сайт посвящён творческому наследию
Игоря Андреевича Голубева
и призван привлечь ваше внимание к творчеству этого выдающегося поэта
голубев

РОЖДЕНЬЕ РАЗУМА




Владимиру Голубеву




Пролог


Моя гипотеза сулит
разгадку вековечной тайны;
хотя, быть может, разозлит
она кого-нибудь случайно,

и обветшалый ортодокс,
пошевелив перстом усталым,
подскажет, что не так вопрос,
не по-научному поставлен;

и осторожный журналист,
признавшись: «Ох, боюсь сенсаций!» —
исполосует каждый лист
моей статьи... Всё может статься.

Давая времени разрез,
в труде неблагодарном этом,
оно и правда, что вразрез
иду с любым авторитетом.

Я представляю тарарам,
по каждой косточке разборы,
когда критическим ветрам
открыт я буду без опоры;

но тень набросить на плетень,
прочесть, подумать и назавтра
вписать три буквы: «д. т. н.» —
не взялся ни один соавтор.

Что я поделать с ними мог?
За нарушение традиций
читателя, хоть ты и строг,
я умоляю не сердиться.


Часть первая

1

Заметим, с некоторых пор,
хоть оказалось трудным это,
решился долгий, нудный спор
о книгах Ветхого Завета.

В дебатах было решено
и так считается отныне,
что есть полезное зерно
в наивной этой писанине.

По ней находят города
с головоломною судьбою
и даже узнают года
их сокрушившего разбоя.

Мы — дети нынешнего дня,
но нам по-своему знакома
в горниле адского огня
судьба Гоморры и Содома.

Так и всемирный тот потоп:
сейчас учёная Европа
не заикается о том,
что вовсе не было потопа...

Примерам этим несть числа,
но среди всех, признаюсь прямо,
меня легенда привлекла
о сотворении Адама.

Ту притчу, логикой ведом,
переосмыслю я немного:
пускай же создаётся он,
но только без участья Бога.

А между прочим, тот же Бог...
Вот — почему Он, кем бы ни был,
из вод, земли взойти не мог,
а именно являлся с неба?


2

У европейских языков
когда-то был единый корень —
язык, ушедший в даль веков,
гортанный, странный, непокорный,

язык со скромным словарём, —
но живы, только посмотрите,
воспоминания о нём
в словах голландских и в санскрите.

И племени, в котором он
родился, не казалось странным,
что нет нигде иных племён
от белых гор до океана.

Лишь дальний ветер облака
своими песнями тревожил
про звук другого языка,
про вид другого цвета кожи.


3

Легко учили в школе нас,
всегда и всё на свете знали,
причины разобщенья рас
без колебаний разъясняли.

О, добрые учителя!
Лишь вам неведенье не страшно,
всё, с чем сквозь вечность мчит Земля,
лишь вам понятно и не странно.

Я помню, вы учили нас:
«Песка и солнца свистопляска
определила узость глаз
великой расы азиатской.

Где от жары спасенья нет
и солнце щедро кожу красит,
там утвердился чёрный цвет
могучей африканской расы.

У нас — тенистые леса,
и летом нет такого жара.
К чему нам узкие глаза
или наследственность загара?»

...И что ж?  С какого-то там дня
сомненье всё это убило,
загадкой стало для меня
то, что так ясно в школе было.

Песчаных бурь своим сынам
как будто Африка не дарит?
По азиатским берегам
как будто меньше солнце жарит?

Когда бы всё это могло
людей менять на самом деле,
рас человеческих число
мы и назвать бы не сумели.


4

Одна наука занята
разведкой древности — и что же?
Археология, и та
загадки разрешить не может.

Как ей найти в изгибах рек
ту сокровенную долину,
откуда начал Человек
по всей планете путь свой длинный,

когда раскопки там и тут,
при изученье их глубоком,
во много разных мест ведут,
служивших, кажется, истоком?

А биология гласит,
что надо помнить непременно:
не мог возникнуть новый вид
и тут, и там одновременно.

Закон — случайностей игра.
Два этих вида были б схожи,
но всё ж (природа так щедра!),
но всё же — не одно и то же.

И в то же время говорит
наука эта беспристрастно,
что Человек един как вид,
хотя и делится на расы.



Часть вторая

1

Воображенье на разведку
пошлю из нынешнего дня,
пусть будут нитью для меня
пунктиры будущих рассветов,

и звёздных сполохов игру,
и речь и мысль моих потомков,
как клинописный текст обломков,
когда сумею, разберу.

В веках тугой спиралью вьётся,
привычно временем зовётся
диалектическая нить. —
То, что мы в прошлом затеряли,
грядущие витки спирали
не смогут ли восстановить?


2

Грохочут будущие старты,
отбрасывая синий свет...
Бормочет имена планет
потёртая на сгибах карта,

и в ней когда-нибудь потом
из всех одну пилот отметит:
у человека на примете
ещё один небесный дом.

Но в поиске далёком этом,
наверно, встретятся не раз
планеты, запахом иль цветом
не подходящие для нас.

На них клокочет жизнь иная,
рычит, зубами рвёт врагов,
из первозданных берегов
доселе выхода не зная.

Как перегретый пар в котле,
она чревата взрывом новым...
Вот так же к Разуму готова
была природа на Земле,

над энтропией восставала,
в моря ныряла, и взлетала
на злых крылах за облака,
она бурлила, клокотала,
но долго ей недоставало
ввысь уносящего толчка.


3

Давно поэты взяли в моду
перепеванье старых фраз,
уподобляли сотни раз
слепому скульптору природу.

Ну и пускай она слепа,
зато полна многообразья.
Послужит ей укором разве
то, что природа не скупа?

Ведь в каждом звере, в каждой птице
есть нечто в глубине виска,
в любом зародыше таится
возможность нового броска,

когда, пробив пути и связи,
в объятом ужасом мозгу
сольются — и рванутся с губ
слова... Что будет в первой фразе?!

Но нет, слепа природа. Ей
под силу многие начала,
но оступалась и бросала
любой из начатых путей.

Всё это — цоколи без башен,
для зодчего — и стыд, и срам,
и только мы, с сознаньем нашим, —
упорно строящийся храм.

Какая скромная удача!
Хоть долгая была страда,
три миллиарда лет труда
могли закончиться иначе,

опять бы вбок вильнула нить,
и так — до смертного исхода...
И красоты твоей, природа,
никто не смог бы оценить.

О, сколь планет, подобных нашей, —
богаче, может быть, и краше, —
унизывают Млечный путь.
Там жизнь гудит, бурлит и бьётся,
ныряет в море, в небо вьётся,
и ищет — что? — да что-нибудь.


4

Бывает боль — себя не помнишь
и даже помощи не ждёшь, —
но операционный нож
берёт хирург, спеша на помощь...

Вам, у кого есть дочь иль сын,
не дам я лучшего примера,
чем умным пальцам акушера
себя вверяющая жизнь.

Мученья женщины при родах
красноречивы — и зовут
вмешательство в дела природы
считать созвучным естеству.

А если в родовых мученьях
проходят миллиарды лет
у дальних, у живых планет —
без помощи, без облегченья? —

как можно равнодушно прочь
уйти от страждущей планеты,
и зов оставить без ответа,
и не попробовать помочь?

Потомки!  В будущем глубоком
отыскиваемым намёком
передо мной тот миг встаёт,
когда, сойдя с расчётной трассы,
в рожденье новой звёздной расы
вы сердце вносите своё.


Часть третья

1

Возможно, так оно и было...
Равнину факел ослепил;
при торможенье пламя взбило
из дюн клубящуюся пыль.

Пока стихала эта буря,
песок зажжённый догорал, —
бессмысленно, тревожно, хмуро
Земля глядела на корабль,

она приглядывалась долго
глазами коршуна, цикад,
пантеры, ящерицы, волка,
кабаньих и оленьих стад;

глаза слезились от вниманья,
но в глубине зрачков, во мгле
не пробуждалось пониманья
ни в чьих глазах — по всей Земле.

Пришельцы из небесной сферы
нашли жестокий, дикий мир...
Началом четвертичной эры
у нас зовётся этот миг.

Полупрозрачна, невесома,
дрожала в микроскопе нить. —
Над узелками хромосомы
они пытались уяснить

неповторимые законы
всего живого на Земле...
И вот однажды — труд закончен.
погасла лампа на столе.

Во всех — не пройденная малость,
чтоб звери Разум обрели.
Теперь пришельцам оставалось
избрать Хозяина Земли.


2

В тайге, и в джунглях, и в саваннах
садился и взлетал корабль,
существ испуганных и странных
в себя десятками вбирал.

На ком из них остановиться? —
ушло на выбор восемь лет.
Вносился в сводные таблицы
звериный полуинтеллект.

Белели на клыках пантеры
лохмотья вспененной слюны;
бросались на стекло вольеры
рассвирепевшие слоны;

на синтетической верёвке,
как на родной своей лозе,
как акробат на тренировке,
качался грустный шимпанзе;

заключены в песчаной яме,
из бурой россыпи хвои
творили, чтобы сдать экзамен,
своё жилище муравьи...

Кого избрать?  Вон те — сонливы,
живут жеванием одним,
и стало б вялым и ленивым
сознанье, отданное им.

Так, те отвергнуты. А эти? —
готовы всех зубами рвать.
Они б остались на примете,
когда б не жажда убивать.

Перед Вселенной быть в ответе —
легко ль?  Семь тысяч раз отмерь...
Но вот в степи попался в сети
с иными мало схожий зверь.


3

Карикатурное подобье
пришельцев, — он метался, выл,
он озирался исподлобья
и кулаками в стену бил.

Он жил, должно быть, прочих хуже:
вот эта пара кулаков —
не очень мощное оружье
среди когтей, среди зубов.

Он жил на грани вымиранья,
природой к пропасти ведом;
но он боролся с этой гранью,
как с самым яростным врагом.

Являясь ветвью тупиковой,
так и растаял бы вдали
экспериментик пустяковый
к нему не ласковой Земли.

Как раз неласковостью этой
определилось наконец,
кому из жителей планеты
вручить задуманный венец:

готов скорее будет к бою
за власть свою, силён и юн,
подхлестываемый судьбою,
в страданиях растущий ум.


4

В экспериментах так бывает:
не то чтоб важный недочёт,
а так — случайность роковая
весь долгий труд к нулю сведёт.

И если время вас торопит,
тогда надёжней во сто крат
поставить два-три раза опыт:
в одном-то будет результат!

Взять полувымершее племя —
кто угадает, что ему
из-за угла готовит время:
землетрясение?  чуму?

Боясь чумы, боясь пожара,
боясь ошибки роковой,
пришельцы по земному шару
распределили опыт свой:

на Конго, Ганге, и в Двуречье,
и у безыменной реки, —
везде, где первобытной речи
потом означились ростки.

Чтоб мудрость новая — земная —
нашла себе и жизнь, и дом,
уколы шприца изменяли
сквозной рисунок хромосом.

Ну, вот и всё. Прощай, планета.
Корабль ушёл к своим мирам...
А Разум — жив, как эстафета,
вручённая когда-то нам.


Эпилог


Когда художник переносит
на холст игру весенних чар,
когда ребёнок маму просит
купить большой воздушный шар;

когда «четырежды четыре»
решает школьник на доске;
когда, одна в подлунном мире,
идёт Любовь — рука в руке;

когда, прозрачна, невесома,
под микроскопом бьётся нить
разумной нашей хромосомы,
себя пытаясь объяснить, —

я вижу в этом зримый след
того, что был успешен опыт,
и Разум сотни тысяч лет
в нас тихо зреет, силы копит;

того, что выжили, взошли,
разноязыко зазвучали
на трёх материках Земли
три человеческих начала;

того, что из вселенской тьмы
нас одарила щедрой мерой
рука такого же, как мы,
в начале четвертичной эры.

23.05–02.07.1970


ПРИЛОЖЕНИЕ

(Выброшенная глава из первой части)


5

Был питекантроп. А потом —
внезапно, вдруг — неандерталец.
Шёл Человек — вслед за Скотом.
Шёл век огня, одежд и палиц.

А кто меж ними?  Не найти!
Неужто так, без перехода,
нашла кратчайшие пути
к созданью Разума природа?

И как тут — хоть глазам не верь! —
быть с доказательствами всеми,
что жили Человек и Зверь
почти в одно и то же время?

Вопросам этим был ответ,
но он забыт. В преданьях, может,
остался чуть приметный след,
который поиску поможет.

К предположениям моим
прошу не относиться строго:
гипотезой считаться им —
И то, пожалуй, слишком много.
 





