска пчелиного роя,

то — в горне подкова,
то — робкие рожки улитки,
то — давних жуков
ослепительно медные слитки,

то — дождь, окропивший
полушками тину в кадушке,
то — запах крапивы,
прогнавшей маслята с опушки,

то — птичьего следа
не альфа, так, значит, омега...
Слиянное лето
густого двадцатого века.

А всё остальное
давайте оставим в анналах.
Зима над страною
ошибки мои извиняла.

Я жил — привыкал
из тюремного видеть оконца
морозное гало
вокруг незамёрзшего солнца.

И пусть мне за это
друзей и соседей потомки
простят моё лето:
я тоже — скитался по кромке.

26–27.05.2000



*   *   *

Играли мы когда-то в коммунарды,
пока неистребимые друзья
сбивали алебардами петарды
с рекламных рельсов будтоБытия.

Сказал Алёша (может быть, Попович):
«Мой бронепоезд вышел из пике,
поэтому я виден вам по пояс,
а прочее хранится в тупике».

Его противник (или собутыльник,
смотря на что вначале посмотреть)
ответил: «Потому ты и не ссыльный.
Но ты ошибся:  вижу только треть».

Вот так и я. Золою станет зелье.
Бессмысленно запутается нить.
Где каблуком вбивают гвозди в землю,
там поздно об искусстве говорить.

09.08.2001



ВЗАИМОПОМОЩЬ

Замотанные люди
не верят, будто я
ловлю лимонный лучик
на кромке бытия.

«Он хочет прыгнуть, что ли?
Осталось-то чуть-чуть!..» —
и кто-то сердобольный
шагает подтолкнуть.

01.05.2002



*   *   *

Был запах дождя. Был задумчивый запах дождя.
Был задумчивый день. Был замученный день откровений,
отрывных откровений о новой развилке в судьбе.
На распутьях таких бесполезно копаться в себе,
но моих безобидных поступков постыдные звенья
за сознанье цепляются, тень на плетень наводя.

Никогда их не будет, воистину верных пророков,
ошибётся любой бородатый болтун Моисей,
и народы послушно пойдут, но куда — непонятно.
Только в том и печаль, что нельзя возвратиться обратно,
а пророка отправить живым экспонатом в музей
лесбиянства, садизма и прочих забавных пороков.

Вот и мне напророчено — хрипло бормочет Судьба —
что ближайшее время пропойно, препонно, непрочно,
что не то чтоб уйдут, а скорей — разбредутся друзья.
И таких же ненужных, недужных дождей кисея
так и будет, как нынче, как будто отваливать прочь, но...
Вот и время познать, чем живёт и что пьёт голытьба.

28–29.02.2000



*   *   *

А как по-русски будет «Боже мой»
дорожными-то знаками?
Сегодня я такой ухоженный,
точнее, ухайдаканный.

И мне заранее не верится,
недаром столько прожито,
что дверь квартирная отверзится,
и что за ней — прихожая.

Ключи ронять под лифт — обыденно,
как прядка с проседью.
И вот спросили: «Не обидим ли,
когда напросимся?»

А как потом мы лбами чокались —
ну, что тут скажешь...
Тоска допустим что не чёрная,
но ведь тоска же.

03.03.2000



*   *   *

На ветви неспешно садится пушистая влага
и первую полночь сверкает такой белизною,
что спать невозможно, и вот раскрываю окно я,
и лучик луны превращается в палочку мага.

Мне как бы предложено взять её в руку... Однако
всего запредельного странно милее земное,
ещё не забыты забавы июльского зноя,
а также — досада! — не знаю начального знака.

Секрет каббалы?  Или попросту знак зодиака?
А может, мне нужно движенье настолько иное,
что даже стремление жить обернётся виною,
поскольку не ждёт меня здесь никакая Итака.

Уселась на снег и меня изучает собака,
она отказалась от лунного волчьего воя,
во мне ещё чудится, видимо, что-то живое,
лицо моё кажется ярче окрестного мрака.

Но нет. Я вмешаться уже не спешу, если драка,
чужие баржи утомился тащить бечевою,
готов согласиться, что в жизни не смог ничего я —
дурак, не добравшийся даже до тропика Рака.

12.12.2002



*   *   *

Давно расхотелось безбедно и весело жить,
на каждом ухабе судьбы цепенея от злости.
Похоже, я — мебель, которую можно сложить
и в угол поставить с уходом последнего гостя.

Доверчивый, робкий, на планку всползёт паучок,
обрушится вниз и повиснет на шёлковой нити,
и думать не надо ему неизвестно о чём,
и мне надоело распутывать ребус наитий.

Нас в угол задвинули, свет погасили, и вот,
привычно-беззвучно скребя коготками по лаку,
раздвинула шторы и в комнате нашей живёт
знакомая длинная жёлтая лунная лапка.

Фломастером ей на ладошке рисую узор.
Луна с интересом читает мои закорюки.
Но, видно, я с жизнью ещё не закончил разбор,
коль мой паучок до сих пор не даётся мне в руки.

13.02.2003



ВСТРЕЧА НЕ В ТОМ ОКТЯБРЕ

Вчера грущу на остановке.
Полгода, как прошла весна.
Полжизни, как стою на бровке...
И вдруг — смотрю — идёт Она!

А вдруг нечаянная встреча
позволит снова взгляд во взгляд,
и ни к чему любые речи,
когда глаза увидят лад?..

Твоей причёски неизменной
я помню каждый волосок,
как их гагатовую пену
сдувал поцеловать в висок.

Я не звонил — прости, не смел я,
меня сбивали сон и явь,
пучину птичьего веселья
одолевал я вброд и вплавь,

планет сложение любое
меня тянуло к октябрю,
и там, казалось, я с тобою
вперёд всю жизнь обговорю.

Для счастья вновь необходимо
себе придумать имена...
Но почему прошла ты мимо,
взглянув так чуждо на меня?

Неужто всё сгубило лето?
Весной совсем другим был взгляд.
Всего полгода было это...
всего-то сорок лет назад!

И вдруг почудилось мне, будто
октябрь не тот прибил траву,
я время снова перепутал,
не в том столетии живу.

15.10.2001



КОРОБОК

Сколько лет держу в руке? —
сколько спичек в коробке.
В нём вначале было тесно.
Чиркнул спичкой — интересно!

Пару сжёг развеять мрак,
остальные просто так...
А сегодня — что осталось?
Не считал, но вижу — малость.

20.06.1990, 23.03.2003



*   *   *

Пока прошёл туда-сюда,
моя мечта уже седа,
из ослепительного Сада
мне ничего уже не надо,
и не цветы — осколки льда
вокруг сверкают, как слюда.

13.08.2002



*   *   *

Безмолвный лес.
      Безмятежность осенняя.
Вдруг — окрест
неуместный шелест,
     тревожный шорох,
           нарастающий треск...
Так начинают землетрясения.

И в самом деле —
      грохнуло,
             ухнуло.
Земля вздрогнула,
       стряхнув с сыроежки улитку.
Упало дерево —
       не лучшее, не самое великое.
Обычной сосны
       двухвековая свеча — потухла.

Вот тут-то я понял,
       насколько мал:
что в тихом лесу,
       что в горячке улиц
когда б я точно так же
                                   упал,
Земля бы
             не содрогнулась.

03.04.2001



ОПАСНЫЕ СРОКИ, ОПАСНЫЕ СТРОКИ...

Не мгновение — так, предрассудок,
омовение круглым числом.
Я не верю, что с нынешних суток
ожидается новый излом.

Мы считаем — а что мы считаем,
кроме пальцев на ржавых руках?
Мы считаем, читаем, мечтаем,
только с прахом рифмуется крах.

Это тоже забава сознанья,
заскорузлый изыск языка.
«Не рифмуй, — говорила сосна мне, —
облака, и века, и тоска.

Может даже случайное слово
помешать исчисленью причин,
и тогда на тебя многослойно
ляжет сетка ненужных морщин,

и тебе не сумею помочь я,
деревянное сердце моё
будет плакать от ночи до ночи,
проклиная людей-дурачьё.

Что вам стоило жить как живётся,
чтоб не стал юбилей палачом,
время вьётся — потом разовьётся
распрямляющим вечность лучом».

Это было не ново. Но всё же
встрепенула мне душу сосна.
Я — спасибо! — почувствовал кожей,
как меня воскрешает она.

09.11.2001



НЕЧАЯНОЕ ПРОРОЧЕСТВО

        Оно было, как выяснилось, написано
        за 40 минут (возможно, и ещё 2 минуты)
        до второй через 40 лет (и ещё 2 месяца)
        внезапной встречи со «старушкой»

Как шагаешь ты сторожко!.. А старушка
сорок лет насторожённо смотрит вслед.
Только марево в окошке — ни сторожки,
ни старушки-забирушки словно б нет.

Но спираль неосторожных траекторий
неизбежно возвратит тебя сюда.
Ну, и вспомнится:  Батый... Стефан Баторий...
Ну, а взглянется — оконная слюда.

Сделай вид, что ничего уже не нужно,
и расспросами старушку не тревожь.
Может, ей тебя расхочется на ужин,
да и сказка станет былью, если ложь.

Неизвестно, для чего и где проснёшься,
обернёшься кем-то сказке вопреки,
и к чему там ненароком прикоснёшься,
и увидишь ли ты жизнь из-под руки...

19.09.2001



*   *   *

Я словно родился в рубашке.
Зачем меня жизнь бережет?
Не то чтобы всё хорошо,
но нет и смертельной промашки.
Бывало, сбивала со скал,
водой и огнём добивала —
зерно за зерном добывала
ей нужный зачем-то металл.

20.10.2002



*   *   *

А что мне нужно?  Полюбовался. 
Над жутью жизни поиздевался. 
Понасмотрелся на сильных мира, 
но не приметил себе кумира;
какой-то след, и едва ли малый,
за горстку лет на Земле оставил,
конечно, смог бы немного больше,
живи иначе, но вряд ли дольше.
Ну, это ладно. Я ненасытный,
но не зациклен на булке ситной.
Имей хоть вечность — поймёшь одно:
дела доделать не суждено.
27.04.2004



*   *   *

Поэт гулял по жизни как поэт,
теперь у женщин поиск превосходства:
кто был из них действительно воспет,
кто обманулся по причине сходства.

Не надо, мои милые. Давно
я отлюбил. И на сердце — морозно.
Я отстраняю сладкое вино.
И небо надо мной уже не звёздно.

17.11.2003



*   *   *

Вот я возвращаюсь домой — но куда?
Моих полунищих домов череда
не станет мне домом уже никогда.
Событий, занятий и жён чехарда
другого смогла бы сгубить без труда,
но жизнь это жизнь, это просто страда,
где год словно день, где и век — ерунда,
где лишь урожай подбивает черту,
не ту, что мечталось, но в сущности — ту.

20.10.2002



*   *   *

Послевоенный битый быт,
когда ты счастлив тем, что сыт,
впитался прочно в кровь мою:
иному — ужас на краю,
а мне — знакомые горбы
моей наследственной судьбы.

14.11.2002



*   *   *

А вправе ли я обращать к небесам
слезящиеся глаза?
Нерыжей лисой я бродил по лесам,
лишь ржавой была — слеза.

«Тебя надули! — сказал Сократ. —
Ну, вот и ходи надут». —
Не клад как склад, а расклад затрат —
обычное дело тут.

12.11.2003



ПРОТЕСТ

Вот дом, довольно высокий, из силикатного кирпича.
В нём, конечно, есть лифт, и подъезд на замке с секретом.
Хотел написать о нём. Но тут, горячо рыча,
подъехали три пожарные. Что ж, напишу об этом.

Пожар, трагедия здешних, — зрелище для чужака.
Я встаю со скамейки, иду к соседнему дому,
куда побежали брезенты. Но дыма нету пока.
Эта пятиэтажка, вдруг вижу, очень знакома.

Мы здесь со второй женою лет тридцать тому назад
жили в микроквартире. Мне требовалось три шага
от двери и до упора. Но я и такой был рад:
это вам не вокзал, и не ночь по асфальту шаркать.

Квартирка, конечно, чужая, и втридорога, но
чем-то очень уютная, допустим что теснотою.
На гордый дом силикатный глядело полуокно,
я понимал, поглядывая:  хором столь важных не стою.

И вот сегодня, оказывается, памятный дом горит?..
Нет уж, друзья, отказываюсь, гореть моему — не гоже!
Ну, я не святой, конечно, и даже не архимандрит,
просто — протест козявки выплеснул в высь. И что же?

Пожарные разочарованно назад побрели. Ха!..
Сразу уехала лестница. Другие машины — чуть позже.
Ой, милый, с такими протестами долго ли до греха!
Как-нибудь мне аукнется:   представил — мороз по коже.

11.07.2000



*   *   *

«Моё» назову — это многое значит,
здесь я — подсудимый, судья и палач;
оставь суету и над мелочью плач:
ни жизни, любви, ни привычных заначек
от голоса совести больше не прячь.
«Моё» — это больше чем знание значит.

«Мой век»... Отшумевший мой век. Молодым
нелепо внушать про истоки и корни.
Они согласятся:  мы были покорны,
теперь не пристало покорствовать — им;
взамен пионерских — кузнечные горны
остались в истории нам — молодым.

На пламя минувшее стыдно ссылаться.
Судьба — наш огонь, но наследие — дым.
Минувшее кажется ужасом им,
а нам — в Двадцать первый не стоит соваться.
Пусть я и не Холмс, но понятно, мой Ватсон:
кто жаждет судить, тот и будет судим —

не внуками, нет, между прочим, а нами:
история сделает странный виток,
и солнце, споткнувшись, пойдёт на восток,
петляя меж вымершими именами.
Но — хламом забит позабытый исток,
и всё, что «моё», не исправишь стихами.

01.08.2000



*   *   *

...Да, был в окошке свет.
Да, он уже исчез.
И будущего нет,
и в прошлом — тёмный лес.

Допустим, у тебя
здоровый интерес:
ликуя и скорбя,
куда я, к чёрту, лез?

Ну что же, у меня
достойный есть ответ:
лишь десять лет храня,
но — был в окошке свет.

15.10.2000



*   *   *

Ничего чужого мне не надо,
моего мне тоже не вернут...
Жизнь — засада в дебрях зоосада
комарами жалящих минут.

Волдырей никто не сосчитает —
драм со всякой дрянью пополам.
Хоть могу примочками из чая
утешать утробу по утрам.

Но ведь утро — это, кстати, тоже
жалящий кислотный дождь минут.
Навалились, ползают по коже...
Но, похоже, вряд ли подомнут.

Я спиваюсь больше чем полвека,
а сбываюсь только третий год...
Всё-таки, наверно, Время — лекарь,
час придёт — и никаких невзгод.

27.07.2002



*   *   *

Так отчего свеча затухнет?..
Случайно сам её задую?
Взорвётся ли сосед на кухне,
коптя цыплят напропалую?

Шарахнут ли братишки с танка,
приняв квартиру за рассадник?
Влетит ли инопланетянка?
Иль прикопытит Медный Всадник?

Но — точно — что-нибудь случится.
Вослед оглянется Га-Ноцри...
И подмосковная волчица
неутолённо облизнётся.

15.03.2002



ВПАДАЮ В ДЕТСТВО

Итак, с годами возраст всё заметней...
Привет тебе, одиннадцатилетний!
Сравнялся я с тобою. Как и ты,
лупить хотел бы палкою кусты,
и мячик пнуть, и перепрыгнуть кочку,
и сжечь газету, и забраться в бочку...
Портфель постылый закопаю в снег,
и мы с тобой — устроим-ка забег!

20.02.2002



*   *   *

Обуял меня бес гордыни,
я фальшивым восторгам рад,
это значит, мне толще дыни
дьявол дулю вставляет в зад.

Вечный выбор:  мычать в восторге
или хлопать, как жлоб, дверьми?..
Коль не нравится, то отторгни,
если душу продал — прими.

Только я до того наивен,
так мне чудится благодать,
что любой недекабрьский ливень
я за майский готов принять.

По заброшенному Клондайку
битых слов и забытых слав
я танцую под ливнем — майку
вместе с кожей с себя содрав.

14.04.2002



*   *   *

Надо бы, надо бы встать на дыбы,
надо бы, надо бы стать неусталым,
надо с ладони кукушку Судьбы
снова полакомить солнечным салом.

Слово залётное вновь отловить,
вдаль запустить его кегельным шаром —
вот и найдём под закатным пожаром,
вот и нашарим заветную нить.

Это её, подзабытую с детства,
в атласе школьном я видел стократ.
В поисках правды последнее средство —
в географической истине карт.

Выси и дали — полазал везде я
от белорусских лесов до Саян...
Но — чтоб споткнуться о меридиан,
видно, особое нужно везенье.

02.01.2001



*   *   *

Какие бы грозы ни жгли лебедей над моей головою,
какие бы люди ни шли затоптать мой разведочный след,
как жизнь ни ловила меня
                          оковами прожитых лет,
и как ни грозился мне Мрак
                          стать пошлой обиженной мглою, —

ни в сказке сказать, ни во снах, ни в десятке томов описать,
как я побродил по второй половине Двадцатого века,
на тёмных дорогах поняв,
                          как важно сосновою веткой,
однажды пригнуть горизонт
                          и Солнце увидеть опять.

07.07.2003



СКАЛОЛАЗ

Цепляюсь за выступ — держусь за планету —
за свой оберег, за ничто, за монету,
за скудный итог воплощений и странствий
по линиям времени, дум и пристрастий,
за свой кругляшок, обречённый катиться,
похожий на мною любимые лица,
за каменный выступ — цепляюсь, вишу...
Сберёг меня он! — раз об этом пишу.

29.05.2003



*   *   *

Неужели сегодня не будет богатых пещер,
распахнувших себя по заветному слову «сезам»,
неужели сегодня старинный сосед мой шумер
не погладит себя по трёхтысячелетним усам

и не скажет: «Анне адаша эташушку иссо».
Вслух отвечу:  похоже, ты намертво русский забыл,
про Анюту-соседку как будто понятно, и — всё,
остальные слова ты бормочешь как полный дебил.

Каждый раз притворяюсь ему, будто именно так
понимаю кручёные звуки забытых речей.
Диктофон сотни раз перескажет мне этот пустяк,
капли звуков вливая в столетья журчащий ручей.

И однажды... однажды... однажды уйду на Восток.
В Палестину ли?  В Индию? — там уж узнаю, куда.
А пока только вижу — реки заповедный исток,
и лазоревых гор всё ясней проступает гряда.

02.11.2001


ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ

Что мне вершиной сочтено,
то от рожденья мне дано
Всегда на треть. И двадцать лет
На освоение намет.
На взгляды вниз и к небесам.
А дальше — сам. И только сам.

17.05.2004


*   *   *

Напутствуйте меня, оранжевые сосны,
на тихий спуск с холма в прибрежный полумрак.
Теперь, на склоне дня, все годы високосны,
и не сходить с ума нельзя уже никак.

Медовых пять лучей раздвинулись немного.
Меж ними поздний шмель буравит тёмный след.
Всеобщей и ничьей, спускаюсь вниз дорогой
всех пройденных земель, с обратным счётом лет.

С холма глядят вослед оранжевые сосны
и ждут меня назад:  замкнуться должен круг...
«Зачем он, как браслет, обязан быть воссоздан?» —
Взять в руки, бросить взгляд — и выпустить из рук.

07,08,11.05.2004, ред. 16.05.2004


*   *   *

       ...И чтобы обессмертить жизнь свою,
       в весну хотя бы раз необходимо
       попасться на заметку соловью.
       И. Г.

Куда уходят соловьи,
когда уходят?
И где там музыки свои
опять заводят?

Я этой лютою весной
остался с носом,
моей развалине земной
грозили сносом,

но отложили на чуть-чуть.
Я ждал. Однако
мне хор щебечущих пичуг
не подал знака.

Весна, в которой нет чудес, —
достойна скорби;
я к вам приду в нездешний лес,
приду я скоро,

мне нужно вновь набраться сил
и с кармой сладить —
дослушать то, что упустил,
понять, заплакать!..

10.06.2004



*   *   *

Сделав быстрый выбор:
безответный — кто? —
ветер ноги вытер
о моё пальто.

Выпала зарплата
из дырявых брюк.
Это мне расплата
за почётный круг.

До забвенья, классик!
Множа и дробя,
время — лучший ластик,
чтоб стереть тебя.

10.08.2004



ОШИБОЧКА ВЫШЛА!

Постепенно опускаемся по осени,
по ступеням, по цифири календарной.
А навстречу кто-то прётся неопознанный
и улыбкою сияет благодарной.

Чтой-то мне хитро кивает, как наводчику,
что-то прячет он под курткой неопрятной...
Как его туда пустили-то не в очередь,
как ему потом позволили обратно?

О заветном стопроцентном ожидании
спьяну, может, я кому-то разболтался?
Или винтик, незаметный в Мироздании,
лишь меня-то и державший, разболтался?

...А в окошке дама словно на дебильного
посмотрела и опять очки надела:
«Вы такой-то?!  Но своё же получили вы!..
Да, забыла, что в придачу — лишь неделя!»

17.09.2004



ПОЭТ ШЕСТИДЕСЯТЫХ

Он издевается над ними.
Он изгаляется над всеми.
Его заманчивое имя...
Его обманчивое семя...

Приходят новые эпохи.
Мы пожинаем, что посеяли...
История, какие крохи
тебе достались от веселья!

17.09.2004



*   *   *

Как живёшь, старушка Нина Козий,
давняя ровесница моя?
Впрочем, эту девичью фамилию
ты уже, возможно, подзабыла,
а другой твоей не знаю, к счастью...
К счастью, да!  С чужими именами
несовместна Первая Любовь.

27.10.2004



*   *   *

Память — это бурьян.
Что, не так?  Расшифровка простая:
мой былой океан
никудышной травой прорастает.

Потерялся волан.
А мы так вдохновенно играли!..
И на свалке диван.
А на новом играть нам — едва ли.

Мой большой балаган
не зовёт вас на чушь представленья,
и о шрамах от ран
никакого у вас представленья.

Травы прежних полян
изжевала ненужная осень,
где стоял истукан,
местных жителей мы уж не спросим.

Вон вполнеба экран
для показа всего лишь заката.
А что память — бурьян, —
как всегда, остаётся за кадром.

17.12.2004





 




НАДЕЖДА НА ВОЗВРАЩЕНИЕ








Поэма

(1)

Казалось бы, мои страсти давно отгрохотали.
Я пролетел сквозь жизнь, как раскалённый метеор.
На проталину с подснежниками свернуть бы с трассы
и — видимо, навсегда — взять заглушить мотор.

И бродить, на прощание собирая цветочки,
пока другие болиды по трассе проносятся мимо,
заодно хвататься, допустим, за почки
или за другие органы, будь они ощутимы.

Ходить и ностальгически вспоминать былые победы,
склеротической мудростью признавать, что победы-то не мои,
поскольку дальнейшие беды были неотделимы от личности,
в которой что-то от кролика, но что-то и от змеи.

Уже сорок лет как меня регулярно хоронят,
издали — заинтригованные, но ничего не видящие — вблизи.
Что это, мол, за Дракон, согласный есть макароны,
или — Скорпион, слишком жалостливо жалящий? — вообрази!

Слепоту свою вы считаете просто зрелищем пустоты:
дескать, сунься в карман ему или в душу — и ни шиша.
Верно, там — ничего особенного:  битва бездны и высоты.
Не ослепнуть вблизи способна только любящая душа.

Ну, а если б нашлась такая — что бы она увидела?
Увы, не пучок подснежников, а жалкий букет вселенных,
из которых одна — «твоя, мол!» — чернильным крестиком выделена,
как символ — нет, не подарка, как место вашего плена.

Очнись, придвинься поближе, — как в глубине тоннеля
или под микроскопом, сощурясь, увидишь ты,
как спускающейся шеренгой в теле
Мироздания 
                     мною расставлены и другие такие кресты.

И вот, наконец, самый дальний и самый малый —
это куст сирени и допустим что соловей,
или, скажем, закат — невероятно алый,
который вчера ты видела из глубинной тюрьмы своей.

Ну, а я — на другом конце этого кладбища непониманий,
мой поцелуй воздушный сквозь такое — не долетит.
Я-то могу спуститься, но разве меня обманет
готовность взлететь со мною? — не надо, не делай вид.

Это будет иллюзия взлёта, обман возбуждённой логики.
Вот если б со мною вместе те самые сорок лет
скиталась и ты — всё выше, всё дальше от этого логова,
вникала и привыкала... Но нет, дорогая, нет.

Я-то могу спуститься. В стихах защебечет птица.
Над полем мелькнёт зарница. Приснится букет венчальный —
на деле-то он печальный, не праздничный, а прощальный...
Сгорающий метеор не вправе остановиться.

(2)

Мне, конечно, хотелось бы предстать патриотом Земли.
Но вот вам дюна в Сахаре. Влюбитесь в одну песчинку.
Сочтите её планетой:  религии, короли,
и Бэконы, и Бакунины, и прочие разночинцы,

и необозримая синь океанов, и, кстати,
такая же дюна в пустыне. Ну, а потом
представьте, вы всходите на неё. И — представьте,
как ту песчинку заносит осыпающимся песком.

Найдите её, попробуйте!.. Чем она лучше прочих?
На каждой — свои заветы, мораль лукаво-простая...
На каждой, представьте, вера в зачатие непорочное...
И только это действительно наблюдателя потрясает.

(3)

Конечно, любой моряк, любой скиталец однажды
обнаруживает, что нашёлся и для него заветный порт —
не то чтоб он краше других, и даже
не то чтобы там его кто-нибудь страстно ждёт.

Это — страсть другая, собственная, от взгляда
поверх торговок рыночных — на девчонку странную,
которой его восхищение совершенно не надо,
но с которой поблёкли бы все заморские страны.

И теперь с нетерпением поджидает он возвращения
в этот порт, где мухи, где макрели и крынки,
он становится здесь целомудреннее священника,
но Она почему-то не показывается на рынке.

И никак не спросишь, допустим, у альгвасила
или даже у этих многокрикучих торговок:
какая, мол, муха и когда укусила
её, носительницу иронических бровок?

Её, опалительницу ослепляющим взглядом,
с прозрачной талией в четыре пальца?
С ней снова свидеться ужасно надо —
так, может, подскажете, где её палаццо?

Она прекрасней всех дев Магриба,
живей левантийских дам докучливых...
Неужто уже не покупает рыбы,
и даже мидии ей наскучили?..

Вот так и добивается жизнь возвращения
к чему-то — вроде точки опоры — куда-то,
где душа любовью получила крещение...
Не обязательно к родным пенатам.

(4)

В прошлой жизни я был косоглаз и коротконог,
с точки зренья китайцев — дикарь с низовьев Амура.
Впрочем, благодарили, поскольку я мог
из сорняков придорожных сварить спасительную микстуру.

Заговорил я быстро на их непростом языке,
и даже восхищал стихами, но не справился с этой ролью:
поскольку я раньше кисточку никогда не держал в руке,
не получалось красиво вырисовывать иероглифы.

Когда один каллиграф захотел считаться соавтором,
а мне это было по молодости невыносимо обидно,
я ночью отколотил его, а назавтра
смылся от стражников и двинулся в Индию.

Там было совсем другое. Беседовал с мудрецами.
Рядом с дорогой голые нищие совокуплялись, как обезьяны.
А мудрецы говорили мне: «Что общего между нами?
Не в этих нищих, а в нас с тобою ещё остаются изъяны.

Пусть у каждого áтман сольётся с брáхманом,
как эти счастливые мужчина с женщиной,
но для этого надо двенадцать Гималаев страха
перейти, по дороге теряя вещи.

И когда ты спустишься с последнего перевала
точно таким же голым, как этот нищий,
лишь тогда тебе на прекрасной Земле станет мало
даже нашей — последней — духовной пищи.

Обходить тебя будут ядовитые змеи.
Тигры по взгляду твоему — смирять злобу.
Ни один брамин тебе не посмеет
сказать поперёк хотя бы слово.

Любая женщина будет счастлива
возлечь с тобой в придорожной канаве;
на это соглашаться ты будешь не часто,
лишь только по планетам прочтя:  так надо.

Ты припомнишь все прежние свои воплощения,
сольёшь воедино понятия разных отчизн,
ты Землю простишь и попросишь у неё прощения, —
поскольку это будет твоя последняя жизнь.

А до этого ты много чего постигнешь.
Ты увидишь вселенные, растянутые от света во тьму,
и поймёшь, что последняя жизнь — далеко не финиш...
Вот нам и самим бы заранее выведать, что там к чему...»

Ну, а потом я вернулся к себе — в низовья Амура.
Племя избрало меня мудрецом, но заодно — чудаком.
Из-за непрошеных знаний своими жёнами-дурами
считался неподпустимым я — пришельцем и чужаком.

(5)

А две жизни тому назад оказался я мусульманином.
Глядя назад, догадываюсь — неспроста:
надо однажды себя почувствовать очень маленьким,
чтоб стала душа твоя хоть на минуту пуста,

и чтобы в неё, как в пустой непрочный кувшин,
влил Всевышний всего лишь глоток воды.
Она испаряется — отсюда и зов вершин,
и потом по всем Гималаям — мокрые мои следы.