ИДУЩИЙ ПО ЛАБИРИНТУ



Поэма



Здесь ýже коридор, и чаще плечи
касаются кошмарных скользких стен,
сочащихся холодной чёрной гнилью.
Подумать дико:  два-три локтя камня
пробить, пройти, и там — забытый мир,
где древняя луна над древним Критом
предсказывает древним пастухам
богатое травой в долинах лето,
приплод в стадах и прибыльную осень;
где юная луна над юным Критом
в весенней бело-голубой тунике
с подругами кружится в хороводе,
и тени их взлетают в небеса
и оббегают полный круг созвездий,
завидующих яркому костру
и детской пляске на краю деревни...
Нет, легче б думать, что исчезла вся
Вселенная, остались только эти
сочащиеся стены, мрак, и смрад,
который всё заметней с каждым днем
и означает близость Минотавра;
что умер свет, остался только факел
с предательски дрожащим огоньком;
что сгинуло живое, только тени
шевелятся вокруг, крадутся, дышат
нетерпеливо, и во мраке прячут
кошачьи лапы с хищными когтями
и ждут, когда устану и засну;
что навсегда останутся загадкой
в наплывы алебастровых колонн
мильярды лет вмороженные кости
неведомых двуногих и двуруких,
когда-то, как и я, искавших выход
из своего течения времён;
что скорбные бессонные глазницы,
чуть глубже погрузившиеся в камень,
когда-нибудь, уже на новом цикле
вращения Вселенной, новый факел
заметят — и с усталым любопытством
вглядятся в незнакомое лицо
собрата их по разуму и вере
и вслед безмолвно пожелают счастья...
Нет, представлять не смею за стеной
клубящиеся запахи дождя,
ночных цветов, ручьём размытой глины,
блаженно-перепрелый дух земли
и кислое дыханье трав, когда
здесь ледяными щупальцами ноздри
щекочет похоронный запах смерти.
Но если б я, едва вдохнув его,
отпрянул перед пастью Лабиринта,
не дал себя, живого, заглотнуть,
чтоб вёл куда-то по своим кругам
меня холодный каменный кишечник,
но если б я из приоткрытой пасти
вновь выскользнул в прозрачный птичий мир,
чтоб у костра, устав от хоровода,
рассказывать подругам и друзьям
о незнакомом жгучем чувстве страха
и заклинать их не ходить туда,
где чёрная загадочность пещеры
для наших детских душ невыносима, —
о нет, легенды врут, не стал бы царь
меня казнить, да и моей любимой,
нет, не пришли бы в голову упрёки;
но если б я, о будущем узнав,
не вздумал силой изменить его,
не выковал себе тяжёлый меч,
не взял огонь и не шагнул сюда,
в бесчеловечный бесконечный мрак,
тогда б Оно, голодное чудовище,
которое здесь ходит где-то, слизывая
со стен сочащуюся слизь, обгладывая
промёрзлый камень, и на этой пище
растёт стремглав, как над болотом облако,
и скоро станет тесно в коридорах
его зловонно дышащим бокам,
и скоро рухнут стены Лабиринта,
рассыпавшись по морю островами,
и по земле пройдёт землетрясение,
в песок и щебень рассыпая горы,
и над отпрянувшими облаками
нависнет чёрный месяц двух рогов,
сверкнут глаза, как два кровавых солнца,
покрытый чёрной пеною язык
слизнёт с планеты жирный слой земли
со всем её смятенным населеньем, —
вот так Оно, безумное чудовище,
свой голод утолило б человечеством,
застав врасплох средь детских игр и драк,
когда б не раздобыл я меч и факел
и не пришёл сюда;  но будет так,
и если я сробею иль погибну.
Всё это не когда-то в прошлом было,
не в милой древнегреческой легенде,
нечаянно и странно подглядевшей
мои скитанья в страшном Лабиринте,
придумавшей мне имя и невесту
и угадавшей даже эту нить,
ложащуюся на мои следы, —
не в прошлом, а сейчас, сию минуту
иду я, разгребая смрадный мрак,
пока вы по делам своим спешите
пешком, в кабриолетах, на метро,
влюбляетесь, охотитесь на мамонтов,
спускаете на воду галионы,
решаетесь ступить за Рубикон,
следите за плывущим курсом акций,
шагаете в скафандрах по Нептуну,
казните на костре Джордано Бруно,
глядите на сраженье гладиаторов,
на пёстрое окно телеэкрана,
на яростную пляску колдуна,
не спите по ночам, изобретая
ракету, колесо, монеты, порох,
штурмуя Трою, Исмаил, Бастилию,
подыскивая нужные слова
в письме к любимой, в монологе Гамлета,
в доносе, в первой строчке Илиады...
Пока вы сокрушаетесь привычно,
что реки всё мелеют, звёзды меркнут,
природа чахнет, солнце светит реже,
от века к веку всё зловонней воздух,
вода горчее, и слабее руки,
и всё бесплодней путаные мысли,
и вся земля, как сумасшедший дом,
пока вы трудно ищете причину,
не зная, что источник этих зол —
во мне, в моём сближенье с Минотавром, —
я всё иду, касаясь скользких стен,
с брезгливой дрожью отирая плечи
и медленно разматывая нить
Истории.
Вы не лукавьте с нею, чтобы вспомнил,
врага сразив и к солнцу возвращаясь,
узнал я без ошибки мрачный зал
Средневековья, колоннаду Рима
и прочие приметы Лабиринта,
и мог их миновать уже без страха,
без колебаний и без мук для вас,
без войн, без слёз, без рабства, без насилия.
Пишите, не лукавьте, чтобы вас
я не завлёк в глухие тупики,
уставший, потерявший меч и факел,
но не порвавший тоненькую нить.
Не знаю, чем покажутся вам, люди,
мой крик, рычанье Минотавра, топот,
звон стали, хрипы, лязганье зубов...
Быть может, вспышкой атомного неба...
Быть может, дальним грохотом земли...
Быть может, неожиданным предчувствием
освобожденья от привычных страхов...
Забвеньем зла, братанием народов
и роспуском военных министерств...
А я мечтаю, выйдя из развалин,
найти прекрасный незнакомый мир.

09–10.11.1972
 






ВЛАДЫКА ШАМБАЛЫ





 Если б незрячий проник в отдалённую келью, 
 тайно прокравшись по залам, где Стражи Безмолвия 
 чувствуют каждого на неземных расстояниях, 
 издалека нежеланному застя пути;  

 если б, однако, он их миновал незаметно, 
 чуть позабавившись их полусонным движением,
не замечая, какую работу великую
непостижимо ему совершают они,

едко клубящийся дым человеческой блажи,
глупости, трусости, жадности, остервенелости
всем напряжением сил разгоняя в окрестностях,
чтоб непригасшим являлся Космический Луч;

двери прошёл бы, которые воздух нагорный
сделал за сорок столетий лазурно-прозрачными, —
что он увидел бы в келье с окном незавешенным,
где ни одним украшением глаз не смутишь,

кроме гранёной сандаловой смуглой колонки,
дымчато-сизым высоким кристаллом увенчанной,
что он увидел бы в келье, где только и мебели,
что черношёрстого яка кошма на полу?

В белых одеждах сидит на кошме человечек,
ноги скрестил и коленей касается пальцами;
даже не дрогнут глаза под смёженными веками,
так погрузился глубоко в нирвану свою.

Быстро б насытил незрячий свое любопытство:
полуприсев, рассмотрел бы лицо незнакомое,
бросил завистливый взгляд на роскошные волосы,
вновь на кошму, на кристалл, на окно — и зевнул.

Трезвый рассудок спустил бы на губы усмешку:
вот и она, недоступная цель путешествия
к сердцу Земли, в осиянную сказками Шамбалу, —
душу обрызгавший лопнувший мыльный пузырь.

В позе ли Лотоса — вся наивысшая мудрость?
В оцепенении — так ли спасать человечество?
Сколько знакомых до позы сподобились Лотоса
и точно так цепенеют с открытым окном.

С горькой улыбкой кивнув на прощанье Владыке,
недрагоценный кристалл оглядев снисходительно,
вышел незрячий бы, дверь притворил осторожненько,
чтобы восточные сладкие сны не спугнуть.

*****
 В белых одеждах сидит на кошме человечек...  
 Много ли даст напрягать малосильные мускулы? 
 Мы же и сами готовы признать безусловно 
 превосходящую прочие страшную силу ума. 

 Мы признаём. К сожалению, наполовину: 
 если работа ума проползла через мускулы,
и в результате мы шли, говорили, писали, —
лишь через мускулы силу ума признаём.

Нам невдомёк (или — «мистика», «бред», «шарлатанство»),
Что и сама по себе обладает могуществом,
может людей воскрешать, опрокидывать горы
мысль — если даже сидит человек недвижим.

И потому преступлением мы не считаем —
что, мол, такого? — в душе изгаляться над ближними,
не понимая, откуда несчастья, болезни
их или наши: «во всем виновата судьба».

А посмотрите, как дети бывают похожи
на инквизиторски чадолюбивых родителей:
даже на службе в тревогах о сыне мамаша —
сын и вдали не способен стряхнуть её гнёт.

Только ли спичку поднимешь усилием мысли?
Ею рождаются войны и войны кончаются.
Мысли позволив загнить, погибают народы...

*****
 В белых одеждах сидит на кошме человек.  
 *****
 В душу его, как бездомные дети, стучатся деревья. 
 Слышит он ужас личинки, летящей в листке оторвавшемся. 
 Шлёт ему вопли беззвучные в сети попавшая камбала. 
 Лань, спотыкаясь под рысью, прощается с солнцем и с ним.

Здесь и другое, что мы не умеем признать за живое:
всхлипнет дождинка в тревоге, пластаясь по каменной плоскости;
камень на ливень, бока обдирающий больно, обидится;
радостно вскрикнет из молнии новорождённый озон.

Плачет среди суеты, как дитя, потерявшийся атом.
Что-то бормочет забытое окаменевшая веточка.
И уж совсем по-живому рубины трубят о гармонии,
резкие ритмы сиянья разбрасывая над горой.

Нежно-печальным, израненным, неповоротливым монстром,
сказочной робкой принцессой, бесформенным глупым чудовищем,
непостижимо себе превратившись в рассадник жестокости,
красноречиво молча, содрогается наша Земля.

Ах, как болит от обиды огромное сердце планеты!
Ах, как оно на признанья влюблённых заходится нежностью!
Не понимает, но как оно чувствует, как нам сочувствует,
в сердце планеты не верящим, нам — палачам, сыновьям.

Только помочь никому и ни в чём никогда не умеет.
Сын её Волк её сыну Оленю рвёт сухожилия.
Жаль ей Оленя, но разве не жаль ей и Волка голодного?
Всё ей спасенье — не помнить, что всех породила сама.

Может быть (право, не знаю), у каждого вида живого,
будь то амёба, пчела, утконос, мотылек, каракатица,
кто-то один изо всех на себя собирает страдания
и открывает собратьям таинственный смысл бытия.

И до амёбы, пчелы, мотылька — постепенно доходит,
что наши души — большие и малые — вечные атомы
жизни в клокочущем теле живого, как всё, Мироздания,
наши минутные облики — отблески наших задач.

Что из того, если мы не всегда и не всё понимаем?
В необозримой толпе под напором свистящего времени
топчем невольно одних, а других успеваем поддерживать;
хаосом кажется нам многомерный мерцающий мрак.

Но охвативший всё это смятенье внимательным взглядом
видит, как вследствие бега рождаются общие контуры,
видит, как толпы бегущих местами становятся стройными,
зримо являя ему существо под названием Жизнь.

Если ж увидел — обязан помочь становленью порядка,
тех, кто услышит, сплотить и облегчить им бегство от Хаоса,
этим и тело Вселенной избавить от язвы мучительной:
каждому атому больно, коль общее тело больно.

А человек — неужели бездушней какой-то амёбы?
Или глупей мотылька?  Или слепей подорожника?
Жизни земную энергию он на себе сконцентрировал
и с этих пор отвечает за всех и за всё на Земле.

Тихо звенят меж людьми голубые незримые нити.
Их собирая в пучок, в лепестки всепланетного Лотоса,
остроконечной вершиной слепит пирамида сознанья.

*****
 В белых одеждах сидит на кошме человек.  

 Что же он слышит из кельи своей отдалённой?
Что же он видит глазами, так плотно закрытыми?
Стали доступны ему ощущенья тончайшие,
чуть отрешился от грубых пронзительных чувств:

скажем, под вой обжигающей сердце сирены
или под грохот в единое слившихся выстрелов —
так различит за спиною шуршанье лазутчика
всей концентрацией духа напрягшийся слух.

Если ж вокруг навсегда онемевшие горы,
если ж дыханье и сердце почти остановлены,
то проникать начинают сквозь музыку вечности
полчища плещущих, словно прибой, голосов.

Всё, что бормочешь ты — пахарь, солдат, стихотворец, —
всё, что ты думаешь, житель Торонто и Токио,
знай, это всё нерасплёсканным звуком доносится
в горную келью. (Но впрочем, не только сюда...)

Вот — укрепился знакомый отчётливый голос,
он сообщает тревожно привычные новости,
и невозможно обидеть его невниманием,
надо откликнуться, выслушать и вдохновить.

Вот — неофитка звеняще-восторженно молит
надиктовать ещё фразу божественной истины, —
и, не отвлёкшись от главного, кромкой сознанья
ей посылает Молчащий короткий урок.

Вот, вдалеке и над всем, нависает гуденье,
в нём-то как раз и запрятано самое главное:
тысячелетьями всё затаённее заговор,
тысячелетьями всё изощрённее он.

Если бы слух одолел эти злые заслоны!
Если б узнать наперёд беспощадные замыслы:
что за ловушки копают сейчас человечеству,
чем собираются завтра его совратить?..

Люди, вы Бога создали и с ним Люцифера,
Зла и Добра бесконечное противодействие,
ну и, конечно же, только Добру помогаете,
сами не ведая, где оно, это Добро.

Льдом и огнём вы назвали пределы природы,
несовместимым увидели нерасторжимое,
руки творящего мастера — противоборцами,
Зло и Добро — разобщёнными льдом и огнём.

Как превозмочь непорочную вашу наивность?
Зло ли — спешить за летящим, как молния, временем?
Зло ли — средь бурь создавать заповедник спокойствия?..
Вечно местами меняются Зло и Добро.

Зло — вырождением, войнами, мором, обманом
из первобытных пещер вытряхать человечество.
Зло — возжигая святые костры инквизиции,
в те же пещеры пытаться его возвратить.

Или — добро:  музыканту нашёптывать ноты
непостижимой, поистине дьявольской музыки?
Или — добро:  сберегать в человеческой памяти
вздорный, жестокий, весёлый гомеровский мир?..

Вот они, знаки противоположной работы.
Благо познанья умножено благом забвенья.
Зло созиданья дополнено злом разрушенья.
Просто слова, и не более:  Зло и Добро.

Если б не этих слагаемых сил двуединость,
быть бы не людям, а четвероруким ничтожествам,
счастливо чешущим зад волосатыми пальцами
там, где привычный желвак от пинков вожака.

09–16.11.1983, 22–23.04.1984
 




НЕДОСТРОЕННЫЕ ПИРАМИДЫ





ПРАВНУК ОНЕГИНА
 
Роман в стихах


Вступление

Мы любим восхищаться новым,
не понимая новизны;
мы придираемся к основам,
когда они нам не ясны;
я тоже воздаю модерну.
«Тогда — откуда этот стиль?»
Читатель!  Поступил я скверно,
но жду, чтоб ты меня простил,
поняв хотя б однажды верно.
Онегин-прадед нам знаком;
и, чтобы не было разлада,
писать о родственниках надо
одним и тем же языком.
Читатель, извини поэта.
Не будь и критик слишком крут,
поверь мне на слово, что это
не шутка, а серьёзный труд.



Глава 1

I

Струятся годы чередою,
лаская мой туманный град
над сонной невскою водою,
как полтораста лет назад.
Спокойно детище Петрово,
гостеприимно и сурово,
и даль, и ближний плеск волны
огнями в нём озарены.
Оно всегда враждует с горем
и отвергает ночь и тьму,
затем, что суждено ему,
над сумрачным закатным морем
столетий впитывая дым,
всё оставаться молодым.

II

Однажды, слов прощальных ради,
найду, тоскою умудрён,
где тенью пушкинской тетради
гранит прибрежный озарён.
Склонюсь. И мысленно заплачу,
что мало смог я, мало значу
в судьбе отеческой земли.
Тогда быть может, издали
цепочкой слов, спешащей тенью
нахлынут давние мечты,
плоды духовной нищеты;
потом расступятся виденья,
и, верно, встретится со мной,
уже при внуках, мой герой.

III

Сейчас он молод, полон силы.
Каких-то двадцать лет назад
беднягу в ясли относили,
потом таскали в детский сад;
и как на каторгу, на муки,
пошёл он в школьные науки.
Но так как был его отец
по части воспитанья спец,
Евгений вынужден был дённо
и нощно алгебры зубрить,
себя в учебники зарыть,
как в корабельный трюм бездонный,
и возраст отроческий свой
венчать медалью золотой.

IV

Я помню яркие плакаты.
Прохожий!  Приглашался ты
(с тебя не брали даже платы)
на бал, на конкурс красоты.
Там было чисто;  пахло квасом;
и знатоки гудели басом;
и старцы бегали, шепча
и взвизгивая сгоряча.
А победитель равнодушный,
большой придурковатый дог,
приткнувшись в уголке у ног,
как старый конь в попоне душной,
закутанный хозяйкой в шаль,
лизал похожую медаль.