Что же касается Хайяма, не знаю, право.
Может, пили вместе. Переводы (для меня) — плохи.
Возможно, это всего лишь прощальная забава.
И уж тем более не истина — мои стихи.

Дело в том, что мне осталось совсем немного —
четыре десятилетия активной жизни,
а я до сих пор так и не понял Бога,
поскольку не поверить хочу, а вызнать.

Лучше мне этих десятилетий не доживать сейчас —
что толку человечеству от старого маразматика? —
лучше спуститься сюда ещё раз,
вот такая нехитрая математика.

И тогда мы встретимся с вами, все — молодые,
не все узнаем друг друга, но прекрасно признаем друг друга.
Вот тогда-то, любимая, впервые признаешься ты мне,
что пятьсот воплощений ходила за мной по кругу:

начиная с букашки какой-то, с амёбы, —
через образ волчицы, грызущей мне глотку от голода.
Я тебя угадать — среди тысяч — в прошедшем не смог бы,
потому и теперь завершать воплощения — холодно.

Я вот-вот и нырну в бытия совершенно иные,
а тебе здесь крутиться ещё четыре тысячи лет.
Я дождусь тебя — там, под сиянием вечной весны, но
вдруг — у нас не останется никаких особых примет?..

12–14.12.2003

 






ИЗ СТИХОВ 1965 – 2004 гг.






*   *   *

О, песня, песня, расскажите, песня
с наивными и горькими словами,
откуда наши мысли вам известны,
какое колдовство владеет вами?

Тому, кто в жизни полностью изверится,
в какую-нибудь песню всё же верится...

Доверие — в нём что-то есть беспечное;
но как не верить, коль над чадом жизни,
над бесконечным листопадом жизни
плывёт сурово, молча песня вечная.

08.06.1965



*   *   *

У нас с тобою слёзы общие.
Мы их неплаканно храним,
мы их навечно сохраним,
и от невзгод мы охраним
святую их незамутнённость.

У нас с тобою слово общее —
мир без него необъясним.
Мы в нём весну свою растим,
мы с ним смеёмся и грустим...
Да будет нами слово сдержано.
Ведь мы в ответе перед ним.

07–08.07.1965



*   *   *
 «Пью горечь тубероз...»
Б. Пастернак

Пью воздуха вечернюю печаль,
земного взгляда звёздную усталость.
Назвать тебя началом всех начал —
от вечных Библий право мне досталось.

Из «Песни песней» взял бы я слова,
которые, как воздух, не испеты, —
и пусть от них кружится голова
у нас с тобой, как и у всей планеты.

08.07.1965



*   *   *

Любовь не клятвой цементируют.
Слова золы не раскалят.
Слова любовь лишь имитируют...
Недаром мы не знаем клятв.

08.07.1965



ПОЕЗД «МОСКВА – ИРКУТСК» ЛЕТОМ 1965

Жарко в вагоне, мозг воспалён,
мысли свернулись, как стружки, —
и я за поручни, словно белье,
свесил себя для просушки.

10.07.1965



*   *   *

В меня впивался день,
как серый кинофильм
с дрожаньем улиц-лент
и титрами реклам.

Лето 1965



НОЯБРЬ 1965

Четверть века... Вот и четверть века,
половина или треть судьбы...
А потом во мрак упрётся вектор:
«От и до» — и точки, как столбы.

Не рвануться за пределы срока;
скобки прочно стянут восемь цифр.
День рожденья — грустная морока.
Жёлтый лист — осенний сувенир.

22.11.1965



*   *   *

Что значит безграничность бытия?

Злодейством некто ужаснул весь мир —
в веках найдётся более жестокий.

Талантом некто восхитил весь мир —
в веках найдётся более великий.

Любовью некто счастлив, как никто, —
мелькнёт в грядущем более влюблённый.

И если я несчастней всех людей —
придёт на землю более несчастный.

И ничего такого в жизни нет,
чем удивить грядущий круг планет.

25.12.1966



МОСКОВСКАЯ ТУРИСТКА

Для нас и грусть — не грусть,
для нас и груз — не груз,
и даже к праздникам особенный подход:
настали праздники —
со всех по красненькой,
туристы быстро собираются в поход.

Три дня скитаешься,
в лесу питаешься,
всего насмотришься — кружится голова:
вчера — сосёночки,
сегодня — ёлочки,
а завтра — очень симпатичные дрова.

06.03.1968



*   *   *

Отзвучала недолгая Чёрная месса.
Угасают огни ритуальных костров.
Опустело святое и жуткое место,
где пылали созвучья непонятых строф.

Только как это было?  Ты вышла — и стихли
голоса — или это лишь эхо гудело?
Сразу дымные ветры, как в бегстве, настигли
и схватили твоё незнакомое тело.

Что ты пела?!  Ты знаешь, о чём заклинала
силы тайные Неба, Земли и Воды?
Понимаешь ли ты, что сейчас проклинала,
на кого навлекла половодье беды?

Это страшно!
     «...Отныне, навек и навечно,
     пусть не буду я знать ни любви, ни участья,
     пусть меня, не жалея, сторонится встречный,
     пусть меня, презирая, сторонится счастье,

     пусть меня отвращением к жизни наполнит,
     пусть остынет остаток тепла в глубине
     моего мне не нужного сердца, и полночь
     пусть научит забыть о любом нашем дне,

     пусть научит забыть о любой нашей ночи,
     пусть научит ни с кем не смотреться в рассвет...»

Вот что ты, о себе неизбежно пророча,
что сказала ты этим отчаянным НЕТ.

22.04.1968



*   *   *

Господи Боже ты мой,
Неужто я был поэтом?
Вот-вот приползу домой
Придушенным и отпетым.

28.07.1968



*   *   *

Люди!  Молча обнажите головы.
Он погиб, не одолев невзгод —
неужели вам не слышен колокол? —
умирает умный Старый год.

В буйном снеге звёзды отражаются...
Что за плач?  Скорей вина на стол!
Новый год — вы слышите? — рождается,
чтоб занять покинутый престол.

18.02.1969



В ПЕЩЕРЕ ЛИХТЕНВЕЙСА
(Эпизод не из жизни Онегина)

        I

...И вот сижу, попав нежданно
на НТС, как кур во щи;
вокруг тузы зевают жадно
и смотрят в даль, как тать в нощи.
Волнуясь, лектор тараторит,
и эхо равномерно вторит
его загадочным речам...
И только двум бородачам
как будто интересно это.
Они за бороды взялись
и жутко в лектора впились
и, вопрошая, ждут ответа.
А лектор, вижу я, вот-вот
со сцены зайцем удерёт.

        II

Пора обедать подоспела,
объединиться в блицтурнир,
но мы сидим, молчим несмело,
и в нас скрипит любой шарнир.
Чу, братцы, гляньте!  Математик
(он не позёр и не догматик)
принципиально задремал —
со стула с грохотом упал.
О, как же путь карьеры хрупок!
Что за беда:  вздремнул едва...
Но через год и через два
ему припомнят сей поступок.
А наш Онегин — как же он?
Он бы зевнул да вышел вон.



19.08.1969,

писано на заседании научно-технического совета.
«Лектором», вернее докладчиком, был 70-летний Лукин,
именем которого ныне в Зеленограде назван 
Научный Центр. На его выступление согнали 
из подвластных НИИ всех кого могли.
Отсюда и падение нашего математика (это В. П. Дулуб), 
и мое рассеянное творчество. 
Впрочем, на карьере Дулуба 
этот «проступок» никак не сказался.



*   *   *

Бывает редко день рожденья;
но каждый день — рожденье дня
и солнца самоутвержденье
в земном рождении огня.

Когда рожденье есть сраженье
с безмолвьем, холодом и тьмой,
то каждый день наш — отраженье
той давней битвы — дня рожденья,
и даже больше — возрожденье
и разворот того сраженья
уже на полный шар земной.

16.09.1969



КРАСНЫЕ КХМЕРЫ

С дорог испаривши последние лужи,
катилось по крышам вечернее солнце;
слепя позолотой,
внезапно покрывшей ограды и храмы,
смеялся Пномпень.
Был день ликованья;
во славу победы рябила толпа пестротой одеянья;
с промокшего неба сползла непогода,
пылание солнца украсило день.

Столица встречала героев из джунглей,
столица кричала и пела в восторге,
босые герои шагали устало
по брошенным под ноги сочным цветам.
Старательным строем шагали подростки,
глядели на город надменно и строго,
как будто по грани меж жизнью и смертью
вела их дорога сквозь праздничный гам.

Чужими им были
и гладкость асфальта,
и автомобили, гудящие праздно,
и песни,
и смех,
и цветов изобилье,
и даже чужими ботинки на всех.
Чужие одежды,
чужие причёски,
чужие мальчишки, мелькавшие между
портфелей и сумок в руках с маникюром.
Чужие надежды, несчастья, успех...

Вот
девушка в белом
к шагающим братьям
прорваться сумела с корзиной гостинцев
и, к их командиру прижавшись несмело,
коснулась губами холодной щеки.
Как он
отшатнулся, растерянный мальчик,
как он
оттолкнул её,
и не нагнулся помочь ей подняться!
Плоды раскатились...
Над праздничной улицей
плыли штыки.

Был день ликованья.
Всё пахло цветами,
которых названья темны европейцам.
А к ночи
Пномпень озарило сиянье
витрин обновлённых и старых реклам.
Солдаты свободы!
В любую квартиру вас кликали в гости;
вас ждали заводы;
вас звали на митинг;
пред вами
святые старинные своды
распахивал храм.

Куда же вы делись?
Прошли — и исчезли.
Ужель не хотелось поесть, отдохнуть вам?..
А девушка в белом с надеждой гляделась,
как в зеркало судеб, в ночное окно.
«Солдаты свободы!  Как славно, что юным 
дана революция.
Завтра с восходом
начнём мы строительство нового счастья, —
в прекрасные годы мне жить суждено!»

Вдруг
задребезжало стекло, осветилось:
внизу пробежала цепочка огней.
В соседней квартире
проснулся и жалобно мальчик заплакал.
И вздрогнула ночь.
Невидимой рации голос
безжалостный
брызнул по окнам:
«Бессмысленно
прятаться и упираться!
Сейчас же,
немедленно
всем
убираться
из города прочь!»

Возникнув вдали, приближалось
движенье,
кругами пошли мельтешенье и крики.
Всё ближе огни, всё отчетливей лица...
Как дико кончается
праздничный день!
Прикладами в двери.
Пинками на улицу.
Красные кхмеры, как дикие звери, врывались ко всем:
три минуты на сборы!
Кошмару не веря,
заплакал
Пномпень.

07.09.1969



РУБАИ

Есть большее, чем то, что мы зовём любовью,
чем чувство горькое, великое, слепое.
И, отбезумствовав, очнувшись и прозрев,
какой далёкий зов мы слышим в каждом слове!..

02.03.1970




ОСТЫВАНИЕ

Труп
остывает медленно.
Ему следовало б двигаться, пока он не остыл совсем,
постепенно превращаясь из живого в неживое,
как постепенно он становится из горячего холодным.
Это было бы справедливее.
Он, остывая, двигался бы всё медленнее,
всё реже глотал бы свой остывающий чай,
всё реже бы надкусывал сахар,
и всё протяжней бы становилась его речь.
В последней фразе каждое слово длилось бы минуту,
и даже первоклассник успел бы ее записать.
А потом бы досужие родственники
спорили: когда он окончательно умер? —
и называли разные часы.

А как чувствовал бы он себя,
постепенно превращаясь в окаменелость,
ещё способную медленно говорить
и медленно думать?

Как бы он чувствовал?  Знаю.
Не очень-то хорошо.
Это всё — не фантазия, не мрачный домысел.
Именно так, медленно остывая,
мы умираем, и это длится
почти всю жизнь, начиная с юности.
Всё медленнее речь,
всё медленнее мысли,
и в спасительном самообмане кажется:
встряхнуться, сбросить сонную одурь,
и вновь — как прежде...
Глупо.
Но до сих пор я верю,
Что умирающий умирает по собственному недосмотру:
он забывает
встряхнуться, сбросить сонную одурь...

24.10.1970



ПОЭТЕССА ЭВМ

Сегодня вздумала машина
поиздеваться над поэтами.
Она — не лирик, и поэтому
читайте, люди, мешанину

из триггерного размышления
и неконтачащих эмоций.

«Мне в зуде творческом неймётся,
и ни на квант не склонна к лени я,

вот почему поклонниц Фета
предупредить хочу заранее:
плоды машинного старания,
стихов стотомное собрание
издам я к нынешнему лету».

24.02.1971



*   *   *
И. П. Попову


Я сочинял тебе посланье
пять с половиной лет назад...
Заговорить на тот же лад
душа опять полна желанья.

Но изменился стиль и тон.
Я стал расчётливей и суше.
Да, умирают наши души,
затягиваемые льдом.

Везде потребна волчья хватка.
Кто в школе этому учил?
А кто клыки не отточил,
тому... приходится не сладко.

09.10.1971



*   *   *

Однажды девушки с работы
в честь нашего, Мужского дня,
прознав, что я кропаю что-то,
вот так «поздравили» меня:

«В стихах не Пушкин ты, а... Пущин,
но не спеши несчастным быть:
талант не всякому отпущен,
но каждому дано любить».

Как мило!  Ни строки не зная,
они уже свершили суд,
простым расчётом заменяя
проникновенье в стиль и суть:

так много пишущих!  Едва ли
случайно выбранный из всех
сумел пройти и высь, и дали,
коль не сумел найти успех.

К тому ж любительницы Фета
по пальцам жаждут перечесть
поэтов... Так понятно это:
иначе где их всех прочесть?!

В любви к домашнему уюту
они отвергнут чуждый стих...
Но не суди, Сельвинский, круто;
благослови, Есенин, их.

04.12.1971




ПОПЫТКИ ПЕСНЮ НАПИСАТЬ

ПЕСНЯ № 1

Зачем ты это сделала, весна?
Всему дала другие имена.
Они понятны только нам двоим:
всё называю именем твоим.

Летящие над реками мосты —
конечно, ты, конечно, это — ты.
Кипящие в моих руках цветы —
конечно, ты, конечно, это — ты.

И для тебя наш город стал иным:
всё названо в нём именем моим.
Всему дала другие имена
твоя весна —
моя весна.
01.05.1972

ПЕСНЯ № 2

«Верность, и надежда, и любовь» —
никогда не говори мне этих слов.
сколько их за прежние года
отзвенело, улетело навсегда...

Сразу все сокровища земли
королевам обещали короли,
молодой мечтательный поэт
обещал любимой целый свет.

Но король не всё завоевал,
и поэт дороги к славе не сыскал;
только их любили всё равно,
хоть звучали обещания смешно.

Нет, не говори, не обещай,
если хочешь, подари мне этот май,
подари мне запахи цветов,
но не надо слов, совсем не надо слов.
16.05.1972

ПЕСНЯ № 3

Ветер плакал и смеялся...
Что за песню, что за песню, что за песню нам он пел?
Он в листве лесной плескался,
то органом, то свирелью и гудел он, и звенел.

Мы стояли над рекою.
За волною, за волною, за волною шла волна,
и с весёлою тоскою
что за песню, что за песню лепетала нам она?

И стучащие колёса,
и летящие куда-то разноцветные огни
пели нам разноголосо...
Что за песню, что за песню лепетали нам они?

Ты сказал мне: «До свиданья».
Тихо хлопнуло в подъезде, будто лопнула струна...
И от боли расставанья
эта песня, эта песня, зазвучала вновь она,
от реки летела в город, отражалась от окна,
это ветер, и колёса, и холодная волна
пели песню, чтоб сегодня
не осталась я одна.
17.05.1972

ПЕСНЯ № 4

Я хочу с тобой пойти
по ночной Москве,
чтобы встретился в пути
мой знакомый сквер,

чтобы веяло теплом
от ночных домов,
чтобы плавал каждый дом
в пёстрой дымке снов,

чтоб в каком-нибудь окне
кто-нибудь не спал,
и про то окно ты мне
сказку рассказал,

чтоб впустили к нам весну
мудрые мосты,
в голубую тишину
утренней Москвы.
19.05.1972

ПЕСНЯ № 5

Распахнула крылья ночь весенняя;
кружится над крышами вселенная;
я хочу звезду свою найти
в паутине Млечного Пути.

Говорить не стоит с астрономами:
звёзды только старые знакомы им,
но никто не ведает, когда
Ззагорится новая звезда.

Ты давно мне днём и ночью видишься,
подойду — поймёшь и не обидишься;
но дороги не находишь ты
в город мой из города мечты.

Ни к чему старинные гадания,
всё равно найду тебя когда-нибудь,
это будет той весной, когда
загорится новая звезда.
07.06.1972

ПЕСНЯ № 6

     Что стоишь ты под окном?
     Что ты мокнешь под дождём?
Я тебе уж говорила, я тебе ещё скажу:
ни к кому я, никогда я на свиданья не хожу.

     И особенно когда
     льёт за шиворот вода:
неужели непонятно, я здоровьем дорожу,
ни к кому я, никогда я на свиданья не хожу.

     Что мне делать? — Хоть ты плачь!
     Вот сейчас накину плащ
и задам тебе я жару и конечно докажу:
ни к кому я, никогда я на свиданья не хо-жу!
11.06.1972

ПЕСНЯ № 7

Загадаю утро и весну,
зайчиком в окно к тебе блесну,
            синюю росу
     я из леса принесу
     и в окно твое плесну.

Загадаю чистый горизонт,
Загадаю птичий перезвон,
          если ты заснул,
      если ты забыл весну,
      пусть тебя разбудит он.

Загадаю нежные слова,
Свежие как вешняя листва,
          чтоб от их тепла
          вечно в нас весна жила,
          и кружилась голова.
19–21.07.1972




*   *   *

Приснился мне дворец. Я шёл из зала в зал.
Один — запомнил я. Меня обратно звал он.
Вернулся я — тот зал чужим и мёртвым стал.
Я бросился назад... Бежал среди развалин.

Какой правдивый сон!.. Мы верим в шаг назад:
надеемся, что нам дано для исцеленья
вернуться в давний дом, услышать прежний сад...
Вернётесь в прошлое...  Повсюду запах тленья.

10–11.08.1972



*   *   *
Я. В. Берлину

Яков Вениаминович,
ласковый Дед Мороз!
Бороду сбрили нынче вы,
ходите без волос,

помолодели чуточку,
в пять или в десять раз,
но маскарадом шуточным
не проведёте нас!

Чувствовать вечно нужно нам
вашу добрую власть.
Люди с детскими душами
любят, как дети, вас.

31.01.1973



ЗНАКОМАЯ БЕДА

Когда б узнали мы стихи,
исчезнувшие там,
где за гражданские грехи
замучен Мандельштам,

когда б решился Госиздат,
срубив глухой бурьян,
издать признанья, что лежат
в могилах каторжан,

когда б доверить микрофон —
без цензорских затей! —
рассказам помнящих их жён,
забывших их детей, —

нам не казалось бы тогда
в кошмаре постоянном,
что вновь знакомая беда
висит над Мандельштамом.

11.08.1973


*   *   *

В золотистом лаке виолончели рассвета
начинают ласковую настройку ладов
и спросонок жмурятся на потёкшие свечи
над лиловым шелестом партитурных листов.

Синеву симфонии обещают синицы
и уже предвидят аплодисменты листвы...
Вам пора проснуться — пусть наяву приснится
под весенний щебет, как молодеете вы.

21.08.1973, 26.04.2002



ПИСЬМО ЧИЛИЙСКОМУ НАРОДУ

У событий — крутой поворот:
под бомбёжкой погибла свобода!..
Но запомни, чилийский народ,
три своих ослепительных года,

помни, тайным пожаром в груди,
помни, плачем над траурной лентой
утверждая, что жизнь — впереди
у мечты Сальвадора Альенде.

Хоть сегодня она сожжена,
хоть крыла отрастить не успела,
но свобода — как Феникс:  она
воскресает окрепшей из пепла.

Уничтожена?  Выжжена?  Нет!
Но она, прежде чем возродится,
изучает искусство побед
на ошибках своих репетиций.

Вспомним, как отпылала дотла,
как погибла под пулями гордо,
как Октябрьской зарёю взошла
революция Пятого года!

Так мужайся, чилийский народ,
убеждаясь на нашем примере,
что свобода твоя прорастёт
из сегодняшней страшной потери.

12.09.1973


НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ Н. КУЛАГИНА

Когда рождается Кулагин,
простой советский человек,
страна вывешивает флаги —
да будет счастлив весь твой век!

Как Бог творящим дуновеньем,
машинознатец-полиглот,
ты оживляешь вдохновеньем
машинной мысли мёртвый лёд.

В науке важно чувство ритма,
она не терпит суеты, —
и пульс любого алгоритма,
как врач, нащупываешь ты.

О тяжкой умственной работе,
когда над бездной мысль парит,
твоё загадочное фото
красноречиво говорит.

И мы тебя поздравить рады.
Из нас поклялся бы любой:
и честь, и польза, и отрада
работать рядышком с тобой.

04.12.1974



*   *   *

Вот эпизод обычный:
«Как поживаешь?» —
                           «Во!
А ты, браток?» —
                           «Отлично!» —
«Отлично от чего?» —
«От личного участья
в живых очередях,
                          где раздавали счастье».

31.01.1976



МОРЕХОДЫ

Вместо прежней яростной, расхристанной,
викинговской рыжей бороды —
как нежны над белоснежной пристанью
подбородков бритые ряды!
Но глаза всё так же смотрят пристально
над хребтами дышащей воды:
призрак парусами серебристыми
их зовёт в тысячелетний дым.
Как необходимо счастье риска им —
им, неукротимо молодым!
Им бы с дракой, с древней картой рыскать бы
по волнам свинцово-слюдяным
и, подобно прадедам, разыскивать,
где запрятан сумраком седым
в море Караибско-Аравийском
пальмоверхий остров-нелюдим.

28.05.1976



МАО

Всю землю потряс зловещий
из преисподней стон,
когда позапрошлым вечером
в Китае подох дракон.

Увы, драконы не вечны,
хотя живучей людей,
питаются человечиной —
сладчайшей из их сластей.

В глухой неподвижной маске
глядел с кровавых трибун
поверх человечьей массы
он — Мао Цзедун.

Дракон миллиардоглавый —
он так представлял себя —
в мечтах весь глобус обгладывал,
остатком зубов скрипя.

Он души детей увечил,
страны своей не щадил —
над четвертью человечества
Зловещим солнцем чадил.

И вот — позапрошлым вечером
в Китае подох дракон.
Всю землю потряс зловещий
из преисподней стон.

10.09.1976



*   *   *

Однажды я с заботами и ленью
Расправлюсь, пару дней освобожу,
И выдумаю крымскую легенду,
И на стихи её переложу.

17.09.1976



ФИНИШ-76

Я пары строк не добираю...
Угарный срок веду по краю,

оставшиеся пять минут
страдаю. А за стенкой — пьют...

Но как прекрасна суматоха
год завершающего вздоха,

год завершающей строки...
Пишу. Летят из-под руки

неисчерпаемые строки...
Побрал бы дьявол эти сроки!

31.12.1976,
последние 5 минут.



*   *   *

Сегодня рассветёт, и снова станет таять,
и птичий благовест нам зазвенит с утра,
и душу освежит прозрачная, как память,
как ровно год назад, холодная жара.

22.02.1977



ЭПИГРАФ К СТИХАМ, СОЧИНЯЕМЫМ МОЕЙ МАШИНОЙ

Косноязычье не порок.
Читайте вдоль и поперёк,
и, может быть, найдётся прок
от бестолковых этих строк.

16.03.1977



ГАЛИЛЕЕВ МАЯТНИК

Качалась люстра над толпою,
и заскучавший Галилей
зрачков внимание слепое
водил без смысла вслед за ней.

И удивительное что-то
его пронять успело так,
что даже триста лет почёта
пред этой люстрою — пустяк.

И он сложил ей объясненье,
он начертал его в пыли...
А мы другое объясненье
старинной формуле нашли.

28.03.1977



ОТОГРЕВАЙТЕ СЛОВОМ

Кому милы угрюмые стихи?
Ни мрак, ни скорбь любви не возбуждают:
кто сам горяч — тот холоду не верит,
а кто замёрз — тот тянется к огню.

20.10.1977



СТИХИ НА ПРОИЗВОДСТВЕННУЮ ТЕМУ

Осмеяв ослепительности,
за реальное ратуя,
поэтессу-любительницу
укорял литератор:

«Мы стишки не приветствуем
с ароматами леса.
О себе, о труде своём
расскажи, поэтесса.

Сокровенное самое
выдай страстно и метко:
о мозолях, о замыслах
обогнать пятилетку.

Мы не просто мечтатели,
мы творцы, как известно,
мы трудом примечательны,
мастерством интересны.

Производственной радостью
ослепи, будто призмой.
Ты напрасно чураешься
профессионализма».

Осуждению трезвому
поэтесса поверила
и рассказ о труде своём
звонким строчкам поверила.

Вот как это звучало,
как свежо, неожиданно,
светлой оды начало
о рабочем, о жизненном:

«Я полгода искала
разложенье на части.
Треугольник Паскаля
подвернулся мне, к счастью.

Так проникнись, мой критик
и читатель мой чуткий,
сопричастьем к открытью,
ощущением чуда.

Сложных функций решенье
стало просто, ну сразу
как Фурье разложенье
по дискретным пространствам.

И по всем по приметам
приближенье не худо:
новый численный метод
вытекает отсюда.

Точность соизмерима
в допусках операций,
и вполне обозримо
в нём число итераций.

Не в одних счетных множе-
ствах возникло решенье,
но континуум тоже
допускает схожденье!

При любом приращенье
обязательно, верю,
я найду размещенье
пяти точек на сфере.

И не бестолку, значит,
мысли кружатся в вихре:
этой древней задаче
есть практический выход.

Планы эксперимента
будут без корреляций,
станет в них непременно
каждый вклад разделяться.

И великий Налимов
на своём семинаре
гениальной окличет
и улыбку подарит.

Ну, а ты, мой желанный,
оппонент мой суровый,
скажешь: «Где-то неладно,
сделай выкладки снова».

И на вечере бальном,
осмелев в суете, мы...
Впрочем, это банально,
отклоненье от темы.

Вот вам, некуда проще,
чем живу каждый день я,
вот мой почерк рабочий,
вот моё вдохновенье.

О кольце корреляций
рассказать я вам рада...»
Но в слезах литератор
возопил: «Ой, не надо!

Лучше неба безбрежность!
Лучше ноченьки птичьи!
У тебя это прежде
получалось отлично!»

25.11.1977



МОНОЛОГ ДЕДА МОРОЗА ПЕРЕД ПРОГРАММИСТАМИ

Граждане, послушайте меня,
ну пожалуйста!
Я на жизнь дед-морозью сполна
вам пожалуюсь.

Двести-триста лет назад
я не знал запарки,
было легче во сто крат
подбирать подарки:

     Ежели ты кучер —
     тулуп и онучи.
     Если купец —
     для денег ларец.
     Плотнику — пилу.
     Портному — иглу.
     Прачке — корыто.
     Пекарю — сито.
     Обжоре — пир.
     Лекарю — клистир.
     Жадному — наживу.
     Жаждущему — пива.
     Босому — сандалии...
     И так далее.

А теперь иная стать:
чтоб эпоху наверстать,
чтоб угодить и киноартистам,
     и парашютистам,
     и поэтам-модернистам,
     и эквилибристам,
     и теннисистам,
     и программистам,
Дед Мороз обязан стать
энциклопедистом.

Вот на днях меня зазвал
Старый Год в машинный зал.
Там машин могучий ряд.
А на самом деле,
понимаете, стоят,
ничего не делают.
Ни блинов не пекут,
ни железа не куют,
не пыхтят клапанами,
лишь мигают лампочками:
развесёлые огни,
озорные, разные,
будто Новый год они
заранее празднуют.

Ну, лентяи! Срам и стыд!..
Старый Год мне говорит:

«В этих я делах ещё
понимаю плохо,
но на этих лампочках
держится эпоха.
Так что строго не суди,
повнимательней гляди.
Только годик погоди:
то ли будет впереди!..»

Вдруг вошли в халатах двое
с толстыми колодами,
смотрят в зал, тихонько воют,
видно, что голодные.
Я, конечно, упрекаю:
«Что ж ты их не кормишь?
Ты б им вырезку баранью,
ты бы им икорки,
ну хотя бы
            бутербродов к чаю!"

Старый Год
           печально отвечает:

«Раньше люди,
например, любили,
чтоб на блюде
расстегаи были.
Жили
         разными яствами,
Для желудка безвредными.
А теперь?
Верь не верь,
программисты питаются,
ты представь себе, временем!
В расписанье взглянут,
сразу вздох глубок.
Дескать:  пять минут?!
На один зубок!
Я и так, мол, жив едва,
выжат досуха,
мне бы час, мне бы два,
мне бы досыта».

Программисты дышат на ладан,
скоро будут вымирать, как зубры...