V

Медаль и хлопоты папаши
Онегину открыли ВУЗ...
За век не изменилось наше
очарованье словом «туз»,
и мы зовём себя — низами,
кто в «Волгах» пыжится — тузами,
хотя законами страны
указано, что все равны.
Не сами ль мы тому виною?
От прочих тем оставив вздор,
мы оживляем разговор
о власть имущих болтовнёю.
Мы любим сокрушаться всласть,
что не про нас такая власть.

VI

А справедливо ли?  Не скрою,
зарплата, чин, авторитет
способны нас подбить порою
на положительный ответ.
Но мы суровы слишком часто,
к тузам не ведая участья
и забывая, что от бед
им, как и нам, спасенья нет.
Инсульты косят их, инфаркты...
Увы, пощады нет больным:
пока они болеют, им
враги запутывают карты.
И я сыскать вам не берусь,
кто жалок так, как бывший... гусь.

VII

Тогда Онегин-папа в силе
и при деньгах немалых был.
Для сына, слухи доносили,
он место попросту купил.
Но это не меняет сути.
Вот наш Евгений в институте.
Он был тогда учтив и мил;
комсорга он ошеломил
секретами такого рода:
за что, когда, который Съезд
кого сожрал в один присест,
кого вознёс перед народом...
Комсорг прозрел: «Куда идём?!» —
и разуверился во всём,

VIII

стал выражаться неприлично
и, от запретных знаний пьян,
он сам с себя сложил публично
свой выборный высокий сан.
Вначале все в унынье чинном
с ним говорить пытались чином,
возили и к чинам таким,
где круче говорили с ним.
А он везде горланил смело,
подобно умственно больным.
Тогда приехали за ним
и увезли в халате белом.
И вот, к восторгу Лен и Маш,
комсоргом стал Евгений наш.

IX

Ох, эта скромная манера!
Чтоб на собранье не заснуть,
мы, начиная с пионера,
привыкли руку вверх тянуть.
Расчёт на быстроту несложен.
И кто бы ни был нам предложен,
слегка приотворив глаза,
мы срочно голосуем «за».
Недаром нам и не давали
нигде вторых кандидатур:
поднять свой голос против?  Чур!..
Тогда бы мы голосовали
и за того, и за того,
не обижая никого.

X

Вниманье каждому желанно.
Учился в третьем, что ли, я,
когда утешилась нежданно
гордыня детская моя.
Я пропустил одно собранье;
а там устроили избранье
в совет отряда. Имена
того, другого (и меня!)
вносили в список. Пионерам
сказали: «Кто больной лежит,
тех избирать не надлежит».
И улыбнулась мне карьера...
Но право, до сих пор, друзья,
горжусь:  чуть не был избран я!

XI

Глядишь, пошло бы всё иначе
(отсель урок: болеть не смей!),
когда б не эта незадача
с ангиной детскою моей.
И я б освоил громогласье
и постепенно свыкся с властью,
и вот с годами стал бы я
сам бог, сам царь и сам судья.
Старательно беречь здоровье,
демократически шутить,
нижестоящих не щадить
и олимпийски хмурить брови —
увы, судьба мне не дана:
Онегина ждала она.

XII

Он на собраньях комсомольских
привык задумчиво зевать,
не поднимать вопросов скользких
и их причин не называть.
Пускай другие, коль сумеют,
и если выступить посмеют,
преподнесут свой личный взгляд.
Молчать нам вроде б не велят.
Но он был мудро осторожен
и знал, так можно сесть на мель.
Он вместо этого умел
произнести как можно строже
десяток слов, назвав потом,
кто автор, и который том.

XIII

Всего ещё, что знал Евгений,
перечислять мне недосуг,
но в чём он подлинный был гений,
что знал он твёрже всех наук,
что было для него измлада
и труд, и мука, и отрада,
чем занимал он целый день
свою тоскующую лень, —
была наука обхожденья
высокочинных стариков,
вышестоящих дураков,
когда с улыбкой снисхожденья
Онегин делал вид, что он
глупее, чем его патрон.

XIV

Как он умел казаться верным,
хитрить, заглядывать в глаза...
И хоть артистом был он скверным,
великолепная слеза
на случай тот была на страже,
когда начальство в гневе, в раже,
когда не выспалось оно,
когда продулось в домино;
и часто, помню, очень часто
в минуты жалостливых встреч,
сверкая, как дамоклов меч,
слеза висела над начальством,
чтоб, ликвидируя напасть,
ему на лысину упасть.

XV

Искусство, полное печали,
любви, поэзии подстать:
пропиться в пух и прах вначале,
а после — выгоду считать.
Добрейшим следуя советам,
я пробовал себя и в этом,
пил от души, на риск и страх...
И — пропивался в пух и прах.
Немало выпито бывало,
но всё же, как ни бился я,
извлечь добро из пития
таланта, видно, не хватало.
А вот Онегин был в чести:
он знал, кому преподнести.

XVI

И хоть он сам держался в рамках,
был вечно трезв, как Аполлон,
подобный Табели о рангах
«Коньячный свод» составил он:
профессор А. пьёт только водку...
Зам. зав. мадерой нежит глотку...
Вас. Митрич — только самогон...
Елейко?.. В трезвенниках он!
А вот «Бакы» ему налей-ка,
лимоном нос ему утри,
да кофе крепче завари,
тогда и сам святой Елейко
слегка смягчит суровый нрав.
...А что же пьёт домоуправ?

XVII

Страшней, чем леший для дитяти,
был для жильцов домоуправ,
грозивший за пробел в квартплате
лишеньем коммунальных прав.
Чтоб должника проклясть воочью,
являлся он и днём, и ночью,
в разгар скандалов и пиров,
не признавал земных даров,
к мольбе был глух и славословью
и отвергал любой искус,
непогрешимый, как Исус.
Как все в студенческом сословье,
Евгений был его врагом,
потенциальным должником.

XVIII

Читатель, в бой!  Хватай рапиру,
кричи: «Попался, наконец!
Евгений платит за квартиру?
А где ж тогда его отец?!»
Да, виноват... Я как-то сразу
дал послабление рассказу,
и он промашки не простил,
неразберихой отомстил.
Но есть особенная прелесть
в непредугаданности слов,
подобной песням соловьёв,
когда поётся — как запелось;
не критикуй и не суди,
не хочешь слушать — уходи.

XIX

Коль бегом мысли торопливой
вопрос какой-то порождён,
всегда читатель терпеливый
разгадкой будет награждён —
не в строчках, в рифмы облачённых,
так в комментариях ученых,
которые, роману вслед,
плодиться будут сотню лет.
Когда ж, читатель мой, об этом
ни в чьих трудах ни слова нет,
порадуй ты учёный свет
самостоятельным ответом;
и кандидатом станешь вдруг
искусствоведческих наук.

XX

Про отдаленье от папаши
хотел смолчать я неспроста.
Читатель мой, в тупик попавший!
Разгадка, право же, проста.
Представь дородного мужчину,
его квартиру, чин, машину;
вообрази, что он, вдовец,
рискнул жениться наконец.
Ну что, ещё не ясно?  Право,
читатель, ты меня смешишь.
Подумай сам, и вмиг решишь,
что только ревности отрава,
пронзившая отца насквозь,
жить с сыном вынудила врозь.

XXI

Но не о том я речь затеял,
и не сбивай меня, мой друг.
Вот ты сомнение посеял,
а вырос творческий недуг.
Теперь казаться будет долго,
что поэтического долга
исполнить не сумею я...
Читатель, ты — змея моя,
ехидный демон-искуситель!
Ещё намёк, и я пойму,
что я герою моему
не летописец, не сказитель,
а — кто же?  Ну, смелей, судья!
О!  Исказитель — вот кто я!

XXII

Что, критик, брови ты насупил?
Иди войною на меня
и верхоглядства грозный жупел
тащи на линию огня.
Скажи, Евгений не типичен;
а образ папы — утопичен;
шарахни миной наповал:
«Соцреализм не ночевал!..»
Сравняй с землёй и стиль, и тему,
на мне свой перст останови
и отщепенцем назови.
Тогда ордою на поэму
пойдёт читательская рать:
её с руками будут рвать!

XXIII

И мне останется надежда
на благосклонность лотерей...
Когда бумажная одежда
слетит со ста календарей,
на лотерее поздних счастий
один билет червонной масти
над прочим ворохом немым
сверкнёт вдруг именем моим;
загробной славы отголосок
навалит на меня гранит
огромнейших могильных плит
и в тесноте истлевших досок
встревожит горький мой уют...
Поспать спокойно не дают!

XXIV

Что ж мой Евгений?  Мысли ясной
сегодня в нём в помине нет:
сегодня он рукою властной
ведёт студенческий совет.
Одних — совсем лишая слова,
других — на речь толкая снова,
конечно же, добьётся он,
что будет правильно решён
вопрос о помощи колхозу...
Я извиненья приношу,
я у читателя прошу
прощенья за такую прозу.
Герой нас к этому зовёт:
он прозаически живёт.

XXV

Увы, поэзия бесправной
в двадцатом веке сочтена
и перед прозой своенравной
склонить оружие должна.
В нелёгкой жизни за советом
не обращается к поэтам
уже никто. Нам незнаком
верней советчик, чем местком.
А что поэзия? — виденье.
К своим поклонникам она
неблагодарности полна
и, право, не прибавит денег
тому, кто трёшку накопил,
трёхтомник Пушкина купил.

XXVI

Скорей напротив:  коль по нраву
пришлись кому-то звоны слов,
как наркомана на отраву,
того на рифмы занесло,
науки точные забыты,
мозги совсем не тем забиты,
и тощих книжек полон дом:
одна поэзия кругом!
Ему жена даёт целковый:
обедай, мол. Однако нет,
он сэкономит свой обед
на Ярослава Смелякова...
Ему «Фиата» не купить:
не сможет денег накопить.

XXVII

Обильна нынче не случайно
поэтов молодая рать.
Пора, пожалуй, выдать тайну,
за что их стали издавать.
Они и думают похоже,
и пишут про одно и то же,
и даже стиль неразличим
(различно только платят им).
Клин вышибать удобно клином.
Читатель, он не идиот.
Когда читатель не найдёт
музыки в пении козлином,
авось да скажет: «К ляху их,
поэтов, глупостью больных!»

XXVIII

А от поэзии давно бы,
давно пора отвлечь народ.
И хоть охотно млеют снобы,
поэт, известно, всё он врёт.
Он то понятия смещает,
а то совсем умы смущает...
Он и прогрессу поперёк,
и нашим планам злой пророк.
А нам — не до его уроков.
Нам сеять рожь, нам жать овёс,
детей рожать, лететь до звёзд, —
с опережениями сроков.
Стихи читать?  Да знайте честь!
Газету некогда прочесть!

XXIX

Стихи?.. Поэты облекают
в дерюгу рифм бесстыдство их,
стихи нас только отвлекают
от достижений трудовых.
Сложить бы все без исключенья
минуты, отданные чтенью
пустых стихов — по всей стране,
по всей российской стороне,
то сколько б новых строек было,
ночных горшков, домов, рассад,
дворцов культуры, поросят!..
Но всё поэзия сгубила.
Её бесчинствам нет числа,
но в этом — первый корень зла.

XXX

А вот — второй. Внушив народу,
что их призвание — писать,
поэты смотрят на работу
матёрым лодырям подстать.
Взять Евтушенко:  сильный парень,
однако что-то не распарен
работой с ломом и киркой.
Пишу, мол... Ишь, хитрец какой!
Собрать бы всех, вручить лопаты,
техбезопаску зачитать
и — беспощадно вычитать
за виршеплётство из зарплаты.
Прибавится Отчизне вдруг
почти сто тыщ рабочих рук.

XXXI

Когда б Евгений к этой роте,
как командир, приставлен был,
он приучил бы их к работе,
уж он бы дел наворотил!..
Так думал мой герой. Заметьте,
я за героя не в ответе,
хоть утверждается порой,
что автор мыслит — как герой...
Пока же над ордой студентов
командованье принял он
на весь уборочный сезон.
Туда, к земле суровых дедов,
он обратил орлиный взор,
как полководец, длань простёр.

XXXII

О, если б мог весь мир услышать
его отточенную речь!..
Её шелкóм на стяге б вышить
и для праправнуков сберечь!
Как тяжко стало б Цицерону!
И как мечталось бы Нерону
подлить оратору в графин
отравы, созданной для вин!..
Картиной дел, титанам вровень,
и воспарившими над ней
созвездиями трудодней
был даже ректор очарован.
А что ж зевала молодёжь?..
Ничем студентов не возьмёшь.

XXXIII

Пропустим ночь. Будильник строгий
проснётся ровно в шесть утра
и перед дальнею дорогой:
«Пора! — обрадует. — Пора!»
Пора, читатель!  Час на сборы.
Пора. Скамейки в парке скоро
студентов шумная семья
займёт;  и с ними — ты и я.
В штормовках;  в ватниках прожжённых;
в костюмах лыжных, в сапогах;
один — с гитарою в руках...
Внезапной песней поражённый,
проснётся мигом весь квартал:
«О, что б их леший всех побрал!»

XXXIV

Пока же властвуют умами
непредсказуемые сны;
пока же тает над домами
прозрачный полог тишины.
В последний час, печальный, нежный,
перед разлукой неизбежной
в последний раз обходит тьма
загадок полные дома.
Смутился ворон, вдруг закаркав
во сне;  взлетел и снова сел...
Всю ночь над городом висел
тот запах августовских парков,
который пробуждает вновь
полузабытую любовь.

XXXV

Проститься с городом великим
пора и нам:  близка заря...
Его бульварам многоликим
не видеть нас до октября.
Бледнеет небо;  звёзды тают;
и листья первые слетают
с неосторожных тополей;
и всё молчит — и тем полней
среди рассветного затишья
лиловый звон речной волны...
Поэты новые вольны
ловить его в четверостишья,
но это смог один поэт —
ему подобных больше нет.

XXXVI

Пора. Глава к концу подходит.
Читатель мой!  Не обессудь,
но если рифма колобродит,
и если незаметна суть,
и если всё не так, как надо,
и чтенье — желчь, а не отрада,
и ты ругаешь всё подряд —
ты сам, конечно, виноват.
А если ты не спал полночи,
взахлёб читая этот труд,
и если всё прекрасно тут
от замысла до многоточий,
и все намёки взял ты в толк, —
я, значит, выполнил свой долг.



Глава 2

I

Когда автобус покачнулся,
преодолев крутой увал,
Евгений радостно очнулся,
глаза от книги оторвал.
Налево — пилы лесовала
тоскливо пели: «Мало!  Мало!..» —
и сосны скорбной головой
встречались с горестной травой.
Направо — жёлтый луг рассыпал
кривые копны в два ряда...
Наш друг взглянул туда-сюда,
воскликнул: «Как люблю Россию!
Краса кругом — аж нету сил!» —
и снова в книгу взгляд вонзил.