Ну, ладно.
Колоду — машине в зубы,
гладят машину, зовут по имени,
а пока машинники дремлют,
шустро припали к машинному вымени,
сосут машинное время.
Вот так подкормились малость,
и вдруг: «Ай-яй! Машина сломалась!»

Бежит машинник с раскалённой железякой,
швыряя слова непонятные всякие.

Наивный, как деревенщина,
я думал, машина на части ломается,
я думал, везде обломки валяются...
А просто она, как женщина,
капризничает и ломается.

Покинул я машинный зал,
Прогрессом огорошенный,
и два по двести заказал
холодного мороженого.

25.12.1977



*   *   *

Ну да хватит критики.
Уж я не подведу,
подарю открытие
в будущем году.
Вот оно, живое,
очень деловое:

пять минут каких-то скудных
вам достались с бою,
так разбейте на секунды
время дорогое:
триста получается —
вот жизнь и облегчается.

Янв. 1978



*   *   *

Становлюсь обыкновенным.
Замечательно!
Мне давно пора, наверно,
из мечтателей.
Мне давно пора, наверно,
стать степеннее,
снять давление на нервы
постепенно мне,
снять давление на нервы,
успокоиться
и в режиме равномерном
успокоиться.
А в режиме равномерном
жизнь отличная,
даже солнышко не меркнет,
видел лично я.
Даже солнышко не меркнет —
замечательно!
Стану жить по новой мерке:
немечтателем.

17.06.1978



*   *   *

Я, конечно же, язва.
За это, естественно, судят.
Если что-то не ясно,
всегда добираюсь до сути.

Сидя сомкнутым строем,
глядят, не скрывая укора,
на окно моё
строгие
старухи — мои прокуроры.

18.08.1978



*   *   *

Плечами печально пожать и напиться,
И ждать, когда поезд последний уйдёт,
Банально скорбеть:  почему я не птица? —
летел бы за поездом, словно удод!

1978, 14.04.2004



ОСЕННИЙ СЮЖЕТЕЦ

Знакомая картина!
И как ни шлёпай кистью,
как рифмой ни крути, но
летят с деревьев листья.

Навязчив и несносен
сюжет необоримый.
Вставляя в рифму осень,
никак не воспарим мы:

конечно, всходит озимь,
и меж осин и сосен,
конечно, видно просинь
и облачную проседь.

Никто не смеет в прозе
сказать на всём серьёзе,
что грязи облик грозен,
а дым листвы гриппозен.

И мы, похлюпав носом,
грязищу превозносим:
нам буйноцветье вёсен
расцвечивает осень.

Знакомая картина!
Открыл журнал толстенный,
последнему кретину
понятно:  он — осенний,

и листья там, и озимь,
и что-то с поля возим,
и буйноцветьем вёсен
насилуем мы осень.

18.09.10.1978



СВОИМ ПИТОМЦАМ

Всех вас, мои питомцы, персонажи:
базарную мадам на вернисаже,
соседа, заходящегося в раже,
толстуху в несходящемся корсаже,
весь коллектив в профкомовском вояже,
зажаренную женщину на пляже,
сержанта в час, когда он не на страже,
и даже
все рожи в карнавальной распродаже, —
прошу простить за дружеские шаржи.
Как могут быть портреты хороши,
когда так много жёлчи в них и сажи?
...Но вот
полно пустот
в моём коллаже,
прошу меня простить от всей души,
я вновь на вас точу карандаши.

30.10.1978



ВЕСЕННЯЯ ЗАВИСТЬ

Вдруг лопнула, словно пузырь, тишина,
от звуков густых загудела стена,
и, вздрогнув, зарылась в подушку жена,
и дом наш усталый очнулся от сна.

А ночь, будто дёготь, густа и темна,
и только звезда в провода вплетена,
и где-то внизу заблудилась луна,
которая выйти под утро должна.

Знакомая песня!  Конечно — она,
почти позабытая за год, слышна.
Поёт во весь голос о том, что — весна,
красавица-кошка, любовью пьяна.

Мы так не решимся — не наша вина,
чтоб так ликовать, нам не хватит вина,
мы так не умеем, чтоб стала видна
счастливой поющей души глубина.

А голос могучий дрожит, как струна,
то песня невинна, то песня грешна...
Сейчас распахну обе створки окна,
мы гимном весны насладимся сполна!

29.04.1979



ОСЕННЯЯ УБОРКА

Когда сентябрь усыпан листьями
и, чтоб очистилась пред небом
асфальтовая оболочка
цивилизованной земли,

чуть свет усталый страж прогресса
сгребает охровые горы
и расставляет их, как бакены
среди асфальтовой реки, —

взгляните, до чего старательно
весь мусор высыпали за лето
мы из карманов и портфелей,
из магазинов и квартир,

и снова к часу листопада
чиста земля — не потому ли,
что люди к осени готовятся
заботливее, чем к весне.

19–22.09.1980



ЮБИЛЕЙНЫЙ КОМПОТ

Тебя нельзя не пригласить.
Её нельзя не пригласить.
Его... как вы несовместимы!..
Его... нельзя не пригласить.

Прошу простить — какой компот!
Недопустимый...
Неизбежный.

18.11.1980



ЖЕНЩИНАМ ОТДЕЛА К 8 МАРТА

Всегда милы, нежны и модны,
вы нас плените без труда.
Вы так божественны сегодня!
А как вы женственны всегда!

Вы свет души дарите всем нам
за годом год, за часом час.
Мы с первым праздником весенним
так счастливы поздравить вас!

03–04.03.1981



ОДА ЧЕРВЯКАМ
д. ф.-м. н. Елеонскому Г. М.

В волну червяка запускает рыбак
и спит в ожиданье улова.
Но чтоб из волны получился червяк,
ему и не снилось такого!

Рыбак, удивившись, глотнёт первачка
и тощий сухарик изгложет.
Всегда он умел заморить червячка,
но здесь — ничего не поможет.

Повертит рыбак его эдак и так:
пищит и кусается, злюка.
Осушит косушку и сплюнет рыбак:
«Во всем виновата наука!»

И верно, в науке улов не таков,
как низка лещей и ершей, но...
но в море познанья ловить червяков —
такое не снилось Эйнштейну!

Мозги напрягая в быту и в труде,
то пряник получим, то розги...
Следы червяка в нелинейной среде —
так вот что извилины мозга!

Всё знал Иегова, всё видел Аллах,
весь мир изнутри и снаружи;
но вот червяков на незримых полях
лишь Вам удалось обнаружить.

Пусть черви нам рады. Вгоняет в тоску,
что век человечий не долог...
Но чтобы учёный был рад червяку,
при этом совсем не зоолог?!

И пусть у биологов будет скандал,
генетиков сгложет обида, —
поднимем бокал за того, кто создал
червей небывалого вида!

21.04.1981



КОЛОНИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ
Р. Киплингу

Скажу без натяжки,
что в день по медяшке
скопить на подтяжки,
           набрать на жилет
красному — тяжко,
жёлтому — тяжко,
чёрному — тяжко,
           белому — нет.

Что может быть лучше
заборов колючих!
Хозяину с круч
           отрадно смотреть:
красные руки,
жёлтые руки,
чёрные руки,
           белая плеть.

Но если тревога —
да, если тревога! —
позвать на подмогу
            какой-нибудь цвет
красные смогут,
жёлтые смогут,
чёрные — смогут,
            белые — нет.

06.02, 21.11.1981



*   *   *

Довольно, женщины, довольно,
довольно жечь меня соблазнами,
довольно жизни подневольной,
оплаченной скупыми ласками!..

29.08.1982



ТРИ ЧЕТВЕРОСТИШИЯ

***

О, судьба, не из золота сотканная!
Только всё-таки я — это всё-таки я:
если туча, грязищу создав, ускользала,
вновь под солнцем сверкала моя колея.

***

Если надо — спеши, но не слишком спеша,
если грустно — греши, но не слишком греша.
Суетливых и жадных немножечко жалко:
и узнать не успеют, чем жизнь хороша.

***

В детстве — просто:  снег — зимой,
грязь — весной, купанье — летом...
Под осенней сединой
что ты думаешь об этом?

29–30.03.1982



ХАЙЯМ

Звучит печальный хор со всех концов страны,
мечети в этот час несчастными полны.
Я слышу: «Где Хайям?  Где старый греховодник?!» —
и с жалостью на них гляжу со стороны.

Кто хочет замолить какой-то жалкий грех,
кто — дни свои продлить для мелочных утех,
кто — умалить успех презренного соседа...
И не найти того, кто молится за всех.

Над ними небеса — раскрытая скрижаль,
впечатала в неё великая печаль.
Кто заполнял её, тому не жаль нас было,
кто должен исполнять, тем тоже нас не жаль.

Так нет, из уст моих не прозвучит хвала
тому, кто нос суёт во все мои дела.
Молитва никого улыбкой не согрела,
молитва никому монетки не дала.

Я, крохотный, стою на крохотной Земле
и кулаком грожу зловещей звёздной мгле,
и пусть мой путь земной планетами опутан, —
расчёты их путей лежат в моём столе.

И пусть я по земле Тобой гоним, Творец,
но силой мысли я с Тобой сравним, Творец,
тобой от жалких жертв припрятанную правду —
коль буду я молчать —  кто скажет им, Творец?!

Пусть не такой судьба предписана моя,
тебе не подчинюсь, быть может, первый я,
и пусть хулой Творцу звучит хвала творенью,
ославлю я Тебя во славу Бытия.

Я мыслью пронижу и тот, и этот свет,
и Смерть, и Жизнь спрошу, а получив ответ,
сказать сумею так, чтоб над Тобой смеялись
и нынче, и потом, и много тысяч лет.

Как радости венец, восславлю я вино,
и сердце, коль оно любовью пленено,
и, в бренных телесах, — нет, не души, но духа
бессмертие своё восславлю заодно.

Но хватит мне болтать о небесах пустых.
Тебе, моя любовь, мой самый светлый стих.
Я кары не страшусь, но ты меня смелее:
ты и не знаешь звёзд, да не боишься их.

Я радости вовек не знал, когда б не ты,
от жизни, как и все, стенал, когда б не ты,
слепой, глухой, самим собою оставаясь,
самим бы я собой не стал, когда б не ты.

Когда-нибудь в веках безвестно кану я,
но не исчезнет пусть людская толчея,
и кто-нибудь поёт, и новыми словами
тебя, Любовь и Жизнь возносит песнь моя.

01.04.1982



РОДИНЕ

И если не Ты боль моя,
то что же такое боль моя?
И если не Ты воля моя,
то что же такое воля моя?
И если не Ты доля моя,
то доли другой не знаю я.

И если не Ты, если не Ты,
зачем эта жуть земной тщеты?
И если не Ты, если не Ты,
зачем растут на земле цветы?
Зачем плывут по реке плоты?
И солнца пыланье — если не Ты?

07.05.1982



НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ АНДРЕЯ

В день рождения Андрея
открываем лотерею:
сушки, плюшки — что кому,
главный выигрыш — ему.
Выбирай, Андрей, скорее:
вот тебе пират на рее,
вот тебе живой петух,
вот кино — одно на двух,
вот красивый бант на шею,
вот спасенье от крушенья,
вот под ёлкой белый гриб,
вот из шкафа странный скрип,
вот клубничное варенье,
вот волшебные коренья,
вот бесхвостый крокодил,
вот безмозглый гамадрил,
вот деньжата от мигрени,
вот душевное горенье,
вот проверка у дверей...
Выбирай, Андрей, скорей!

27.01.1983



*   *   *

Как восхищаться — мною,
как целоваться — с ним?
Название какое
нелепостям твоим?

И ты — в недоуменье,
в душе переполох,
из недоразуменья —
спасительнейший вздох.

Скажи: «А я не знала».
Спроси: «А как теперь?»
А вдруг пора настала
спасения потерь?

30–31.01.1983



НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ БРУКА ВАДИМА АРКАДЬЕВИЧА

Взглянуть, как там дела, Господь спустился в ад
и Сатане потом большой разнос устроил:
«Ты что мне показал?  Зачем меня расстроил?
Какой размытый слайд!  Какой кривой плакат!
Отчёт переплести вам не хватило рук?
А где архив?  Где стенд о достиженьях ада?
Тебя в НИИФП на стажировку надо,
ввинтит тебе мозги Вадим Аркадьич Брук!»

21.02.1983


НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ВЛАДИМИРА ВИКТОРОВИЧА БОГАТЫРЕВА

Кто с гостями
и с властями
говорит заместо слов
колонковыми кистями
полководческих усов?

Кто над нами скромно вырос,
Бруков засково тряся?
Кто работает на вынос,
ерунды не вынося?

Кто для нас родней соседки
и почти родён как мать?
Кто со Скрипником фусеки
смог так чётко разыграть?

Нынче случай убедиться,
что такой живёт средь нас:
он сегодня народится
ровно тридцать третий раз.

24.02.1983


*   *   *

Ближе к делу, дураки!
Дрябнут мускулы руки.

Тело вялое — тюрьма:
сохнут мускулы ума.

А в бездумии, в тиши
смерть и мускулам души.

21.01.1984



ЛЫЖИАДА
В. В. Богатыреву

Древнегреческая поэма по случаю эпохального события,
имевшего быть 24 февр. 1984 г. не до Н.Э.

Лыжи, богиня, воспой Володимира, Виктора сына,
лыжи, которые он соответственно замыслу купит,
чтобы остаток зимы представлять, как он их навострит.

Будет, кладовку открыв, вечерами на них любоваться,
гладить могучей рукой желобок, до поры не вощёный,
если ж заметит семья, принимать озабоченный вид.

Мысленно видеть начнёт голубые холмы Подмосковья,
Спуска свистящий зигзаг меж сияющих сосен... Но с кухни:
«Ужинать!» - возглас жены... Ах! — полетел кувырком.

Вилку держа на весу и котлету жуя отрешённо,
молча жену упрекнёт за паденье с безжалостной кручи,
так же безмолвно простит... Ничего не заметит жена.

17.02.1984


КИНОГЕРОЮ

Оплошал режиссёр в кинофильме твоём:
на широкий экран выходили вдвоем.

(Так и в заднем ряду целовались.)

...Потянуло с экрана унылым гнильём,
стало гнёздышко затхлым бобыльим жильём...

(Покидали кино и плевались.)

Вдруг да всё у тебя обернётся путем?
Вспоминаем. Живём. Новой серии ждём.

Эх, киношники, вы б постарались!

24.07.1984



*   *   *

Только собственной юности я уступаю,
а других конкурентов — доныне не знаю!

04.08.1984



СОНЕТ-АКРОСТИХ

Сегодня — и весёлый, и печальный —
День самый главный:  твой и только твой.
Небесный Лев плывёт над головой,
Еловый сумрак разводя плечами.