II

Была дорога валкой, тряской.
Взглянув вот так, со стороны,
её назвал бы дряхлой сказкой
любитель умной старины.
Казалось, тот замшелый камень
вкопал презренный Богом Каин,
и если на развилке встать,
на камне можно прочитать:
«Пойдёшь направо — камнем станешь;
налево — нет тебе пути;
вперёд — живому не пройти;
назад — и вовсе в Лету канешь!..»
Потерю буйной головы
предскажет хриплый крик совы.

III

В холме задумчивом таится
богатыря забытый склеп;
над дубом каркает жар-птица...
Но век двадцатый глух и слеп.
Летит автобус, дум не зная,
курей заблудших разгоняя,
пылит по плёсам, по кустам,
по историческим местам.
Стоит убогая избушка
на курьих ножках на бугре,
и в этой древней конуре
чихает бедная старушка
и вслед автобусу с тоской
грозит берёзовой клюкой.

IV

...И вот — приехали. Вершина
блаженства, если кончен путь,
и выпускает нас машина,
и можно ноги разогнуть.
Мы в первый миг друг к другу жмёмся,
зеваем, дышим и смеёмся
и ждём, когда наш командир
в фуфайке, сношенной до дыр,
покажет смело на сараи:
«Девчонки — там, а парни — тут;
на всё даётся пять минут!»
Опять непоэтично?  Знаю.
Поэт пускай и ест, и пьёт,
но чтоб не смел... наоборот.

V   VI

. . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . .

VII

Был у меня чудной приятель,
любитель грезить в тишине,
на диво страстный собиратель
легенд о всякой старине.
Не созданный для жизни бурной,
по-городскому злой, сумбурной,
многообразию препон
отнюдь не радовался он.
В болото жизни суетою,
как все мы, вдавлен с головой,
измотан, выжат, чуть живой,
он втайне тешился мечтою
сбежать куда-нибудь в село
жене и недругам назло.

VIII

Слагая копны и зароды,
избу срубая под венец,
к священнодействиям природы
он приобщился б наконец.
В трудах земных не уставая,
до первых петухов вставая,
светло он жил бы и легко
и пил парное молоко.
Он посвящал бы размышленью
ночные тихие часы,
он возлагал бы на весы
не городские сожаленья,
но грозный гул небесных струн,
когда играет бог Перун.

IX

Уйдя от прочих увлечений,
искал он тщетно и давно
каббалистических учений
рациональное зерно.
Но телевизор за стеною,
беседы нудные с женою
да плюс начальник Лев Кузьмич
мешали тайное постичь.
Он постоянно был в тревоге
от круговерти мелких дел;
он человечество жалел
и сокрушался, что в итоге,
недальновидное, оно
его открытий лишено.

X

Он верил в формулу простую,
он чувствовал:  легко найдёт,
коль не растрачиваться всуе,
для жизни нашей новый ход;
и эра дивная начнётся,
и благодарный мир очнётся
от полного кошмаров сна —
наступит вечная весна.
И все улыбки посветлеют,
и всюду солнце, счастье, смех,
и в жизни каждому успех,
и статуи в конце аллеи
того, кто формулу открыл:
в дождевике и с парой крыл.

XI

Её хранителем в деревне,
в глуши какой-нибудь живёт
седой кудесник, филин древний,
и триста лет признанья ждёт.
Его высмеивают хором
и обзывают прожектёром,
и даже внук-животновод
его своим дипломом бьёт.
Вот тут бы кстати подвернуться,
горластых спорщиков разнять,
ученье вечное познать —
и не бродягою вернуться,
обросшим, жалким и в пыли,
но благодетелем земли!

XII

Короче, друг мой был поэтом.
Он сам себя не понимал,
он поэтическим заветам
народной мудрости внимал,
проклятья веку слал больному
и наконец удрал из дому.
Его искали целый год;
потом заочно, без хлопот
прописки по суду лишили.
И вот минувшею зимой
он письмецо прислал домой:
«Мы бездуховно, глупо жили!
Прощай, жена, и Бог с тобой.
Владимир Ленский, звеньевой».

XIII

Пока не встретились герои
и не назначена дуэль,
читатель, я тебе открою
экономическую цель,
чтоб ты не думал, осторожный,
что это розыгрыш безбожный,
и не был очень удивлен
сим совпадением имён.
Бывало, книгу я открою,
и сразу бьёт озноб меня:
как незнакомо имена
звучат у каждого героя!
Чтоб их запомнить все, как есть,
полпуда соли нужно съесть.

XIV

. . . . . . . . . . . . . . .

XV

Пять лет назад, студент случайный,
я экономику учил,
круговращенья денег тайной
себя от глупости лечил.
Наука денежная, братцы,
мне не дала ещё богатства,
с деньгами я ни сват ни кум, —
но кое-что вложила в ум.
Литература!.. Говорится,
что мы ценить её должны.
Для отыскания цены
необходима единица,
тогда уж никакой роман
не сможет ввергнуть нас в обман.

XVI

Я имена любых героев
сочту подобными рублю;
любую книгу приоткрою —
и цены вмиг определю.
Когда в стране взрастить хотим мы
соцреализм, необходимо
без волокиты, без препон
ускорить оборот... имён.
На основании законном —
Онегин, Ленский и т. д.
Я руководствуюсь везде
экономическим законом,
и пусть возникнут в книжке сей
Гаргантюа и Одиссей!..

XVII

Нет, это будет слишком явным
ниспровержением основ.
Но к появлению Татьяны
читатель должен быть готов.
. . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . 

Я описал бы здесь охотно
Печальных глаз густую синь,
Но в наше время уж не модно
Писать про внешность героинь.
. . . . . . . . . . . . . . 

Когда в отечественных джинсах
пришла на деревенский бал.
. . . . . . . . . . . . . 

Коротким мигом передышки
сейчас воспользуемся мы.
. . . . . . . . . . . . . 

Деревни милые приметы
мне дороги с тех давних пор,
как надо мною в знак привета
ладонь картинный дуб простёр,
как, вольной русской славы стражи,
ожили древние пейзажи,
и я, мальчишка городской,
проникся гордой их тоской.
. . . . . . . . . . . . . . 
. . . . . . . . . . . . . . 


Глава VII

I

Не только юность, мой читатель,
страстей сомнительных полна.
Онегин, прежний мой приятель,
хлебнул их радостей до дна.
Он, по отцовскому примеру,
избрал партийную карьеру:
где власть, почёт и слава, там
всегда работа есть локтям.
О, там искусно ткут интриги!
И бесконечные бои
ведут властители мои
вкруг государственной ковриги.
(На это мы, герою вслед,
положим два десятка лет.)

II

На снимках чинно, благолепно
они стоят или сидят,
глядятся так великолепно,
что друг на друга не глядят!..
И без того они едины.
Как благородны их седины,
как многоумны их  черты,
как величавы животы!..
Не знали мы, сколь мир наш зыбок,
с доверием смотрели, как
на символ наших новых благ,
на их отсутствие улыбок,
И с детства привыкалось нам
к их неизменным именам.

III

Нет, на трибуне Мавзолея
Онегин-правнук не блистал
и для газетного елея
привычным именем не стал.
Напоминать едва ли надо:
одним — бои, другим — парады,
ему — труды, тому — почёт...
Короче, что кого влечёт.
В ЦК приметив пост особый
и заручившись общим «за»,
он не мозолил нам глаза
своей невидною особой.
Но — как он жил!.. (Не то что мы:
кто от сумы, кто от тюрьмы...)

IV

Его рука держала нити,
опутавшие всю страну.
Он был причиной всех событий,
включая «Дружбу» и войну.
Что значит Брежнев, что Андропов!
Они царили, власть прохлопав.
Мы — не они, мы не умрём,
царя другого изберём...
Но вдруг ударило по почкам:
наивный благостный Генсек
решил, как честный человек,
всему и всем поставить точку,
такого вмиг наворотил,
что всю Отчизну совратил.

V

Его наивные идеи
въедались людям в дух и плоть.
Но, диалектикой владея,
возможно всё перемолоть.
Онегин первым спохватился.
Он громогласно восхитился
и как бы в честь реформ созвал
своих друзей на скромный бал.
Одни проверенные люди
съезжались в тихий особняк.
Не мог потом понять никак
вождь перестроечных прелюдий,
доныне правды не узнав:
неужто в чём-то был не прав?

VI

Пока внизу болтали дамы
и рок-н-роллили юнцы,
на первый акт народной драмы
сошлись супруги и отцы.
Забыв о чине прежних правил,
хозяин рюмки сам расставил
и сам откупорил коньяк,
и вместо тоста начал так:
«Во избежание огласки
я даже люстру не зажёг.
Чтоб и лакей шепнуть не мог,
пьём без конфетки, без колбаски.
Ха!.. Даже ни к чему лимон,
недурственный наполеон!..»

VII

«...Какой гордец, какой невежда,
он как свалившийся с луны!..
На нас последняя надежда
как на спасителей страны.
Его идея как бы НЭПа
реалистична, но нелепа.

. . . . . . . . . . . . . . . . 

Не знаю, сразу ли удастся
поэмы прерванную нить
. . . . . . . . . . .
. . . . . . . . .  соединить.

. . . . . . . . . . . . . . . . . 
Таким подробностям в поэме
не обязательно и быть;
мы можем лишь скользнуть по теме
и тотчас же её забыть.
. . . . . . . . . . . . . . .
Сент. 1962 – 1999
 





У НИХ ОРЕХ ЕРОХИНУ

Неоконченная поэма


Глава первая

I

Глухую глыбу полумглы
заполнил, вырвавшись из рук,
на жёлтом острие иглы
пращой вращающийся звук.

Лишь контур лунного окна
для взгляда был ещё пределом,
но и далёкая луна,
сжимаясь в искру, улетела.
Теперь ничто бы не смогло
помочь нам избежать смятенья:
ни эти медленные стены,
ни измождённое стекло.
Остались мы наедине
с узором рамы на стене
и — как в паденье рвутся стропы! —
с бездонным чувством катастрофы.
Как нас коварно подловили!
Нас выставили на позор
под ливнем, или под лавиной
с упущенных на карте гор.

...Нет! — мы проникли в Ночь Творенья,
в тот первый луч, в тот первый миг.

...Нет! — в нашей комнате возник
костяк иного измеренья,
четвёртый перпендикуляр
связал в единые слои
на все мгновения свои
распавшийся планетный шар;
и вспыхивали письмена
над нами росчерком сквозным,
и прорастали семена
рождённой ритмами весны,
и в многокрасочный мираж,
раскручиваемый спиралью,
вонзался похоронный марш,
чтоб обратиться пасторалью.

И вдруг — чтоб нас ввести в отчаяние,
чтоб шевельнулся каждый волос! —
средь наступившего молчания
повис над нами женский голос.
«Ночь... — он сказал. — Всё спит...» Кому?!
Взмахни же палочкой, маэстро! —
и снова разбудила тьму
гортань огромного оркестра.

...Переставал вращаться круг,
мы торопливо диск меняли,
и снова к нам врывался звук...
Громаду эту звали — Малер.
Как в фантастическом романе,
был композитор превращён
в однорублёвые приманки —
и из забвенья возвращён;
затиснутый в конверт неброский,
потом — бегущий под кристалл,
лишённый рук, лица, он стал
на диске зубчатой бороздкой.
Всего лишь! Но его душа,
у нас воскресшая на час,
как грозовой прибой, свежа,
гремя, окатывала нас.
Мы проходили испытанье,
мы с дрожью приобщались к тайне
бессмертья... Нас распознавал
его симфонии финал.

Когда же смолкло — мы молчали
Так долго... Что произошло?
Не ожидали мы вначале,
как с ним знакомство тяжело.
Всё, чем мы прежде занимали,
вот так сходясь, за ночью ночь,
чем восторгались прежде, — прочь!
Теперь наш демон звался — Малер.

II

Включили свет. Нас окружило
жильё учёного юнца.
И мы переместились живо
к столу с бутылочкой винца.
На медицинском молоточке
над отражением её
увидел я лицо своё
большой очкастой светлой точкой.
Здесь был особенный уют,
которым можно похвалиться,
когда искусство тоже чтут
наукой занятые лица.

Я в этой комнате читал
дорогой сложенные строки,
в которых лихо сочетал
отроги, вздроги и остроги, —
она по-мудрому не строго
выслушивала этот бред
со скидкой на незрелость лет.

III

А Владислав был психиатром —
студентом в выпускной поре,
но разбирался и в театре,
и в поэтической игре;
одним разносторонним другом
он приобщён давно был к кругу,
где им, как издавна велось,
играли Берг и Берлиоз,
где с пониманием глядели
на боль в альбомах Мазареля,
а Шишкин ниспровергнут был,
как консерватор и дебил.

Я там же поднят был на щит;
и идеолог этой шайки,
непререкаем и речист,
весьма ценил мои стишата.
Какие были там умы!
Они без скромности излишней
твердили так во всеуслышание:
«Да, интеллектуалы — мы!»
И я включился в их игру,
поддавшись сладкому гипнозу
особенной среды вокруг
провинциального Спинозы,
но ненадолго. В месяц-два
я разобрал его богатства;
потом в Аркадиево братство
ходил уже едва-едва.

Мне Владик был гораздо ближе,
безбрежным чудом бытия
взволнован так же, как и я.
Сквозь годы с нежностью я вижу
тот стол с бутылочкой винца,
и выражение лица,
когда, чтоб боги не дремали,
грозой раскатывался Малер.

IV

Судьба к нам ласкова была.
Со стуком: двери отворите! —
она тогда ж нас увела
к гораздо большему открытью.
Нарушив нормы политеса,
в час очень поздний («Что случилось?!»)
её посланницей явилась
из той же шайки поэтесса.
Она вскричала нам с порога:
«Пальто, бутылку — и пойдём!
Куда? — узнаете потом,
я расскажу про всё дорогой».

Какая это ночь была!
От сочных звёзд белым-бела,
она пылала и плыла
вдогонку канувшей заре;
она, планируя полого,
показывала нам дорогу,
пока мы долго, долго, долго
с холма спускались к Ангаре.
И, в этот час безлюдный, мост
огнём осыпавшихся звёзд
в воде далёкой отражался.
Гудел его бетон литой,
как будто только над водой
на долгом эхе он держался.

Спеша, под дробот каблучков
(словам просторно, мыслям тесно)
горячим водопадом слов
нас поливала поэтесса.
Так выходило, что она
сегодня сделала открытье,
и в это редкое событье
нас посвятить теперь должна.
За что же — нас? Подозреваю
во всем везение своё:
кипела радость, разрывая
на части существо её,
в прозрачном тельце поэтессы
метелицей кружились бесы:
кому поведать про успех?
А Владик жил к ней ближе всех.

V

И вот сейчас, готовя почву,
чтоб мы всё правильно увидели,
она рассказами нас потчевала
о человеке удивительном.
В её возвышенном сознанье,
заполнив каждый уголок,
томилось робкое созданье,
мужского пола ангелок.