Мне пласт бумаги обратить бы в пламя,
Рассыпать в звёздах слов привычный строй...
Однако я сонет закончу свой:
«Желаю счастья!» — вечными словами.

Должно быть, так и пишет всяк из нас,
Едва лишь подправляя всякий раз,
Но... лучше не бывает пожеланий, —

И, прописных закончив звонкий пляс,
Я окружаю рамкой восклицаний:
! Желаю счастья — каждый день и час !

19.08.1984



РУБАИ

Хоть напоследок бы!.. Мечтал купить услад,
копил по грошику десятки лет подряд,
и вот, разбогатев, плетусь я по базару.
Но чем торгуют?.. Яд, кругом один лишь яд.

22.11.1984



РОМАНТИКА

Кино смотрели мы с тобой,
прониклись классовой борьбой.
Позорно век прожить без драк!
Делов на медный на пятак,
когда в подъезде в морду дам.
О чём мечтаю по ночам?
Сразиться с классовым врагом,
и чтоб он классным был врагом!

22.12.1984



НА 50-ЛЕТИЕ В. В. РАКИТИНА

1.
Пройдут века. Затихнут битвы.
Взойдут иные племена...
И над обломками «Эдикта»
воздвигнут ваши имена.

2.
Решив: «Царю — царёво, богу — богово", —
в НИИФП нельзя добиться многого.
Пускай звучит уверенно и сочно:
«Ракитину — ракитиново! Срочно!!!»

3.
Кремний, только кремний — дни и ночи!..
А признайтесь честно, Вам не льстит,
что поэт так точно напророчил:
«Под луной кремнистый путь блестит»?

25.01.1988


ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПОРЧА
(После сравнения двух книг)

В фуфайке строитель хваткий,
не ты попадал впросак,
мятежной словесной кладкой
чиновных дразня сутяг:

«В прозрачные мои лопатки
вошла гениальность, как
в резиновую перчатку
красный мужской кулак».

Ревнители речи гладкой
как злая свора собак!..
Фуфайка — с позорной латкой,
а в кладке узорной — брак:

«В прозрачные мои лопатки
входило прозренье, как
в резиновую перчатку
красный мужской кулак».

В угоду кому порушил
восторженнейшую речь
блистательный наш Андрюша?..
Отступает Андрей Андреич.

Печален итог.
Итак,
Напустили порчу на гения.
Корчится, как в геенне...

26–27.06.1986, 08.04.1998



ИМПРОВИЗАЦИЯ

На смену прежним нищим мы пришли.
Богатства прежних шахов мы нашли,
но некогда потратить:  новым нищим
мы уступаем посидеть в пыли.

14.09.1986



*   *   *

Наивные — пленяются весною,
вздыхают над недолгими цветами.
Озябшие — звенящим летним зноем...
Но все живут осенними плодами.

Пусть к совершенству — через совершенья.
И так же у людей, как у растений,
вершина их, награда — украшенье
живым багрянцем, щедростью осенней.

01.10.1986



ЛЕГЕНДА О ЛЮБВИ
Николаю Кулагину

Хотя сегодня речь про Николая,
я буду, Коля, не про юбилей.
Я про твою подругу вспоминаю:
тебе-то праздник, мыть посуду — ей.

Я говорю не ради смеха, ибо
в тебе и ум, и гений, и душа,
но без неё успехи все твои бы
не стоили и медного гроша.

Цыганка на базаре ей когда-то,
девчоночью ладошку теребя,
ни места не наметила, ни даты,
но обсказала суженым — тебя.

Фантазия сработала недурно,
пригрезился ты ей как раз такой:
с широкою и мягкою натурой,
с не менее широкой бородой.

Что — борода?.. Есть бороды на свете,
но как-то не созвучные мечте;
и вечера тянулись как столетья,
и сватались какие-то не те.

По юности глупышка Пифагора
сочла тобой, не влипла чуть совсем;
опомнилась, однако, очень скоро:
не в тех штанах он,
                          с багажом не с тем.

Потом, заставив вызубрить
                         «Начала»,
мозги ей вправил дядюшка Евклид.
С тех пор она вниманье обращала
уже на суть, а не на внешний вид.

И всё же Николаю подыграло,
что безбороды Эйлер и Ньютон.
Что — Лобачевский?  Широты в нем мало.
Пуанкаре?.. Без бороды и он.

Да, стойко Математика держалась.
И в ленты лемм и в перстни теорем
для Николая, зрея, наряжалась.
И — дождалась!

                  Ваш дом, открытый всем,
радушием прославлен небывалым.
Всяк лакомится за твоим столом
на огурец похожим интегралом
и матричной прогонки первачком!

Любого гостя потчуешь по-русски,
чтоб вспоминал твоё застолье он:
«Вкуснее, мол, не пробовал закуски,
чем сочный малосольный солитон».

И, со своим сравнив семейным кругом,
вздыхают гости жёнушкам своим:
«Как Николаю повезло с подругой!» —
«Да нет же!  Повезло подруге — с ним!»

А я, ни тем, ни этим не переча,
а просто подводя черту стихам,
скажу, что от счастливой этой встречи
всем повезло:  и им, и нам, и вам.

01–03.12.1986



АЛ. МИХ. РЕВИЧУ — НА КНИГЕ ПЕРЕВОДОВ ЛАХУТИ:

Друг и учитель!  Сколько уж лет
тянемся, скачем за Вами вослед.
Станем, наверно, и мы рысаками,
главное:  не спотыкаться
руками.

05.04.1988



ВЛАДИСЛАВУ ОКЛАДНИКОВУ — НА КНИГЕ ПЕРЕВОДОВ ЛАХУТИ:

Ох, автор намутил!  Попробуй-ка прочти.
Казённый жар и пыл, — попробуй-ка прочти.
Его бы уж давно пора в макулатуру,
А я... переводил. Попробуй-ка прочти!

09.04.1988



ЕНОТОВИДНАЯ СОБАКА

Еноту видно:  я — собака,
енотовидная собака,
собою видная собака:
                  енот по виду, да не тот!
Я безобидная собака,
хоть колоритная собака,
но как обидно:  я, собака,
                  для живодёров-то — енот!

19.12.1988


ПРО ЛЕШЕГО И ПРО АЛЕШУ

Среди корней под этой ёлкой,
теперь нагнувшейся над Волгой,
жил тихий леший-лесовик.
Он понимал совиный крик

и мухоморы ел, а дятел
его берлогу конопатил.
Шатался леший меж кустов,
махрой дымился меж усов.

Когда лодья купца тверского,
кренясь под парусом рисково,
вдруг заплывала под обрыв,
тогда, песок ногами взрыв

и норовя влепить по плеши,
в купца песком кидался леший,
свистел, попав по наглецу,
и жутко делалось купцу.

Тот завизжит, засуетится
и, чтоб скорее откупиться,
ныряет в трюм, хватает тюк,
швыряет на корявый сук.

Такой уж был у них обычай.
Спускался леший за добычей,
волок в берлогу, а потом
опять таился за кустом.

И мы поплавали по Волге,
кормя слепней и комаров,
по круче поднимались к ёлке,
но не узнали леший кров.

Истлела мшистая подстилка.
Землёй засыпаны дары.
И только сломанная вилка
в корнях белеет из дыры.

Но вновь, как в том столетье хмуром,
закат по-древнему хорош,
да и Алёша с дымокуром
чуть-чуть на лешего похож.

Он только свистнуть не умеет,
чтоб закачался теплоход,
чтоб капитан присел, немея,
и стёр со лба холодный пот.

Потом бы вспомнил, спохватился,
что дед рассказывал Федот,
за лучшим тюком в трюм спустился...
Но нет, товар уже не тот.

Зато разбойников не видно.
Гуляй, Алёша, и не трусь.
А вот за лешего — обидно.
За лес. За Волгу. И за Русь.

14.06.1989



*   *   *

В белом джемпере облаков
со случайной прорехой над
яркой заплаткой Цейлона на чём-то нижнем
ностальгически танцуя без музыки
как безработная манекенщица
смертельно усталая планета
известная среди своих под кличкой Земля
зачарованно обходит по кругу
сияющий огнями
Центр —
недосягаемый источник
всех мыслимых благ —
и мечтает однажды окунуться в него.

26.04.1991



*   *   *

Мея в мае не замай,
ибо Мей писал про май,
и не пыжься, не умея
ничего сказать из Мея.
Лучше — стой.
           И — немей.
Ты — не Фет.
           И не Мей.

26.10.1991



НА ЮБИЛЕЙ ИНДЕЙСКОГО ВОЖДЯ
В. М. Петрову

Индейский вождь не терпит суеты
и ценит обращение на «ты».

Рождённый по ошибке в СССР-е
(не в той стране и не в индейской вере),

он подзабыл индейское житьё,
но сохранил достоинство своё.

Не то чтоб жить спокойно неохота,
но на вожде всегда лежит забота

о племени, о мире, о войне,
а кстати и о сыне и жене.

Бывает, режут чью-нибудь защиту, —
защите обеспечит он защиту.

И выволочку даст, и наградит,
от Бога и от чёрта оградит,

поможет и советом, и в валюте...
Индейский вождь людей выводит в люди.

Его труды не броски, не видны,
когда на них глядят со стороны,

а он и не похвалится, что снова
смог не в бою врага очередного,

А чистым обаяньем покорить —
и сигарету мира покурить.

26.11.1993



*   *   *

Дачное лето
  сонный сезон
    сенное ложе
       под синей сонатой
         написанных кем-то
           начертанных чем-то
              сверкающих тающих
                 нот тишины.
Вот они снова
  вестники снов
    с детства знакомые
      зябкие знаки
         и с первой любви
           неизменные звуки
             словам недоступных
               поэм тишины.
Вот она снова
   первая трель
     птицы
       которой не знаю названья
         и мне представляется
           птичье преданье
             о крае небес
               и о крыльях луны.
На самом-то деле
     песня о том
        что
        обречённые нынешним летом
        скончаться
        по чьим-нибудь
        лишним
        букетам
        цветы
        на иссякших лугах
        сочтены.

25.07.1994



*   *   *

Рутина, рутина,
       судьба-пустоцвет,
тягучая тина
       растерянных лет,
рассыпанных месяцев
       и суеты —
болотное месиво
       мук и мечты.

По древней привычке
       три слова в блокнот —
но некогда вычеркнуть
       час из забот,
автобус вот-вот
       остановку промчит...
А там уж на сводку
       начальник рычит,

и ты заметался,
       как мышь от кота,
погиб, как мангуст
       от укуса блохи:
какое искусство?!
       какие стихи?!
Вчера замечтался,
       и...  цифра — не та.

В запасе осталась
       утеха одна:
когда от усталости
       хватишь вина,
во сне покрути
       у виска пистолет!
Забудешь рутину,
       судьбу-пустоцвет.

03–05.10.1994



ОРАКУЛ
для женщин кафедры ПКИМС — к 8 марта

1.
Каждый раз, глядя в зеркало,
      улыбайтесь себе, —
И прибавится радостей
      в вашей вешней судьбе.

2.
Чтоб от любых печалей
      душа отмылась дочиста,
Не делайте сегодня
      того, что вам не хочется.

3.
Не хватит ли себя
      воспитывать пристрастно?
Угомонитесь!  Вы
      и без того — прекрасны.

4.
Глаза их, мысли — ласковы,
      а речь — наоборот...
Ах, до чего стеснительный
      на кафедре народ!

5.
Вы увидите скоро
      заманчивый сон;
Никому не расскажете, —
      сбудется он.

6.
Вы что, хотите
    выглядеть сурово?
Вам не идёт!
    Скорей рассмейтесь снова!

7.
Увези, мой милый друг.
Не на север, так на юг!

05-06.03.1996



*   *   *
На 60-летие Виктора Михайловича Щемелинина

Подумайте, сколь славен Пифагор!
И (между прочим) за какую малость!
Конечно, древним грекам не в укор
ни магия числа, ни прочий вздор:
когда заря науки занималась,
наука ерундою занималась.
Немало ерунды и до сих пор...
Но, впрочем, не об этом разговор,
а лишь о том, что Вы-то Пифагору,
случись общаться за одним столом,
должны давать немыслимую фору,
поскольку он с наукой... не знаком.
Храбрясь, конечно (мол, и мы с усами),
он щегольнёт дошкольными азами,
штаны свои начертит, а потом
небрежно спросит: «Чем вы занимаетесь?»
Вот тут-то Вы — на самом на простом —
со знаменитым неучем намаетесь.
Штаны — штанами, но сомнений нет:
кто не просёк понятие системы,
и в чьих понятьях никакой системы,
тому не сдать экзамены в МИЭТ.
Итак, мораль:  в науке слава — вздор.
Смирись, авторитет разоблачённый,
посторонись, «великий» Пифагор.
Наш юбиляр — вот истинный учёный!

29-30.04, 04-05.05.1996



*   *   *
Николаю Евгеньевичу Кулагину

Не доктора прекраснейшей науки из наук,
профессора, кормящего студенчество из рук,

не автора бесчисленных блистательных статей —
красу «Трудов» и «Jornal'ов», «Записок» и «Вестей», —

все титулы и формулы сегодня отметая,
не доктора мы чествуем, а просто Николая,

большого бородатого родного человека,
неспешно дошагавшего до середины века.

И здесь, хотя заведомо ты вовсе не устал,
устроить полагается коротенький привал,

достать необходимые бутыль и бутерброд
и — под слова напутствия — раскрыть пошире рот...

Теперь, как по каштановой размеренной аллее,
придётся тебе далее шагать сквозь юбилеи,

к рифмованным приветствиям с годами привыкая,
их авторов за глупости улыбкой упрекая.

Но это где-то в будущем. А нынче празднуй с нами,
наслушаешься всякого, и прозой, и стихами,

и вот тебе задание:  сегодня всем налей,
чтоб мы с тобою встретили столетний юбилей.

08.11, 14.11.1996



*   *   *
А. В. Шипилину

Задумался впервые мальчик Толя,
мечтатель и философ лет шести,
что дело не закончится на школе,
что в жизни есть различные пути...

Всегда нам спрашивать,
                 пока Земле вращаться:
где и какое место обретём?..
Меридианы пусть по Вашей части,
а параллель мы сами проведём.

Сперва казалось, нас подводит зренье,
таких чудес на белом свете нет,
однако подтвердилось подозренье:
Земля слепила свой автопортрет!!!

Быть может, юбиляру неудобно,
что так подробно смотрим на него,
но полюс вышел просто бесподобно,
да и экватор тоже ничего.

Однако это внешние детали,
а главное в таком портрете — суть:
Вы копией земной природы стали.
И здесь, коль честно, лести нет ничуть.