«Давайте осторожны будем!
На ты с Бетховеном и Бахом,
увы, относится со страхом
он к разным незнакомым людям;
как в латы древнего испанца,
как черепаха в жёсткий панцирь,
как, повторяю, черепаха,
от вас он спрячется от страха,
он затрясётся каждой клеткой,
тогда ни блёстки интеллекта
из этой славной головы
не позаимствуете вы.
Боюсь себя перехвалить
и быть оракулом не смею,
но я не я, коль не сумею
для вас его расшевелить!» —

так говорила поэтесса.
И нам, конечно, было лестно,
что выбор именно на нас
пал в этот полуночный час.
Увы! В восторженной душе
путеводительницы нашей,
я чувствовал тогда уже,
был ангел очень приукрашен.
Да что там! Приукрашен? Нет!
Глядеть ей следовало строже!
Когда бы он, на смех прохожим,
похожим был на свой портрет,
таким... Да что! Судите сами:
мы разве стали бы друзьями?

VI

Ах, женщины! На вас в обиде
мужчины. Ах, не верьте снам!
За то, какими вы нас видите,
потом расхлебываться — нам.


Глава вторая

На этой улице трава
озеленить булыжник хочет;
по этой улице трамвай
очаровательно грохочет;
сверкают рельсы в фонаре,
сворачивая к Ангаре.
(Ой, вру! Прошло уж столько лет,
что я напутал. В самом деле,
травы ещё в помине нет
в Иркутске в первых днях апреля.)
Как рот, где через зуб — коронка, —
разноэтажные дома;
на каменные смотрят кротко
из старых досок терема.
Здесь кустари благоустройства,
взяв с потолка стандарты роста,
столетним тополям огромным
поотпилили напрочь кроны;
стоят вдоль окон дерева,
как в землю вбитые дрова.
А ночь настолько здесь темна,
что в ней достойны удивленья,
как чужеродное явленье,
два освещённые окна.

Жильца с полночным огоньком,
как мы узнали много позже,
всяк, кто с ним был чуть-чуть знаком,
своё спокойствие тревожа,
считал опасным чудаком.
Его таинственные бденья;
любовь к иронии в речах;
неосторожные сужденья
о политических вещах;
ещё — сухим вином леченье
от голода и от хандры;
ещё — поэтом увлеченье,
подвергшимся разоблаченью
незадолго до той поры, —
всё приводило в раздраженье
туземцев, углядевших в нём,
должно быть, средство разрушенья,
тайком проникшее в их дом.

Хотя давно среди ворон
распространён приёмчик модный:
закраска черноты природной
белилами со всех сторон, —
но тем сильней под подозреньем
вороны с белым опереньем.
Им за природный этот цвет
от крашеных пощады нет.

...Пришли. Из маленькой прихожей —
две двери. Тумбочка в углу.
Какой-то парень краснорожий
спал беспробудно на полу.
Переступив его с опаской,
мы постучали. «Кто?» — «Открой!
Не ждал гостей, Валера? Здравствуй!» —
и нам явился наш герой.

Портрет — весьма больной вопрос
для романиста и поэта,
коль весь материал портрета —
очки, залысины и нос.
Но как, читатели и судьи,
по внешнему судить о сути?
На вид невзрачен был и хил
сосуд его духовных сил.

«Не спал?» — «Какое!.. Слава Богу,
что вы пришли. Я чуть живой.
Здесь час назад затеял бой
сосед с сынком. И на подмогу,
боялся, позовут меня,
а драки мне страшней огня!
Под ругань, вопли и икоту
об эту дверь кого-то кто-то
долбил пудовой головой.
Вот почему я сам не свой».

Живописания жилища,
лачуге горестной подстать,
и вдохновенного, и нищего,
я предпочёл бы избежать.
Пусть лишь намёком будет дан
на подоконнике — Монблан
из нотных рукописей; стол
с опустошёнными жестянками;
и сигаретными останками
усыпанный повсюду пол.
Ого! Приёмник «Фестивальный»,
чужой средь нищеты повальной...
И европейские газеты.
И письма чуть не всей планеты.
И койка с брошенным пальто
поверх гнилого одеяльца...
Не усомнился бы никто,
что это — конура страдальца.

Никто?.. Нет, ляпнул я не то.
Жрецы «Здоровья» и морали,
в которых чувства смещены,
которые всегда в печали,
что поучать других должны,
конечно, были б смущены
роскошной выставкой бутылок
в четыре ряда у стены.
Окурки в банках из-под килек
попутно были б учтены.
Жрецы морали и «Здоровья»
зажмурили б свои коровьи,
а после — к торжеству морали —
какой бы пасквиль намарали!
И в самом деле (вот народ!)
Валеру взяли в оборот,
директору своим доносом
растолковали, как он слеп,
что терпит у себя под носом
вышеописанный вертеп.
Но это — после. Втихомолку
судьба готовит поворот,
и до намыливанья холки
ещё недели три пройдёт.
Пока хочу о них забыть я:
к чему опережать событья?

Итак, Валера встретил нас.
Интеллигентно поклонясь
и миновав провал в полу,
наш Владик поспешил к столу,
ладонью мусор ловко сдвинул
и из пальто бутылку вынул.

А Люся впадину провала
непринуждённо прозевала,
из грёз безгрешно-голубых
к Валере на руки — бултых!

И мы вино почали снова,
потом пошла, пошла беседа...
(Насторожившая соседа,
не понимавшего ни слова.
За дверью, намертво забитой,
он маялся, сынком избитый,
и в наш невнятный умный трёп
всю ночь вникал, морщиня лоб.
Привычно полный недоверья,
Трофимыч вслушивался в тьму,
и — заговорщики ему
мерещились за страшной дверью.)

Боясь наивность обнаружить,
я больше, помнится, молчал,
но восхищённо примечал
все завитки словесных кружев,
газету ручкою чернил,
покуда спорили ребята,
и — неопрятного пирата,
сам не желая, начертил...
Любая реплика моя
была скромна и осторожна.
Но все решали, будто я
вступаю в спор, как судия,
и с возмущением: «Как можно?!» —
сомкнув на миг свои полки,
судью вздымали на штыки.

. . . . . . . . . . . . . . . .
Здесь появляется Трофимыч:
не обойтись нам без того,
как удивляется Трофимыч
речам соседа своего.


. . . . . . . . . . . . . . . . 
Входили в профессиональный
Союз работников искусств.

. . . . . . . . . . . . . . . . 
Хоть посоветуй, ты учёный,
      // или: // Хоть посоветуй по-соседски,
куда писать-то на тебя!

. . . . . . . . . . . . . . . . 
Жалею жителей дневных:
. . . . . . .
И потому едва ли в них

. . . . . . . . . . . . . . . .
Вино и трёп сопоставимы.
То в круг сойдясь, а то вдвоём
дешевый пошлый уксус пьём,
бубним о чём-то не своём,
прекрасных тем не признаём,
и время тускло катит мимо.
А хочется неодолимо
вино и мысли смаковать...
Но вновь сойдёмся — и опять
двух этих жажд не утолим мы.
Случайность ли? Скорей закон,
поскольку повсеместен он.
Закон, достойный изученья...
Но здесь нашёл я исключенье.
Леченье музыкой речей,
рентгеном мысли облученье —
вот высшее предназначенье
жизнь украшающих ночей.
Поведал Пушкин, сколь прекрасной
бывает ночь отрады страстной,
а грезил о других ночах —
где шёпот рифмы при свечах.

28.06.1971 – 28.07.1991

. . . . . . . . . . . . . . . .
Простите мемуарный зуд —
экзему памяти недужной.
В поэме, никому не нужной,
видны промашки там и тут.
Ну, вот пример. Я точно помню:
в час «слишком рано — слишком поздно»
(для жаворонка — чтоб вставать,
а для совы — ложиться спать)
мы по Иркутску по ночному
вначале Люсю довели,
потом и Владика до дому...
И вот забрезжило вдали.
За Ангарой холмы взошли
и на светящиеся воды
тьмой отражения легли.
«Какие дивные погоды!» —
цитата. Помните ли, чья?
Фонарь — померкшая свеча —
Валере помогал блокноты
просматривать. Безлюдный парк,
стряхнувший с плеч полночный мрак,
спокойный, словно критик строгий,
безмолвно слушал чьи-то строки,
и только дворник — шарк да шарк.
На чудаков он взгляд поднимет —
и опускает на метлу.
Он занят мыслями иными,
не втиснуть рифмы между ними,
а жить поэмами одними
и чтить за строки чьё-то имя —
какая чушь, какая глу...
Он этой мысли не додумал:
усилий умственных и так
побольше, чем у толстосума,
а результатов — на пятак...
В совок доскрёб с асфальта крошки,
свернул на правую дорожку,
метлу подняв наперевес,
и за кустарником исчез.
...Итак, Валера мне читал,
прекрасно помню, что Хайяма.
21-22.04.2003


 





ИЛИАДА



Песнь первая

Тогда сидели дома редко...
Нагрянула однажды рать
решивших поразмяться греков
таких же греков воевать.
Могли б и вовсе без причины,
а тут и Зевс убился б, чай:
из-за заморского мужчины
жены лишился Менелай —
красивейшей среди гречанок!..
Её поклонники — войной.
Тут — Агамемнон, их начальник,
Ахилл — великий их герой.
Один — карманы набивая,
другой — где б подвигом блеснуть, —
трудились, чтобы Менелаю
под мышкой у жены заснуть.
Десятый год как сплыли греки
от хижин и дворцов своих,
десятый год — забыли греки,
где жёны собственные их.
Ну, победят. Ну, к Менелаю
вернётся беглая жена.
Через десяток лет?.. Не знаю,
на что ему теперь нужна,
со всем парисовым потомством?
Вот пять сынков, мол, дочка — вот...
Посмотрит. Плюнет. А потом что?
Подаст, понятно, на развод.

Уж мы, потомки, поумнее.
Чем эдак десять лет терять,
жена сбежала — плыть за нею,
потом под окнами орать,
пока вмешается прохожий,
да и окрестная шпана
без долгих слов начистит рожу,
чтоб отвалил от их окна, —
мы наши нервы ценим выше.
Звонок не звякнул в тишине,
Парис едва из лифта вышел,
а мы уже — развод жене.

Однако возвратимся к Трое.
В ахейском лагере скандал:
там Агамемнон у героя
Ахилла девочку отнял.
Считай, десятый год уж нынче
цари покинули цариц.
Так вот из воинской добычи
цари нахапали девиц.
И чтоб сюжету раскрутиться
и стать началом многих зол,
пришёл папаша той девицы,
что Агамемнон предпочёл.
Он предлагал великий выкуп.
Но Агамемнон, злой наглец,
ему ответил: «На-ка выкусь!» —
и прочь в слезах ушёл отец.
Вот тут-то всё и началось-то.
С любой обидой, с пустяком
шли греки запросто и просто
к богам, как мы идём в местком.
Старик накапал Аполлону,
принёс поллитра слёз в горсти,
и тот задумал, обозлённый,
ахейцев мором извести.

Вот так-то. Зверствуй и насилуй,
грабь, убивай и унижай,
жги женщин и детей не милуй,
Но старость... старость — уважай.
Грех, о котором помнить надо,
что он позорней всех грехов.
Воздастся в жизни — хуже ада —
за униженье стариков.
Ах, наши бабки, наши деды...
Без вас уютней наш уют,
и не поймём:  откуда беды?
За что вдруг выговор дают?
Какие боги вытрезвитель
наслали и в правах прокол?
Над головой живущий житель
за что долбёжкой стен извёл?
За что окрысился начальник?
За что сынок из дома сбёг?
Но с пояснением печальным
к нам не сойдёт античный бог.

Тогда была эпоха детства,
простых детсадовских веков,
и грекам никуда не деться
от воспитателей-богов.
Уму их разуму учили,
так вкручивали им мозги!
Как тюфяки зады пылили
от аполлоновой розги.
Но мор повальный — это слишком!..
Жгут мёртвых... Кашляя в дыму,
ахейцы б собственным умишком
едва ль допёрли, что к чему.
Но Калхас, мудрый прорицатель,
верховный их птицегадатель,
на общей сходке рассказал,
что — Аполлон их наказал.
Повисло тяжкое молчанье.
На Агамемнона глядят.
Но похотливый их начальник
и малым жертвовать не рад.
«Чтоб я остался без добычи,
ваш командир, ахейцы?.. Что ж! —
и он жезлом в Ахилла тычет. —
Тогда свою мне отдаёшь!»
Какой скандал!  Уж так шумели
и Агамемнон, и Ахилл.
Ахейцы просто онемели,
заслыша бранный царский пыл.
Куда там боцманских изысков
многоэтажный монолог!..
Как был Ахилл в бою неистов,
так он и в брани превозмог.
Увы, слова слабее власти.
Красотки всё равно лишён,
герой Ахилл при всех поклялся,
что воевать зарёкся он:
«Ахилла лишним здесь сочли вы,
так я на пляже полежу,
как хиляков и в хвост и в гриву
троянцы лупят, погляжу...»

Заплакал, бередя обиду,
и побежал вдоль моря прочь:
«Ах, мама, мама!» — звать Фетиду,
Нерея благостную дочь.
Он не уверен был, как видно,
что без него дружкам хана,
а ведь до чёртиков обидно,
когда проклятьям грош цена.
Чтоб верно зубы обломала
ахейцев доблестная рать,
в сердцах решил он, хитрый малый,
на чувствах маминых сыграть:
«Конфуз, мол, чтоб не получился,
ах, мама, Зевса умоли,
чтоб на ахейцев ополчился,
чтоб на поклон ко мне пришли!»

Уразумев свою задачу,
с героем распрощалась мать
и поплыла, готовясь к плачу,
колени Зевса обнимать.
Двенадцать дней она в приёмной
в себе копила слёзный шквал,
пока правитель неуёмный
у эфиопов пировал.
Меж тем история крутилась.
Оставив царственный полон,
Хрисида к папе возвратилась,
простил ахейцев Аполлон...
А вот и Зевс, усталый видом:
ещё мозги в хмельном дыму! —
прошёл к себе он, и Фетида
прорвалась первая к нему.
И что?  Представьте, уломала!
До подлых шуток сам охоч,
хоть и с предчувствием скандала,
Зевс согласился им помочь.

Конечно, Гера подглядела,
и ну чехвостить муженька!
Взирали гости оробело
на бурю из-за пустяка.
В словах помойных и навозных —
потоп! — захлёбывался дом.
Совсем хозяева — «тиффози».
Но гости, гости-то при чём!..

Ах, не при чем?!  На самом деле
с азартом все они глядели
сквозь облачную пелену,
как на футбол, на ту войну.
Известно, зрителям полезно
повыть, поохать, поорать.
Но эти боги так и лезли
своим любимцам подыграть.
Сойдутся в битве два героя,
а зрители уж тут как тут,
кого своим щитом прикроют,
кого под локоть подтолкнут.
Болельщики не знали меры.
И, нарываясь на скандал,
болела за ахейцев Гера,
а Зевс троянцам помогал.

И вот пришедшие на ужин
по стенам жались стар и мал:
Зевс огрызался просто ужас,
хоть ладно молний не метал.
Так как же быть со званым пиром?
У Геры стол всегда не плох...
Сынок Гефест, вмешавшись, миром
закончил весь переполох.
Он так сказал: «Припомни, мама,
я раз хотел тебе помочь,
а папа, гневаясь упрямо,
хвать за колено, бросил прочь,
так я с Олимпа скувырнулся
и сутки падал, чуть живой.
С тех пор, как на земле очнулся,
хромаю сломанной ногой.
Теперь, мамаша, в рукопашной
я растрясать не стану жир!..»
Притихшей Гере стало страшно.
Скандал иссяк. И грянул пир!

Глушили нектар, пели гимны.
К утру унялся пьяный гам.
Хмельные боги и богини
пошли, шатаясь, по домам.



Песнь вторая

Храпят герои, боги,
кто пьян, кто просто сыт...
В заоблачном чертоге
один Зевес не спит.
Какой запутать шуткой
ахейские дела,
чтоб даже Геру чуткость
однажды подвела?
Вдруг резко сел во тьме он,
идеей восхищён.

...И видит Агамемнон
поддельный вещий сон.
Мол, Гера уломала
таких, кто бестолков,
у Трои, мол, не стало
заступников-богов,
и Зевс уж напророчил,
что Троя, мол, горит,
что к следующей ночи
иметь ей жалкий вид.

Такого Агамемнон
не видел девять лет,
под Троей твердокремной
отвык он от побед.
Тотчас сорвался с ложа,
запрыгал, будто вошь.
Цари другие тоже
повскакивали с лож.
Поведал сон им вещий.
Те согласились: «Да!..
Для Трои день зловещий,
а как была тверда!»

Но сдуру захотелось
ахейцев испытать
на верность и на смелость,
на боевую стать.
Когда сбежалось войско,
услышал весь народ
не проповедь геройства —
совсем наоборот.
Сказал им предводитель:
«Так хочется домой!
Несчастный мой родитель...
Сынок несчастный мой...
А как жена?  Бедняга,
исплакалась она.
В подвалах киснет брага
домашнего вина.
Довольно здесь болтаться,
терпеть военный срам.
Так отвечайте, братцы:
что, если по домам?..»

Ахейцы — ну, герои!
Рыданья, шум и гам.
Не вспомнили о Трое,
рванули к кораблям.
Что скажешь, Агамемнон,
дурная голова?
Сработали отменно
лукавые слова.
Ищи скорее выход,
верховный баламут,
сумей останови их,
ведь верно уплывут!
Смотри, уж раздевают
шатры своих царей!
Смотри, уж вырывают
подпоры кораблей!..

Не выдержала Гера.
Отчаянья полна,
принять немедля меры
Афину шлёт она.
По счастью, той попался
премудрый Одиссей:
в толпе он колебался,
бежать ли вместе с ней,
стоял в стыду великом,
зелёный от тоски...
Ему Афина мигом
прочистила мозги.
Наперекор бегущим
рванулся, одинок,
и голосом могучим
все крики превозмог.
Кругами расходилось
смущенье по рядам...
Ахейцам расхотелось
бежать к своим судам.

Всё кончилось счастливо.
Сбежать не удалось.
Вновь после перерыва
собранье началось.
Но тут опять помеха:
властителю дерзит
затеявший потеху
паскуднейший Терсит.
Хромой, горбатый, лысый,
турнепсом голова,
зато хитры по-лисьи
терситовы слова:

«Уж будто преступленье,
что уплывём отсель.
Зато не будем пленниц
тащить в твою постель.
До нас допёрло нынче,
что как-то не с руки
свою валить добычу
в чужие сундуки.
Нахапал, и довольно.
Хоть мы и дураки,
тебе не подневольны
ахейские полки.
А что?  Слабо ли, братцы?
Мы можем в пять минут
собраться и убраться,
его оставив тут!..»

Да, Агамемнон, тяжко...
Вмешался Одиссей,
жезлом огрел с оттяжкой
Терсита меж плечей.
Пришлось тому заохать
так жалобно-смешно,
что под солдатский хохот
всё было решено:
ахейские герои,
как боги им велят,
блистательную Трою
сегодня же спалят.
Сейчас обед и отдых.
А как спадёт жара,
трубить сигналы в ротах
и строиться пора.

Неглупый Агамемнон,
чтоб обеспечить тыл,
тельцом таким отменным
Зевеса угостил!
В костре дымились ноги,
как жертвенная часть;
но мяса было много —
обжорня началась.
Поджаривали печень
и грели шашлыки...
Но глядь, уж близок вечер,
пора скликать полки.
Сочли за добрый признак:
шашлык удался — во! —
и Зевс подачку принял...

Ну, принял. Что с того?

Вот царь идёт, икает,
глядит из-под руки.
Доспехами сверкают
ахейские полки.
Читатели, терпенье!
Сейчас мы без затей
начнём перечисленье
ахейских кораблей.

Вот беотийцев полк:  из Гармы, Этеона,
Авлиды, Гипофив, Эритры, Анфедона,
Мидеи, Феспии, Платеи, Элеона,
Гил, Ниссы, Глиссы, Коп, Онхеста, Медеона...
Вожди Аркесилай, Леит и Пенелей
под Трою привели полсотни кораблей.

Столицы Аспедон и городка Орхомен
сюда приплывший полк уже не так огромен.
Иялмен, Аскалаф — их полководцы, братья,
явившие пример безгрешного зачатья:
их маму посетил однажды бог Арей...
А мы плюсуем три десятка кораблей.

Теперь — фокéяне:  из Криссы, Кипарисса,
Лилеи, Давлиса, и с берегов Келисса,
их привели Схедий и друг его Эпистроф
на сорока судах — красивых, чёрных, быстрых.

А вот и локры — с мест подалее Эвбеи,
из Вессы, Киноса, Каллиара, с Авгеи.
Вождём у них Аякс — тот, чей отец Оилей,
другой, не тот Аякс, который славен силой,
а тот, в метании копья познавший толк.
На сорока судах приплыл и этот полк.

А вот из Дицма, Користы, Халкиды
абантов грозный полк, ужаснейшего вида:
отвергши пышный блеск своей мужской красы,
они и бороды сбривают, и усы,
чтоб голое лицо врагам внушало страх.
Их Элефенор вёл на сорока судах.

Теперь афинский полк и вождь их Менесфей,
он из Афин привёл полсотни кораблей.

Вот саламинский полк, двенадцать кораблей,
над ними — тот Аякс, что чуть не всех сильней.

Вот те, чья родина — Тиринф, Эйон, Азина,
Масета, Эпидавр, Трезена и Эгина, —
с восьмидесят судов великий полк предстал,
ведут их Диомед, Сфенел и Эвриал.

Из Орния, Микен, Коринфа, Сикиона,
из жителей вокруг Гелики, Эгиона, —
полк Агамемнона. Другим царям назло
он сто судов привёл. Рекордное число.

Из Лакедемона, Амиклы и Бристии,
из Спарты, Гелоса, из Фары и Авгии
судов десятков шесть собрал спартанский край,
отвоевать жену пригнал их Менелай.

Вот Кипариссия, Арена, Гелос, Фриос,
и Амфигения, и Птелеос, и Пилос,
их Нестор собирал, старейший из царей,
в отряд из девяти десятков кораблей.

Вот сухопутные аркадийцы, стратийцы,
которым нé на чем на общий сбор явиться;
их Агамемнон-царь снабдил без долгих слов,
он Агапенору дал шестьдесят судов.

Затем — эпеяне:  на сорока судах
здесь Фалпий, Поликсен, Диор и Амфимах.

С Эхинских островов, с Дулихийских полей
за Мегесом пришли все сорок кораблей.

Кефалленский отряд:  представил Одиссей
с Итаки и вокруг двенадцать кораблей.

Вот этолийцев рать, над коими Фоас,
на сорока судах с Халкиды принеслась.

А вот из городов, которых сто на Крите
(Кнос, Ликаст, и Милет, и Фест, и Ликт, и Ритий...),
пригнали Мерион и с ним Идоменей
ораву из восьми десятков кораблей.

Могучий Тлиполем, Геракла сын, прийти
с родосцами сумел всего на девяти.

Красавец-трус Нирей с собой привел из Сима
всего три корабля. Уж лучше плыл бы мимо!..

Из Казоса Фидипп и Антиф (оба брата —
Фессаловы сынки, Геракловы внучата)
по Калиднийскому созвездью островов
собрали славный флот из тридцати судов.

Представил Ахиллес Элладу, Фтию, Алос,
Трахину... Пятьдесят с ним кораблей примчалось,
но в этот горький час он не ведёт их в бой
(точнее бы сказать, мы знаем:  на убой),
лежит себе в шатре, от скуки помирает,
а эллины — кто спит, кто в чехарду играет.

Подаркес предводил из тучной Итонеи,
а также с Филака, Антрона и Птелея
те, что Протесилай сумел собрать, войска,
его погибший брат... Судов — до сорока.

Из Беба, Фер, Глафир привел своих Эвмел,
одиннадцать судов он под рукой имел.

А вот фавмакийцы, кой-кто из Олизона,
и мелибейские, и жители Мефона
(над ними временно командующим Медон),
лишь на семи судах. Отряд довольно беден.
Их настоящий вождь, любимый Филоктет,
на Лемне-острове слёг с язвой в лазарет.

А эти с островов:  кто — с Трикки, кто — с Ифомы, —
двух лекарей-царей приказами ведомы:
целитель Подалир и костоправ Махаон.
На тридцати судах. Дружина неплохая.

Кто из Ормении прекрасной призван был,
на сорока судах привёл их Эврипил.

Ещё на сорока — пришедшие с Элона,
из Олооссона, да с Орфы, да с Гиртоны.
Дружина хоть куда, командовали ей
внук Зевса Полипет и некий Леонтей.

Из той земли, где Стикс, коль верить древней прессе,
безжизненным ручьём впадает в Титаресий,
перребов, энниан привел с собой Гуней,
прибавив двадцать два в собранье кораблей.

Проофий представлял Пеней и Пелион,
на сорока судах привёл магнетов он.

...Сильнó!  Стихам на смену —
десятки да нули...
Пусть лучше Агамемнон
считает корабли.

Как выделить бы личность
кого-то из вождей?..
Эвмел имел отличных,
свирепых лошадей.
У Ахиллеса — сила,
и лошади — позлей.
В отсутствие Ахилла
Аякс был всех сильней.

Однако же довольно
вождей перебирать.
Как весело и вольно
пошла за ратью рать!
Как лучники шагали
с плащами на плечах!
Как лучики сверкали
на шлемах и мечах!
Народов изобилье,
всё шли они и шли,
поля пылали пылью,
гудела глубь земли.

Той самою порою
во избежанье зла
от Зевса с вестью в Трою
Ирида снизошла.
Стал мигом облаченье
натягивать народ,
и вскоре ополченье
исторглось из ворот.
За Ватьевым курганом —
погудки и флажки,
по землям и по странам
построились полки.

Любимец Трои Гектор созвал своих троян.
Адраст из Адрастеи привел адрастеян.
Дарданцы — вкруг Энея, рождённого тишком
от шуток Афродиты с Анхизом-пастушком.
А вот ликиец Пандар и зельцев легион,
с ним лук, что дал герою Феб, он же Аполлон.
За храбрым Пилеменом — отряды пафлагонов,
За Антифом и Месфлом — немалый полк меонов.
Сестосцев-азиатов готовит Азий в бой.
Пеласгов из Лариссы ведёт Гоппофоой.
Вот Акамаст и Пирос ровняют фракиян,
Главк в паре с Сарпедоном — приксанфских ликиян.
Там — Форкис и Асканий, Аскании сыны;
Асканию прославить фригияне должны.
Эвфем ведет киконов, Эпистроф — гализонов,
Пирехм из Амидона — приаскийских пеонов,
Суровых мизов — Хромий, а каров — Амфимах,
сам в золоте, как баба, и с алчностью в очах.

Да, мощная армада...
Построились — пошли!
...Хоть хорошо, не надо
считать здесь корабли.


Песнь третья

Так журавлей свирепых стая,
от зимней стужи отступая,
клекочет, долетев до края
нездешней солнечной земли,
и, чуть завидев издали
пигмеев, захвативших гнёзда,
с гортанным криком, рвущим воздух,
летит на них, как с неба звёзды, —
курлыча раз, наверно, вó сто
ужаснее, троянцы шли.

Навстречу, медью пламенея,
ахейцы шли ещё страшнее,
поскольку — ай да молодцы! —
молчали, словно мертвецы.

Они сходились постепенно,
как тучи, поднималась пыль,
и две сближавшиеся тени
гасили высохший ковыль.

И вот когда почти сошлись
и замерли, ряды ровняя, —
как шавка злая и дурная,
из строя выскочил Парис;
кривлялся, копьями играя:
глядите, мол, на удальство! —
как вдруг глазами Менелая
Смерть посмотрела на него.

Остолбенев от удивленья,
став попросту толпой зевак,
внимали оба войска, как
стучат парисовы колени...
Опомнился, рванулся в тыл,
но тут огромный, страшный некто
(как оказалось, братец Гектор)
его за шиворот схватил:

«Жену похитить мы герои,
а муж навстречу, так в кусты?!
Добра, добра не в меру Троя,
что не побит камнями ты».

Парис ответил: «Братец!  Братцы!
Ну виноват ли, что ли, я,
что разучился разбираться,
где божья воля, где моя?
Конечно, боги нас пасут, но
способны так запутать жисть!
Когда богиня дар подсунет,
попробуй, как же, откажись.
Живу, как у Гефеста в пекле.
И, чтоб троянцев не гневить,
мне остаётся или в петлю,
иль Менелая придавить.
Смотри-ка, важничает ишь как!
Давай героя посмешу,
давай-ка я его, братишка,
на поединок приглашу.
Пусть это будет бой последний.
Кому победа суждена,
навек останется с Еленой,
тем и закончится война».

Парис!  Пример для поколений!
Как не воздать хвалу тебе:
хотя вовсю дрожат колени,
решился встать лицом к судьбе!

Ну, Гектор будто сел в репейник:
меж войск рванулся со всех ног,
маша руками, как затейник,
к себе внимание привлёк,
всеобщий миг молчанья выждав,
пересказал парисов вызов,
и по-спартански Менелай
ответил коротко: «Давай!»

Но вышло слишком лаконично,
для не-спартанцев непривычно,
он понял: на троянцев речь
должна хотя б минуту течь,
и непосильным красноречьем
мозги солдатские напряг:

«Когда друг друга изувечим,
то нужно, чтобы, значит, так,
мы против мира не перечим,
но клятва Гектора — пустяк.
Мужи на вид, умом как дети,
сынки Приама — трепачи.
Знакомы, знаем шутки эти...
Пусть сам Приам сползёт с печи!»