Общаться с Вами — как с самой природой:
пришедшего с приветом и с добром
порадуете ясною погодой,
застольным урожаем и теплом.

Но если оплошать и ненароком
задеть одну из Ваших тайных струн,
то грянет гром!  Как Вы сверкнёте оком,
какой на нас обрушится тайфун!

...Как далеко заводят параллели!
Что можно пожелать, на самом деле,
земному шару?  Только так и впредь —
вертеться Вам, грозиться, усмехаться,
порой — морозить, а потом — стараться
буквально всех на свете обогреть.

02-03.02.1998



К 8 МАРТА

Как спорили греки в гомеровском веке,
а Граций никак не могли сосчитать!..
У нас побывали — узнали бы греки,
что Граций, конечно же, пять.

При вас исчезают из сердца кручины,
и даже вельможный разнос — ерунда;
и вот что сказали бы наши мужчины
не только сегодня — всегда:

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

При Вас — как со светом
в ненастную ночь:
хотя бы советом —
найдётесь помочь.

Вы — словно бы музыка, скрипка и флейта,
как будто весь Моцарт у Вас наизусть;
при Вас и зима превращается в лето,
и в сердце вселяется светлая грусть.

И в жизни всё зыбко,
и печень болит,
но Ваша улыбка
всегда исцелит.

Вас любят и чтут эгоисты-мужчины,
которым нужны доброта и уют:
Вы можете праздник создать из рутины,
семью — из суровой научной общины,
из кафедры нашей — домашний приют.

Года, как метели,
свистят... Ну и что же!
На Вас посмотрели —
и стали моложе.

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Здесь было бы порознь о каждой из вас,
но дивно меняетесь вы что ни час,
поэтому скажем (сурово, без лести),
что в каждой мы видим все Грации — вместе.

26-28.02.1998



МОЛИТВА МОЛОДОЖЕНА

Как мечталось и вчера сбылось!..
Даже малость нельзя нам врозь.
Только жили мы, что снами вещими,
но — свершилось! — мы стали вечными.

Как по ручью звёзд,
зыбкою плыл май.
Птичьих речей свист
был — как язык мой.

В душах — солнце, в глазах — огни...
Но взгляни:  где теперь они?

Было солнечно — упала тьма,
словно солнце сошло с ума,
неожиданная, как затрещина,
в наши жизни вонзилась трещина.

Как этот мир груб!
Боже, спаси нас,
спрячь от чужих губ,
спрячь от чужих глаз!

Нас растаптывают — взгляни,
Боже, сделай, чтоб мы — одни!..

. . . . . . .

Видно, выслушав его мольбу,
взяли, выпрямили судьбу.
Что заказано, теперь получено.
Стало сразу, наверно, лучше вам?

На череду лет
льётся пустой свет.
Всё. Никого нет!
И — ничего нет.

Смотрит она угрюмо в пол.
Он — к потолку глаза возвёл...

13–14.03.1998



*   *   *

Как трепещется пакет
На пустой берёзе!..
Я не очень-то поэт,
Мне привычней в прозе.

Лета нет, и листьев нет.
Только на морозе
Живо плещется пакет
На пустой берёзе.

У него зелёный цвет
Вместо прежних листьев...
Вроде мысль, и вроде нет.
Где ты, бедный Листьев!..

24.10.1998


ПИСЬМО АДМИРАЛА Ф. Ф. МАТЮШКИНА
ДРУГУ-СТИХОТВОРЦУ А. С. ПУШКИНУ,
ДАТИРОВАННОЕ КОНЦОМ 1870 ГОДА

Прости меня, любезный мой Француз,
За эти строки. Был я вам обузой,
когда в стихах перекликался с Музой
блистательных «чугунников» союз.

Другая роль мне выпала на долю,
неизмеримо проще и грустней:
стать памятью лицейских наших дней.
Теперь я как бы Пимен поневоле.

Записки... Мемуары... Первый том
«Посмертного» изданья сочинений!..
Они не знали, что бессмертен гений.
Они, мой друг, опомнились потом.

И вот сегодня твой слуга покорный
причастен... Ах, не смейся, милый мой,
«Нерукотворный памятник» виной,
что памятник поставят — рукотворный.

Перед Лицеем ты склонишь главу,
на царскосельский парк уже не глядя,
задумавшись о строчке из тетради...
Нет. Я добьюсь. Украсит он — Москву.

А мы с тобой, тогда уж верно вместе,
продолжим список наших редких встреч.
Внизу, услышим, завершают речь...
Шампанским салютуем — честь по чести!

29.10.1998



*   *   *

Для тебя степной ковыль —
то ли сказка, то ли быль,
и в пустыне алый мак —
то ли чудо, то ли так,
ты про горы при луне
не поверишь даже мне,
их божественную тишь
даже не вообразишь.
Плох кремень или хорош,
и увидишь — не поймёшь,
ты возьмёшься за топор,
но вот как разжечь костёр...
А ведь ты, наверно, дышишь,
и стихи наверно пишешь,
только пишешь-то — о чём,
коль не знаешь, что почём?

08.11.1998



ЧУДЕСА НА ПКИМСЕ
(маленький рассказ про обычный рабочий день)

Как-то в полдень шёл уставший, пару лекций отчитавший,
Шёл профессор коридором факультета своего.
Были тягостные думы безнадёжны и угрюмы,
Вновь студенты-толстосумы опечалили его:
Если нету интеллекта, будет знание мертво,
           Не вдолбить им ничего.

В коридоре было пусто, и его томило чувство
Одиночества такого, будто в мире — никого,
Только эти шалопуты, у которых нет минуты
Без душевной вспомнить смуты про науки торжество...
Будто сеятель затеял бесполезное жнитво:
          В урожае — ничего.

Вдруг откуда-то навстречу с неожиданною речью
Появляется Татьяна и показывает: «Во!
Только вам!  Учтите, это превосходных два билета.
Вы не видели балета?  Это просто волшебство».
А профессор, покупая, тихо шепчет: «Мотовство!..
         Перебьёмся. Ничего».

Видно, в этой встрече дело, что на сердце потеплело,
Заодно и посветлело в коридоре — оттого,
Что открыта дверь у Нины. Вы же знаете, мужчины,
Если свет горит у Нины, это как бы колдовство,
Как потёмки, все кручины убегают от него.
        Свет и Нина. — Каково!..

Добрый взгляд и голос плавный Валентины Николавны
Окончательно страдальца воскрешают, отчего
Появляется улыбка, поначалу робко, зыбко,
И в душе шальная скрипка начинает озорство.
Вот сочувствие, и помощь, и духовное родство —
        Что важнее? Ничего.

Здесь его и вправду ждали. Голос в голос две Натальи:
«Вы, наверное, устали!  Чай, печенье?..» — «Баловство!
Ну, по чашечке, по малой...»  Чтобы не было печалей,
Надо сесть меж двух Наталий. Суеверье?  Что с того!
Рядом с доброю приметой всей науки существо
        Не прибавит ничего.

Разговор начнётся с Клина, а потом и Аргентина,
Как поют там и танцуют и справляют Рождество...
Болтовнёй, улыбкой милой, взглядом, шуткой легкокрылой
Возвращать в мужчинах силы — это, право, мастерство!
Что ни женщина на ПКИМСе, нет вернее ничего,
        Кроме слова: БОЖЕСТВО.

23-26.02.1999



*   *   *

На меня в упор —
подпись алая.
Непонятный вздор
подписала я.
Позади — позор,
впереди — топор,
всю себя, как сор,
разбросала я.

Фонари в ночи
в небо ввинчены.
Горячи лучи
непривычные.
Здесь навзрыд кричи,
на судьбу мечи,
а печаль свечи
не в обычае...

04.03.1999



РУБАИ

Не спорьте с женщиной, она всегда права.
В тот день, когда на Русь напала татарва,
она пряла кудель и говорила князю:
«Уймись, мой лакомый!  Всё — сплетни, бред, слова».

28.05.2000




*   *   *

Огромный экскаватор крушит пятиэтажку.
Руками держит тополь отломанную кисть.
А с уцелевшей крыши с тревогой смотрит пташка:
её птенцов отсюда забыли отселить.

13.07.2000



*   *   *

Сегодня тема — совершенство форм,
проклятие и счастье строгих правил.
Сонет и графомана бы исправил...
Но не в коня, как говорится, корм.

А новотворец чувствует нутром,
что здесь потребна свежая приправа.
Он на любой изыск имеет право...
Ах, если б знать, откуда грянет гром!

Я мхом порос, мы — старичьё — с сонетом.
И перед юным дерзостным поэтом
снимаю шляпу с лысины своей.

Поэту цепи — краше, чем интриги.
Моложе будь на десять тысяч дней,
примерил бы и я его вериги.

12.11.2000



*   *   *

Мыча толпой спрессованной,
буравит наш Бродвей
автобус, разрисованный
рекламой до бровей.

И номер — Девятнадцатый! —
вперёд глядит и вбок.
Мне в нём бы покататься бы!..
Но — втиснуться не смог.

26.12.2000



*   *   *

Круг за кругом —
          годов орда.
Друг за другом
          идут года.
Первый — точен,
          второй — не очень,
          дальше — полная чехарда.

29.12.2000



*   *   *

Взяла звезда и упала
откуда-то там — сюда,
и даже символом стала
какого-то там Суда.

Забавно, кролики-братцы!
Уж вам носилки несут,
а всё хотите дознаться,
когда там какой-то Суд.

Но дело совсем не в сути
Божьей или иной,
а просто:
у них, у Судий,
тоже есть выходной.

29.12.2000



*   *   *

Возвратилась она к нам слегка смущённая,
и причёска у неё слегка смещённая,
и глаза её пусты, но выразительны...
Прелесть смятой красоты — вообразите ли?
Облизнулись парни вслед — но слишком поздно.
У неё уже была минута звёздная.

07.01.2001



НА 60-ЛЕТИЕ артиста КУЗЬМЕНКОВА

Я скажу за Кузьменкова.
Вот возьмём такой расклад:
есть у мальчика обнова.
Мама рада, мальчик рад —
хоть сегодня на парад!
(Через пару дней обнова
будет требовать заплат.)

Кузя, слушай!  У любого,
хоть ты принц, хоть голытьба,
есть с рождения обнова
под названием Судьба.

Кто — за 20 лет износит,
кто — засунет в нафталин
и в запас другую просит:
дескать, комом первый блин.

А ведь надо в жизни здешней
обращаться так с Судьбой,
чтоб любой ГИБДДэшник
хвастал встречею с тобой,
чтобы зрители балдели,
чтоб глазел с галёрки Бог!..

Я — сумел?  А вы — сумели?
А вот Кузя как-то смог!

13-14.02.2001



*   *   *

Есть у любви и времени родство,
которого я в юности не знал, и
мечта ли, опрометчивость, весна ли
в подлунное ввергала озорство.

Со всеми так бывало — что с того?
Зато её улыбки возвращали
вселенную восторга и печали,
и — превращалась дева в божество.

Я слишком поздно понял, слишком поздно,
что не случайно небо многозвёздно.
В любви важней — любовь, а не успех.

Взгляните на себя:  как вы различны!
Да... Признаваться в этом неприлично,
но я люблю, как оказалось, — всех.

28.02.2001



НЕБЕСНЫЙ АУКЦИОН

Кто там дальше?.. Пустеют запасы,
новый лот рекламировать грех:
по талантам ни рыба ни мясо,
по судьбе — ни провал, ни успех,

по обличью ни складу ни ладу,
по натуре ни ангел ни бес.
Коль такого кого-нибудь надо —
пусть исполнится воля небес.

15.04.2001, утро. Пасха.



*   *   *

Было время уповать,
после — время убивать,
дальше — время упиваться,
нынче — время убиваться.

Пулей?  дулей? — не вопрос.
Убиваться не всерьёз,
просто — хныкать, убиваться
по судьбе своей до слёз.

22.05.2001



*   *   *

Пришёл ты ни с ответом, ни с вопросом,
ни чёрт, ни ангел, ни плебей, ни знать,
в душе твоей ни гнев, ни благодать...
Ты кто?
— Фантаст, уставший отличать
чужие голоса от шума сосен.

19.03.1977, 12.06.2001



ГОЛОДНЫЙ МУХ

Если насекомому
хочется закуски,
полечу к знакомому,
угостит по-русски:
лакомой конфетою,
так что брюхо лопнет,
или же газетою
от души прихлопнет.

28.07.2001



*   *   *

Ах, какие мужики
в МЖК!
Не ханыги, не жуки,
не зе-ка.

Долго крутятся они
под судьбой,
долго трудятся они
на убой.

Можно даже лечь костьми
без затей,
но ведь это — для семьи,
для детей!

24.08.2001


*   *   *

Куда деваться,
как говорится:
когда не драться —
тогда мириться,

когда не матом —
тогда молитвой,
когда не мятый —
тогда налитый,

когда не плачешь,
тогда хохочешь,
когда не платишь —
тогда... как хочешь.

16.11.2001, ред. 10.07.2004


СОВЕТ ЗАТЮКАННОМУ ОТЛИЧНИКУ

Спрячь-ка, мальчик Костя,
мячик на погосте,
сверху жменю брось ты
золота и злости,
а потом горшок золы,
ржавый лом и кандалы.

Обними могильный камень
не руками, не ногами,
окружи, но не венками,
а веками-облаками,
вбей их в этот камень
злыми кулаками.

А ещё бутылка,
болт и два обмылка,
оба — синие!
Вот тогда училка
станет очень пылко
ставить, милый ученик,
лишь колы тебе в дневник.
О-си-новые!
11.12.2001



К 8 МАРТА (ПКИМС)

        1.
Прекрасное творя, Господь трудился...
Но что ж на день седьмой остановился?
Он понял, чем труды его увенчаны:
Ничто не сможет стать прекрасней Женщины.

        2.
Бывает всё в жизни непрочно и зыбко...
Спасает мужчину лишь Ваша улыбка.
Бывает, мужчины готовятся к бою...
Тогда Вы спасаете мир — красотою.
Вам пленники Ваши всей жизнью обязаны:
Привязаны к Вам — значит, к жизни привязаны.
Призвание Ваше — опять и опять,
Как щедрое солнце, над нами сиять.

05-06.03.2002


*   *   *

Сочиняла сказки Русь —
забавлялась —
разлюли сухую грусть
хоть на малость.
Дети смотрят в переплёт
заоконный —
а во тьме то ведьмин кот,
то драконы,
то кикимора у пня
бьёт поклоны,
то болотного огня
перезвоны...

А дедуля врёт и врёт —
без опаски,
что коварный поворот
есть у сказки,
так дедуля гладко врёт,
что внучата,
веря, смотрят деду в рот
часто-часто.
Младший пляшет, паразит:
«Я осилю!
Сказки, — деду он грозит, —
станут былью!»