Шлют за Приамом колесницу.
Тельцов готовят. А пока,
уже готовые мириться,
разоблачаются войска,
осточертевшие доспехи
швыряют в пыльную траву,
зевают, шутят, ждут потехи,
жуют сушёную айву,
о доме грезят наяву,
готовят души к торжеству.

Богиня-вестница Ирида,
печальный вид приняв для вида,
летит к Елене: «Почему ж
ты над шитьём сейчас хлопочешь,
неужто посмотреть не хочешь,
как муж твой, дескать, и твой муж
вот-вот приступят к поединку!
Пока они ведут разминку,
а через несколько минут
тебя разыгрывать начнут».

Под монотонный жуткий шёпот
Елена сразу впала в транс,
поскольку это был не что-то,
а гипнотический сеанс.
Когда очнулась, то, пылая,
склонила честное чело:
внезапной страстью к Менелаю
её, беднягу, обожгло.
Ай, как сработано отменно!
Ай да Ирида, хороша!..

В поля, за городскую стену,
летит Еленина душа.
Он так из-за неё рискует!
Могуч ли меч?.. Хорош ли щит?..
И вот на стену городскую
Елена горестно бежит.

А там — приятели Приама —
скрипит орава старичья.
Быть героиней мелодрамы
легко ль, жена неясно чья?
А сам Приам подслеповатый,
приоткрывая свой щербатый,
чуть в бороде заметный рот,
с невесткой сразу шуры-муры.
Не замечая, сколь понура,
вопросы сдуру задаёт:
кто из ахейцев тот, мол, важный?
А этот, рослый и вальяжный?..
Она бросает влажный взгляд
и отвечает невпопад.

Но тут прислали за Приамом:
мол, поддержать сынков пора вам.
Сглотнув очередной вопрос,
старик со скрипом с башни сполз,
смог на повозку взгромоздиться,
и запылила колесница,
которой ветхий царь Приам,
хоть кое-как, но правил сам.

По коридору меж войсками
вкатил и видит хитрый взгляд:
сам Агамемнон ждёт, лаская
весёлых жертвенных ягнят.

«Старик, я честно предлагаю
нам согласиться вот на чём:
Парис порушит Менелая,
и мы немедля отплывём,
за вшей и прочие страданья
не попрекая вас никак...
Но если, против ожиданья,
Парис окажется слабак,
то речь не об одной Елене,
которой, право, нет цены, —
ещё и о достойной пене
договориться мы должны.
Ты обязуешься в котомки
сокровищ столько нам покласть,
чтоб сотни лет потом потомки
боялись жён красивых красть».

Хватил ахейский вождь, и с лишком...
Приам, похоже, недослышал,
не понял, видимо, Приам,
коль согласился: по рукам.

Винишком руки оплеснули
и клятвы вслух произнесли,
ягняткам головы свернули
и жертву Зевсу принесли.
Потом Приам на хворь сослался,
на поединок не остался,
опять на колесницу влез,
махнул вожжами и исчез.

Ликаон-брат Парису-брату
взаймы дал новенькие латы,
поскольку тот — метатель стрел —
доспехов медных не имел.
А Гектор-брат, держа за гребень
гремящий шлем, катал в нём жребий:
кому вперёд метнуть копьё?..
Парису!  Счастье, брат, твоё.

По одиссеевой разметке
два мужа встали. Уйму сил
вложив в удар довольно меткий,
Парис копьё зафитилил.
Увы!  Едва щита коснулось,
как береста копьё свернулось,
и Менелай в ответ своё
бросает тяжкое копьё.
Оно Парису щит пробило,
на пахе панцирь раздробило,
и хорошо отпрянул он,
ведь был бы верно оскоплён.
Обидно стало Менелаю
от неудачи. Медный меч
из ножен он взметнул, желая
Парису голову рассечь.
Сломался меч, о шлем ударясь.
Впал Менелай в такую ярость,
что, как овцу голодный волк,
за шлем Париса поволок.
И тот елозит ошалело,
придушен ремешком от шлема,
руками по земле гребёт,
коленями траву скребёт.

Парису не было б защиты,
спасенья не было б ему,
когда б богиня Афродита
не углядела, что к чему.
Как!  Угрожают наглумиться
над ею созданной семьёй?
Как!  Волокут её любимца?

«А ну, Парис, пора домой!
Кому Елену отдала я?..»

Остался шлем у Менелая.
Тот оглянулся. Вот сюрприз:
как испарился вдруг Парис!
В любимцах быть не только лестно,
порой, как видим, и полезно:
вступилась, как родная мать...

Трудней Елену уломать.
Вот Афродита к ней на башню:
«Ты здесь?  А муж-то в спальне ждёт».
Но нет покорности всегдашней:
«Который муж?  Красавчик тот?
Довольно в душу лить отраву,
из прихоти сводить с ума.
Когда он так тебе по нраву,
иди-ка с ним поспи сама!»

«Ах, вот ты как теперь запела?!» —
ей Афродита зашипела. —
Не отступлюсь и не прощу,
я на тебя всех псов спущу!
Ахейцы и трояне вместе,
смотри, терзать тебя начнут.
Ты через миг лишишься чести,
а жизни — через пять минут».

Да, оплошала Афродита,
коль позабыла про гипноз,
коль на красавицу сердита,
коль опустилась до угроз.
С Еленой не было бы сладу,
но в том и сила их и слабость,
что часто жёны счастью — честь
предпочитают предпочесть.

За Афродитой в скорби страшной
Елена молча поплелась,
как на цепи, спустилась с башни,
в опочивальню поднялась.
А в спальне перед ней богиня
залебезила, как рабыня:
и крошки сдула со стола,
и кресло ей подволокла.
Рядком подсел Парис, желаньем
вооружён как никогда.
Елена — лань перед закланьем,
но из последних сил горда.
Отворотясь, она бахвала
минут пятнадцать поливала,
в окно кивая: «Дуй!  Валяй!
Тебя заждался Менелай!
Так будет честно и без риска:
дух из тебя уж точно вон!..»

Всё до светильника Парису,
Елену улещает он:
«Подумаешь, за них Афина!
Ей побеждать не каждый раз.
Есть и у нас своя богиня,
и Зевс похоже что за нас.
Неужто при таком раскладе
мы оказались бы в накладе?
Над Менелаем я, божусь,
победой завтра наслажусь.
А нынче так тебя хочу я,
что под собою ног не чую,
когда впервой тебя прижал,
и то так жарко не дрожал.
Как будто постничал неделю!..
Давай, подруга, ближе к делу,
чтоб не пропал такой запал!»

Постелью кончился скандал.
А Афродита всё сидела,
Елене страсть вливала в тело,
и час за часом, вновь и вновь,
в Парисе всхлёстывала кровь,
и опечаленно глядела
на подгипнозную любовь.

А что сейчас на поле брани?
Всё поле там дрожит от брани,
повсюду рыщет Менелай;
троянцы, злые на Париса,
его пришибли б точно крысу,
чтоб не позорил отчий край.
В негодованье Агамемнон
вопит, зайдясь великим гневом:
«Елену!  Пеню подавай!»

Такой конфуз, троянцы!.. Ай!


Песнь четвертая

На Трою взгляд случайно
Зевс обронил с небес,
и, верно, обещанье
Фетиде вспомнил Зевс.
Среди беседы мирной
скатясь на жёлчный тон,
над Герой и Афиной
стал издеваться он:
«Что Троя не пылает?
Увы, жена и дочь,
не жаждут Менелаю
помощницы помочь.
Не так уж вы сердиты,
чтоб встать из-за стола;
а там-то Афродита
ворочает дела!
Знать, устояла Троя,
одюжил вас Приам.
Ахейцам-то, героям,
пора и по домам.
Конец войне нелепой,
утешится народ,
как Менелай Елену
обратно заберёт».

Ну, Гера и купилась,
вмиг дыбом волосья:
«Тогда, скажи на милость,
зачем старалась я?
Сандалии сносила,
сбирая каждый полк,
а ты за все усилья
меня — по носу щёлк?!
Ох, не позорь супругу,
ах, дай мне Трою сжечь!»

Тут по второму круг
Зевс начинает речь:
«Уж ладно, не перечу,
хоть Трою я люблю.
А в чём пойдёшь навстречу?
Что у тебя спалю?» —
«Где хочешь отыграйся!
Микены?  Спарту? — На!» —
«Потом не отпирайся.
Достойная цена.
Что ж, быть сегодня бою...
Афина, вниз мотни,
кого-нибудь из Трои
на подлость соблазни».

Той только б разрешенье,
она-то подпалит!
Вся — жажда разрушенья —
низверглась как болид,
столбом огня и дыма
обрушилась в холмах,
меж старцами седыми
посеяв смутный страх.

Лаодока обличье
искусно приняла
и, Пандара поклича,
речами проняла:
«Взгляни на Менелая.
Безумством ослеплён,
досадою пылая,
Париса ищет он.
Такой удобный случай
ахейцев поразить:
стрелою неминучей
спесивца поразить.
Вот будет благодарен
весь век тебе Парис!
Спаситель государев,
устрой ему сюрприз!»

Что ж!  Пандар Аполлону
пообещал ягнят,
от зрителей заслоном
поставил свой отряд;
спокоен и уверен,
колчан к себе привлёк,
и лук из рога серны
взял в левую стрелок.
Твердь лука заскрипела;
а правая пошла
всё ближе, ближе к телу,
и вот — взвилась стрела!

Он выстрелил успешно,
ведь мастер-то каков!..
Но тут опять, конечно,
вмешательство богов.
Афина, как на муху,
на стрелку:  кыш, мол, кыш,
ты Менелаю в брюхо,
жестокая, летишь,
давай-ка чуть повыше!
А там двойная медь,
её хоть и пробивши,
глубоко не влететь.

Кольнуло Менелая.
Бедняга так и сел,
от страха обмирая,
он чуть не поседел;
но глядь, стрела снаружи,
лишь кончиком вошла,
и мимолётный ужас
исчез с его чела.
А братец Агамемнон,
конечно, тут как тут:
«Решился на измену
какой-то подлый плут!
Придётся, брат мой павший,
героя погрести,
несолоно хлебавши,
обратно погрести!..»

«Уж так испричитался! —
ответил Менелай. —
Я вроде жив остался,
врача мне подавай».

Царю, вестимо, нужен
и лекарь из царей:
Махаон обнаружен
и позван поскорей.
Нейдёт из меди злая
торчащая стрела.
Раздели Менелая —
в чём мама родила.
Царапину Махаон
присыпал порошком.

Но гляньте-ка!  Пока он
кудесничал, молчком
троянцы вновь доспехи
надели и идут,
уверены в успехе,
на сгрудившихся тут.
В тревоге Агамемнон,
взглянув из-под руки,
помчался вскачь:  мгновенно
поднять свои полки.

Там храбрых возбуждает:
«Священ зевесов гнев!
Героев ожидает
покорность пленных дев!»

Тут осуждает робких:
«Кто трусы — веселей!
Не то настигнет рок их
у самых кораблей!»

А для царей находит
прелестные слова,
от коих при народе
кружится голова.

Идоменею: «Слушай,
ты знаешь, на пиру
вино мы по заслугам
льём каждому царю,
всем меру недолива
указываю я,
лишь чаша горделиво
наполнена — моя.
Но как дружина с Крита
на бой возбуждена! —
я полное корыто
налью тебе вина!»

Идоменей не плакса,
но проняло до слёз.

А вот и два Аякса
готовятся всерьёз.

«Ну, здесь одни герои.
О, Феб, орлы и львы!
Давно бы пала Троя,
когда бы все как вы!»

Вот так. Чтоб у народа
воспрянула душа,
старинная метода
доныне хороша.
И на планёрке утром,
где каждый третий спит,
директор, если мудрый,
вовсю клянёт и льстит.
Горчицы полный пряник.
Засахаренный кнут.
Попробуют — воспрянут
и дело провернут.

Кто дальше?  Мудрый Нестор.
Ну, он-то знает толк,
как под венец невесту,
он обряжает полк.
Важнейшая забота:
поставить труса так,
чтоб и удрать охота,
да не сбежать никак.
Ревнует Агамемнон
к талантам старика:
«Тебе, мол, как и мне, мол,
на подвиги полка
глядеть издалека.
Тебе б да на коней, мол,
жаль, немощна рука».

Старик поиздеваться
и тут ему не дал:
«Ну, я-то буду драться.
Коней моих видал?
И нынче молодежи
не уступлю, поверь.
А раньше был я... Боже,
таких и нет теперь!»

Поняв намёк прекрасно,
властитель — вскачь коней.
А там, как будто праздно,
гуляет Одиссей.
Зачем же в схватке первой
всех сразу гнать, в навал?
Так Одиссей в резерве
кефаллен придержал.
Притворщик Агамемнон
затрясся, как больной,
с каким монаршьим гневом
забрызгал он слюной!
«От тёщи приглашенье
необходимо вам?
Устрою угощенье —
и мяса вам не дам!!»

В ответ словами жаля,
ответил Одиссей:
«Катись-ка ты подале,
командуй у детей.
С безмозглыми вождями
попасть легко впросак.
Мы разберёмся сами,
когда и что и как!» —

Неверная затея.
Уж лучше б похвалил...
Оставил Одиссея
и дальше попылил.
Охаял Диомеда.
Вступился Капанид.
Но Диомед на это:
«Он верно говорит.
Командовать придётся
и нам, в конце концов.
Учись у полководца,
как надо злить бойцов».
И богатырь со смехом
с коляски сиганул
и загремел доспехом.
Вот это, братцы, гул!

И вот идут, как танки,
Сплочённые фаланги.
Сверкают копья-молнии.
Идёт само Безмолвие.
Шагает грозный рок.
Противник недалёк.

Троянцев клич навстречу —
как блеянье овечье.
Пускай. При отступлении
забудут и о блеянье.
А то — овчар?.. Эгей! —
ведёт их бог Арей.

Его супруга, Распря,
ахеян бередит.
Чуть явится, так разом
у всех свирепый вид.
Она всегда вначале,
как таракан, мала.
Коль вмиг не растоптали,
так с лошадь подросла,
а там уже и в тучи
уходит головой,
и битвы неминучей
всё яростнее вой.

...Но вот и грянул бой.

Ударил Антилох. Троянец Эхепол,
как небоскрёб, упал и к предкам отошёл.
Царь Элефенор вмиг задумал снять трофеи
и за ноги в кусты его повлёк скорее,
но о врагах забыл, и совершенно зря:
Агенор сулицей легко достал царя.
Взмахнул копьём Аякс — и проткнут Сионисий.
Тут Антиф Приамид за бедного вступился,
в Аякса вперился, ударил пикой — ах! —
но пика не в того, воткнулась Левку в пах.
Увидел Одиссей, как друг упал без стона, —
сынка приамова сразил Демокоона.
Взъярился и вовсю теснит троянцев он.

Но тут с Пергамских круч вопит им Аполлон:
«Троянцы!  Не робей!  Ведь и они из мяса!
Ахейцев победить не будет лучше часа:
Ахилла с ними нет!  Великий бой презрев,
На сотоварищей лелеет личный гнев!..»