06.05.2002, 20.05.2004


ЖАРА, МЕЧТАНИЯ ОБ ОТПУСКЕ

Будний день... Приблудный день.
Лень плетень тащить под тень.
Ошибается природа:
у рабочего народа
как жара, так набекрень.
Где-то горы... мухоморы...
хороводы Терпсихоры...
блудных бабок разговоры
обо всём, о чём не лень...
хорошо хоть не о бабках
в непонятно чьих охапках,
всё другое — дребедень...
У меня их — меньше жменьки.
Размотаю дребеденьги —
где-то город есть Пнём-пень!

29.05.2002


СЕГОДНЯ ПКИМС СПРАВЛЯЕТ ЮБИЛЕЙ

Сегодня ПКИМС справляет юбилей.
Весь мир об этом знает!  В том числе
Взволнованы Корея и Европа.
Из Африки послали эфиопа
с огромным поздравительным письмом —
он принесет... не нынче, так потом.
Хвалою спровоцировала пресса
демарш американского Конгресса:
у нас, мол, тоже свой найдется ПКИМС!..
Однако огляделся Буш — и скис:
везде и всюду наши программисты,
что в медиа, что в хакерстве — артисты;
без них парализует Пентагон,
да и у Буша смолкнет телефон.
А что мы сами думаем про это?
Давайте ПКИМС считать душой МИЭТа,
МИЭТ — душой прогресса, и тогда
поймёт любой землянин без труда,
откуда в мире столько интереса.
Ответ простой:  без ПКИМСа нет прогресса.

19.09.2002



*   *   *

Не растревожив, но смутив,
исчезнет ласковый мотив
прозрачной тенью,
как исчезали племена,
как ускользали времена,
как забывались имена...
Как ты исчезнешь.

30.03.1963, 09.11.2002



*   *   *

Рано или поздно
всем нам будет воздано.
Справа — эти, слева — те,
всех разделят по мечте:

эти — сразу хотят воздаяния,
те — согласны на опоздание,
ибо не знают они заранее,
ждёт награда иль наказание.

15–16.11.2002


*   *   *

Всегда прелестна и мила — которая из Вас?
На ПКИМС улыбку принесла — которая из Вас?
И неизменно весела — которая из Вас?
Источник света и тепла — которая из Вас?
И в нас — поклонников нашла — которая из Вас?..

К чему гадать и различать,
здесь Ваша общая печать,
и этот дивный образ, к счастью,
не разделяется на части,
для Вас — хранительниц Весны —
слова бы дивные нужны!..

Сегодня вы настолько АХ!!! —
что дальше лучше не в стихах,
не словом изреченным,
а взглядом восхищенным!
06.03.2003



*   *   *

Мой друг! Наивным и невинным
сатиру старому не стать.
Скачи козлёнком, что ж, но видно
твою ссутуленную стать.

Мой друг, статистика плачевна.
Впадали в детство столько раз!..
Увы, от старости леченья,
o ve! — Создатель не припас.

28.04.2003


*   *   *

Мы в циклоне... Но пока
разбежались облака,
льётся синий воздух с неба,
смотрит солнце свысока.

Я, зонтом обременённый,
как УАЗик лишней тонной,
в небо майское гляжу.
Предсказавших не сужу,
но поклона от циклона
в небесах не нахожу.

Еду... Лес, хвоёй обросший,
на ольхе висят серёжки,

а до листьев далеко.
Ох, доехать нелегко,
ты прости, Руслан Иваныч,
но в продаже нет «Клико».

Что ж, мы явно не вельможи.
Трижды градусы умножа,
я везу вам бутылёк,
от которого и Блок,
и намого раньше Пушкин
был заведомо далёк.

Не шампанское, не пиво...
Ну, и как вам это птиво?
Несомненно, можно пить.
Как судьба нас ни копыть,
но хотя бы в день рожденья
о невзгодах позабыть.

А циклон... Он был когда-то,
но уже свалил куда-то!

03.05.2003


*   *   *

Увы, двуногие!  Какая канитель:
постель недостелив — и сызнова в постель,
как будто вам куда приятней сны,
чем выплаты процента из казны.
Щебечущей весны докучливые звуки —
подушку на ухо — спасение от муки.
Куда важней довидеть смутный сон,
где Гамлет от ревизии спасён.

14.05.2003



*   *   *

Как смешно!
Достоевский.
Людишки шевелятся,
проблема:
драться ли на дуэли?
Ну, убьют, ну и что?
А по мне,
совершенно нет разницы,
буду завтра жив
или нет.

20.05.2003



В ЦИВИЛИЗОВАННОМ ЛЕСУ

Лежит обрубок дерева —
как человек.
С чего бы померещилось?
Одет
в пакет.

10.06.2003



*   *   *
(На автобусной остановке)

Что вы, диво-бабуси!
Я вперёд вас не рвусь.
Никогда ещё гуси
не спасали ни Русь,
ни иной запредельный
полунищий анклав...
Кто в рубашке нательной,
тот, конечно, неправ.

10.06.2003



*   *   *

С третьей строки моего содержания
встретятся поводы для подражания.

08.07.2003


*   *   *

— А с кем ты бодался?
— Не помню.
— И как, победил?
— Не уверен...
Иные пространство и время,
оттуда нет места для памяти.
Но мне в полусонном сознании
сквозит ощущение «да».

20.07.2003



*   *   *
(Комментарий к объявлению в газете)

Морской кабанчик ищет пару...
Вот вы живёте вчетвером,
вы все друг другу благодарны,
а у него кругом облом,
а у него в душе надлом,
себя он чувствует нулём...
Морской кабанчик ищет пару!

30.09–01.10.2003



*   *   *

Любители шипучего со льдом
в наивности своей вообразили,
что со стыдом рифмуется Содом,
и с образом России — образина.

Они, ошибку чувствуя нутром,
работают совместно с корешами,
заплатами блистательных хором
дерюгу жизни как бы украшая.

Сверкают по тебе, моя страна,
алмазы вилл от севера до юга.
Росла б твоя продажная цена,
когда бы можно выбросить дерюгу!..

22,26.10.2003, 25.05.2004


*   *   *

Бабка из лесу идёт,
чушь какую-то несёт,
чушь нести без передышки
утомилась до одышки.
Догоню на полпути,
помогу ей чушь нести.

06.11.2003



НОВОГОДНЯЯ ВАРИАЦИЯ

Плутишка зайка серенький,
фольклорный аксакал,
всего за пару стерлингов
под ёлочкой скакал.

Туристы и милиция
смеялись ночь подряд!..
Пошёл опохмелиться он —
«Не деньги!» — говорят.

31.12.2003



ТРОГАТЕЛЬНЫЙ ЛИРИК

Вот когда ты плывёшь над дорогою,
я тебя, недотрога, не трогаю,
только стоит тебе приземлиться, я
трону так, что заплачет милиция,
и ты скажешь в отчаянье: «Ах,
сколько чувства в нелепых стихах!»

24.01.2004


ОТ ИМЕНИ МУЖЧИН, ЗАМЕРЗШИХ ЗА ЗИМУ
(к 8 марта)

Пускай начинаются вёсны по-разному,
знали мы раньше и знаем сейчас:
Весна начинается с Вашего праздника —
значит, Весна начинается с Вас.

Зима упирается — впору отчаяться:
всюду сугробы, сосульки и наст...
Но праздник Весны не с ручьёв начинается,
прежде согрейте улыбками нас!

И мы вдохновимся, мы станем Орфеями,
ибо из жён, матерей и богинь
весною Вы снова становитесь феями,
солнцем весенним, слепящим мужчин.

И завтра начнётся, куда она денется,
Ваша, а значит и наша Весна,
и каждый из нас возродится, как деревце,
Вашей любовью согрет допьяна.

02–04.03.2004


*   *   *
Т. Романцову

Опушается март запоздалыми шапками снега,
не решается март распахнуть на минуту пальто,
потому что ему это солнце, глядящее с неба,
до сих пор недостаточно чем-то живым налито.

Может, завтра... Но кто так уверенно знает про завтра,
неуклюжие люди ещё не забыли февраль,
у природы, им кажется, явно свихнувшийся автор,
ну, а прежнего автора им ностальгически жаль.

06.03.2004



НАРОДНЫЙ РЕЦЕПТ

Свари ж варенье от мигрени:
купи горчичный порошок,
возьми лакричные коренья
и бабкин глиняный горшок,
налей в него воды две трети,
но не простой, а дождевой,
всю кожуру от крупной редьки
обрызни этой же водой,
потом зажги свечу на блюдце —
пускай поплавает в горшке,
и почки зеленью нальются
на том лакричном корешке.
Потом засахарить коренья
и растереть их в порошок...
Свари варенье от мигрени —
глядишь, и станет хорошо.

19.04.2002, 19.05.2004



ЧЕЛЮСТЬ

Он не архитектор, он дантист, вдохновлённый образами Данте,
он гробокопатель! — откопав челюсть людоеда-великана,
восхитился хищностью резцов и архитектурным совершенством
полустёртых мощных коренных.
Городские власти соблазнив необыкновенной эскападой
(это слово, кажется, никто в мэрии как следует не понял,
«эстакада» чудились им и что-то от «эскарпа» и «каскада»),
сотню дирижаблей заказав, напрочь обесчестил поднебесье.
Двое суток челюсть великана зубьями терзала облака,
солнце подколола (но оно обошлось, по счастью, только вспышкой),
лязгнула и бок луне отгрызла (гляньте в небо — сами убедитесь!),
вздыбила нам горы, а меж звёзд целую канаву пропахала
(до сих пор обочины траншеи светятся останками погибших),
челюсть великана двое суток скалилась, плывя над городами
апокалиптическим виденьем, а не чудом инженерной мысли,
и — сорвалась, рухнув на Москву.
14.05.2002, 20.05.2004


*   *   *

Ходит голубка по кругу — по краю фонтана.
Десять шажков пробежит — и посмотрится в воду.
Дальше пройдёт — повернётся, посмотрится в воду.
Глянул вдогонку сизарь, подумал, кокетка.
В самом же деле голубка хочет напиться,
но не везёт ей нигде до воды дотянуться.
Всё же надеется. Вот и обходит фонтан.

11.05.2004



*   *   *

Зеленогражданам милей
любых Парижей
зеленограция аллей
и дворик ближний.

Зеленоградующий вид:
подарком ярким
зеленоградуга висит
над лесопарком.

Порою тучи прозвенят
зелёным градом...
Но чаще солнце светит над
Зеленоградом.

19.08.2004



НА 60-ЛЕТИЕ В. Н. ЦЕЛИБЕЕВОЙ

Валентина Николаевна, не надо
говорить нам, будто годы — не награда,
справедливо возразят мужчины наши:
Вы ничуть за 10 лет не стали старше,
Вы их тех, кого лишь красят юбилеи,
с каждым годом Вы прекрасней и милее.
Как известно, математика не врёт,
это значит — миновали поворот,
это значит, что экстремум — позади,
новый взлёт и снова юность — впереди.

22.12.2004


ПАМЯТЬ
Белизна отблистала, багряное гало взошло и всему предвещало начало.
Забытого Будды всплыла ниоткуда как чудо улыбка безмолвного Будды.
И стало тревожно, поскольку пора —
туда,
где пчёлы и звёзды,
где шёлковый воздух —
туда, где на грани убийства игра,

где из жизни вчерашней вечерние брашна, и страшно от духа распаренной пашни,
и где неисполненной клятвой из поля росток болевой прорастает сквозь полдень —
и в небо врастает стремительный прут,
грозя
распять мою память
и переупрямить
и давнее солнце шипами проткнуть.

28.10.2000, 23.12.2004



ПРИМЕЧАНИЯ

ВТОРАЯ КНИГА СКИТАНИЙ

Если первая «Книга скитаний» — это прямое продолжение книги «Крик деревьев», след описанной там душевной трагедии, то «Вторая книга скитаний» — уже не след, но дальнейшее следствие происшедшего тогда перелома в судьбе. В творческом плане это была почти полная долгая и мучительная изоляция от литературной среды (которую я, возможно, провоцировал сам), в бытовом — жизнь спартанская, на самом скромном уровне материальных благ и под стрессовыми ударами вечно рушащихся семейных отношений. Своего дома (как мечтается каждому — уютного и удобного) у меня практически так и не было. Судите сами: в обширный период между 1965 и 1996 годами — только три публикации, зато более двадцати различных мест проживания по Москве и Зеленограду. Только и сумел сберечь в этих скитаниях, что ворох грампластинок, пишущую машинку и (не полностью) свои рукописи. Даже библиотека у меня сейчас — уже пятая. Прежние утрачены.

«Мы вырвались из преисподней...» — это когда я, взаимно-опрометчиво женатый бомж, после почти 4-летних нечеловеческих усилий одного редкостной души чиновника вновь получил хоть какую-то прописку, вновь стал полноправным гражданином СССР, заодно получив и комнатенку (разумеется, самую захудалую и в самом захудалом доме — см. стихотворение «25-й этаж», заодно и с самым неудобоваримым соседом). Бедная девочка!.. Приезжая, с временной пропиской в рабочем общежитии, она думала, что выскакивает замуж за москвича... Надо признать, она очень мужественно и стойко переносила неожиданно и несправедливо доставшиеся ей тяготы кочевой жизни. Зато уж когда обзавелась долгожданной московской пропиской, — мавр уже сделал своё дело...

СТИХИ В СИМЕИЗ — след моей недолгой, но светлой романтической увлеченности Юлей Будер, талантливой юной поэтессой.

«А вот интересный расклад...» — последние строки отсылают к давнему стихотворению «Не пишется, а пьётся...».

НАДЕЖДА НА ВОЗВРАЩЕНИЕ. — Любопытно. Эта поэма (может быть, лучшее из моих произведений), откровенно прощальная по настрою, была написана, когда я уже болел раком, но еще не знал об этом. На самом же деле этот настрой наступил после того, как мне удалось пристроить в «Харвест» большую книгу стихов — притом в серию престижную, где только классики!.. Возникло ощущение, что почти всё необходимое сделано, жить дальше незачем. Ну, разве что осталось только пристроить в печать «Тридакну». А дописывать незавершённые фантастические произведения — это начинать новый виток, причём заметно ниже уровнем.

ИЗ СТИХОВ 1965 — 2004 гг.

Это разноплановые стихи, как правило, не носящие личного или дневникового характера и не поддающиеся систематизации. Многие из них откровенно слабо написаны. Но есть и стихи неплохие, в том числе публиковавшиеся.

!

Друзья!   Взгляните также и сюда,
возможно вам будет интересно.