И снова бой вскипел, безжалостный и трудный.
Мельканье стрел, мечей. Крик. Стон. И трупы, трупы.

09.02 – 25.11.1983


Песнь пятая


Кто для советских ветеранов
был безусловный образец?
Конечно, славный наш Стаханов.
Чиновный выдумал мудрец
согнать помощников бригаду
(здесь и газетный краснобай),
поднакачать его как надо, —
пошёл, шахтёр!  Давай рубай!
А всем другим, поди, обидно:
у них помощников не видно.

Хотите нет, хотите верьте,
ничто не ново под луной.
Пора вернуться в век иной,
в тот спровоцированный бой —
в сраженье, сладостном для Смерти,
блистал стахановец-герой.
Здесь роль чиновника — Афина
привычно на себя взяла:
Тидея пламенному сыну
стократной смелости влила,
а заодно и шлем, и латы
отшлифовала мелом так,
что стал казаться он крылатым,
сияньем разгонял бы мрак.
И даже нимб вокруг чела
героя славного зажгла!
«Давай рубай!» — и в буйной битве
звезда ярчайшая взошла.

Дивились бранные трояне
на это странное сиянье,
шум битвы даже приугас:
«Какой-то бог явился, что ли,
на бранном поразмяться поле,
так он за них или за нас?»

Да разве до гаданий нынче?
На колесницу поднялись
Фегес — с копьём, Идей — возничим,
прощупать диво понеслись.
А тот — хоть пешим выступает,
дороги им не уступает.
Взмахнул Фегес... и промахнулся.
А тот ударил и убил.
Идей увидел, ужаснулся
и бросил всё, помчался в тыл, —
и колесницу, и коней,
и тело брата... Эх, Идей!

Что ж, у задуманного боя
начало вышло неплохое.
Арей не понял, что почём,
Афина будто не при чём.
«А знаешь, друг Арей, пойдём-ка
да поглядим издалека,
все эти глупости потомки
не приписали нам пока.
Они-то ладно, вот Зевес
не любит, кто без спросу влез».

Ушли. И на холме уселись
глазеть на бранное веселье.

Цари на бранных колесницах
с великим рвением на лицах
летают по полю, пыля,
стыдя своих — порядку для.
Когда ж навстречу вдруг попался
из войска вражеского царь,
они кричат: «Ага, попался!
Ударю я!  И ты ударь!»
Уж если биться — только с ровней,
и здесь не суйся посторонний.
Один из них, понятно, рухнет
не от копья, так от меча,
и грозный царский взор потухнет,
и кровь запенится, журча.
А если также и возницу
прогнал иль пикой завалил,
то забирай и колесницу
и отправляй трофеем в тыл.

Однако главное — доспехи.
И победитель, в пыль сойдя,
с великим тщаньем и стараньем
венчает бранные успехи
собственноручным раздеваньем
повергнутого им вождя.
Семье того пусть не разор,
однако форменный позор.
Не дай Зевес, сородич рядом,
да вдруг подметит зорким взглядом!..
Тогда уж краток разговор:
охочий до трофейных лат,
зря, царь, ты выпятил свой зад!

С чего бы этакий обычай,
смешной, как плюшкинский недуг?
Неужто завладеть добычей
важней, чем посмотреть вокруг?..
Да!  Хочется вернуться в славе.
Жене и всех рабов ораве
показывать в движеньях, в лицах,
как сшиблись вы на колесницах...
А славу нужно доказать:
трофеи нужно показать.

Ахейцы, право же, в ударе.
Покуда боги отвлеклись,
чуть ли не каждый государи
трофеями обзавелись.
Царь Агамемнон аж из двух
героев смог исторгнуть дух!..
Но задом рисковал едва ли:
тех павших — слуги раздевали.

А ты б — хотел кончину скорую,
чтоб навсегда войти в историю?

У многих есть такая страсть:
не прогреметь по белу свету,
так хоть единожды в газету
одной фамилией попасть.
Вот им бы Пятую главу
читать — не в пересказе этом,
а как написано Поэтом,
всё зрившим будто наяву.
О, сколько он имён запомнил
и сколько ими строк заполнил:
и кто сражён, и кем сражён,
и чьи потомки он и он,
и был какой у них успех,
и был какой на них доспех,
и задом или головой
пал проигравший этот бой.
Всего одно упоминанье:
подставь не спину, так живот,
и — вечно имя проживёт,
ты навсегда попал в преданье
(ни даже внукам в назиданье,
ни за какой-нибудь рекорд,
а... будто разгадал кроссворд).
...Но было так лишь в веке оном,
и не у нас, — под Илионом.

Да, жмут ахейские цари.
Но это что!  Ты посмотри
вон на того, который, пеший,
по полю носится как леший.
Горит, как будто раскалён,
вовсю теснит ахейцев он,
везде гоняется за всеми,
и крик строит, и кровь течёт,
а солнце жарко так печёт,
что сам Гомер забыл на время
вести стахановский учёт.
В тот час поверженных — числа
история не донесла.

Приметил Пандар это дело,
наперерез пустился смело.
Был Пандар пеш, поскольку лук
не терпит тряски колесничной,
а он не выпускал из рук —
что там отличный! — необычный,
волшебный лук — подарок Феба
(ну вот, опять вмешалось небо),
он для богов и то приличный,
сей дар, как символ дружбы личной.
Стрелку уж так подарок мил:
сей лук без промаха разил!
И в самом деле, в самом деле:
стрела пошла, пошла стрела,
у буйного героя в теле
дыру внезапную прожгла.

«Ага! — вскричал счастливый Пандар. —
Трояне!  Я его свалил!
Вперёд!  У нас немало сил!..
Ну, падай же, аргивец, падай!»
И с тем помчался до своих,
уверен, что аргивец лютый
коль не совсем уже притих,
так жив последнею минутой.
Закочен счёт его побед!

Меж тем могучий Диомед,
в плечо стрелою поражённый,
с судьбой как будто предрешённой,
поскольку Фебова стрела
всегда убийственной была,
созвал Сфенела с колесницы:
«Дружище, вытащи стрелу!..» —
потом предсмертно — не молиться —
кому молиться?! — стал он злиться
на подступающую мглу:
«Афина!  Умирать мне рано,
я должен отомстить за рану!
Зевеса яростная дочь,
ты мне обязана помочь!»
И что же?  Тут как тут Афина.
Руками рану обняла,
и рана словно б зажила,
и сдула смертный пот с чела,
и в жилы столько сил влила,
что вновь круши всех без числа...
Она старалась, как могла,
как будто для родного сына.

Вот так воителя Афина
заштопывала,
при этом тихо так, невинно
нашёптывала:

«На этот бой, на этот день я
кладу особую печать,
дарю тебе сейчас уменье
богов от смертных отличать.
Менять умеют боги лица.
Водить вас за нос — так смешно...
Так вот. Не вздумай олимпийца
хотя бы пальцем тронуть. Но
за исключеньем... вот, поди ты,
чуть не забыла я о ней...
за исключеньем Афродиты:
увидишь — бей нещадно, бей!»

Афина, вспомнив про сестрицу,
едва-едва не матерится.
Самой не справиться никак,
а тут — воинственный простак!

Ну, всё. Леченье позади.
Вставай, герой, рубать иди.
Что было, братцы, что тут было!
Все жажду биться чтут за честь,
но столь воинственного пыла
доселе не встречали здесь.
Гомер, заметим, спохватился
и снова павших стал считать,
так даже он едва не сбился:
один-два-три-четыре-пять...
Чуть оглянулся — вот уж восемь
свалил героев Диомед.
А как доспехи, кстати спросим?
С кого снимал, с кого и нет.
Он трудоголик. Не до премий.
Рубай, шахтёр, почёт не в счёт.
Остановить бы, братцы, время,
день так стремительно течёт...

Эней — пускай не маршал Жуков,
но как бы полный генерал, —
за ходом этой битвы жуткой
сперва спокойно наблюдал,
потом встревожился и лично
пустился Пандара искать:
там кто-то бьётся так отлично,
что лишь стрелою и достать.

«Послушай, Пандар, есть работа,
тебе единому подстать:
там слишком лихо бьётся кто-то
и не торопится устать.
Ну вот, опять кого-то... Ой ты,
уложит всех, неровен час...
Постой, а может, бог какой-то
за что-то крысится на нас?»

Вгляделся Пандар — ужаснулся:
«Ведь я его уже убил!
Каким же чудом он очнулся
и где набрался стольких сил?!» —

«Так ты узнал его?» — «Возможно...
По шлему это Диомед.
Ой, как мне стыдно и тревожно!
Я сам — источник этих бед.
Давал отец мне колесницу
и отряжал со мной возницу.
Но я, поскольку вы в осаде,
я вас, голодных, пожалел:
мой каждый конь, ты веришь, за день
вас в одиночку бы объел.
Вот и доверился я Фебу
и понадеялся на лук.
Скорей домой вернуться мне бы,
я лук расколочу об сук:
стрелу как будто и наводит,
но вот вторично уж подводит!» —

«Ага!  Так, значит, Диомед!..» —

«Но здесь не обошлось без бога!» —

«А что, любимчикам дорога
на тот уже закрыта свет?..
Ну что ж, коль лук подводит твой,
при мне ты станешь ездовой,
увидишь, кони каковы —
достойны сказочной молвы.
Сейчас настигнем Диомеда,
и я сойду сразиться с ним». —

«Нет!  Я обязан дело это...» —

«Ну, ладно. Встану ездовым».

Помчались!..
И Сфенел глазастый
толкает Диомеда в бок:
«Ну вот, дождались и напастей:
ты чьё внимание привлёк?!
К нам мчатся Пандар и Эней!
Не мешкая и не переча,
давай-ка прыгай, друг, ко мне,
нам ни к чему такие встречи». —

«Уймись!  Подумаешь, Эней.
Вот мне б забрать его коней!..
Ни в чьих конюшнях, ни на воле
таких коней не встретишь боле.
Породу вывел сам Зевес
для обитателей небес;
шесть полукровок на земле,
и эти двое — в их числе.
Чтоб раздобыть таких коней, я
свалить намерен и Энея.
А Пандар — что!.. За ним должок.
А ты — лови коней, дружок».

Вот колесница налетела.
Вверху вскружилось вороньё,
и Пандар честно сделал дело,
метнув тяжёлое копьё.
Он видит, щит пробит насквозь,
копьё прошло заметно глубже,
а значит — быть кровавой луже.
Что ж, получи, заморский гость!
«Куда же ты приколот?.. Ах,
неэстетично! — прямо в пах!» —

«Вот и ошибка! — слышит он. —
Лови моё копьё вдогон».

Конечно, сила, и уменье,
и тренировки без числа...
Но здесь Афина, без сомненья,
вновь Диомеду помогла.
Копьё летело далеко,
копьё взлетело высоко.
Звездою с неба медь неслась,
и — точно Пандару меж глаз!..
Затормозивши колесницу,
где пал с неё убитый друг,
уже как страж, а не возница,
Эней с мечом плясал вокруг.
Он никого не подпускал,
глядел и помощи искал,
ахейцам волчьими казались
его рычанье и оскал.
А Диомед, боец бедовый,
взял камень десятипудовый,
метнул его, и — пал Эней.
В его глазах тускнеет свет...
Зато как счастлив Диомед:
«Теперь нам будет чем хвалиться!
Сигай, Сфенел, в их колесницу
и спрячь коней средь кораблей!»

Но углядела Афродита,
что сын повержен и в крови.
Ей бы самой нужна защита,
богине страсти и любви,
блаженной неги и покоя, —
куда уж ей на поле боя!
Но тут совсем другое дело.
Она к Энею вниз слетела
и свой раскинула хитон,
чтобы сыночка спрятал он.
Цыганка действует похоже,
задумав курицу поймать:
взметнулись юбки — ну так что же?
Но птички стало не видать.

От всех незримостью прикрыта
(но — с Диомедом на пятах!)
бежит куда-то Афродита,
спешит с Энеем на руках.
Пятнашки были бы невинны,
когда б не тот наказ Афины! —
и Диомед промеж вояк
за ней петляет только так.
Глядите, сколь шустра богиня!
Вот-вот ристалище покинет,
уже взлететь готова, что ли?
Потом лови, как ветер в поле...
И Диомед, пустив копьё,
лишь чудом зацепил её.
А может, здесь Афина снова
слегка вмешалась?  Ей не ново,
не смерти хочется сестре,
а лишь кольнуть... но — поострей.

Всё вышло в самом лучшем виде.
Подумаешь, богов не тронь!..
Копьё прекрасной Афродите
лишь оцарапало ладонь,
но этой неженке довольно:
ой, мама, больно, очень больно!
Она и рученьки разжала,
и сына в них не удержала.
Но, сбережённое в веках,
вот вам аттическое чудо:
совсем как тот рояль в кустах,
возник неведомо откуда,
подставил длани Аполлон,
и — подхватил Энея он.
А Диомед кричит ей: «Сводня!
Твоё ристалище — кровать.
Надеюсь, поняла сегодня,
что значит в сечу нос совать.
Давай проваливай скорее!»

Та добежала до Арея,
который на холме сидел
и был в сей битве не у дел,
зевал и в сторону глядел,
а не на свалку мёртвых тел.

«Ах, выручай!  Один дебил
меня едва что не убил.
Что на ногах я, даже странно:
ты посмотри, какая рана!» —

«А что за воин?» —
«Диомед.
Ему сегодня равных нет.
А ну как воинство земное
да на богов пойдёт войною?!
Не помогает и завеса...
Гляди, подранят и Зевеса,
да и тебя достанут, чай...
Дай колесницу!  Выручай!»

Арей согласно отмахнулся
и вслед сестичке усмехнулся:
что смыслят бабы!  Хлюп да хлип!..
Она помчалась на Олимп.
А там уж матушке Дионе
таких страстей нарассказала!..
Однако матушке Дионе
не страшно, а печально стало:

«Ты что, не знала?  Не впервой
от наглецов-людей мы терпим.
На нас идут нередко в бой
за то, что судьбами их вертим», —
и привела примеров кучу,
среди которых самый жгучий —
о том, как яростный Арей
был на цепи у двух царей
тринадцать месяцев! — стал плох
и только чудом не подох. —
«А уж на Диомеда, право,
не хнычь, отыщется управа», —
утешила, заговорила,
болтая так, а заодно
и ранку ей заговорила,
с такою к лекарю — смешно.

А от Афины и от Геры
(в любом семействе есть мегеры)
одни насмешки Афродите:
«Ах, укололась, вы глядите! —
не об ахейскую ли брошь?
А ты ахеянок не трожь,
одна склонилась на измену,
другие знают себе цену!
Хитрить и плакать перестань
и пальчики себе не рань».

Забавно Зевсу слушать это,
не удержался от совета:

«Ведь ты не путала досель
войну и сладкую постель.
Я понимаю, Афродита,
ты на кого-нибудь сердита,
но где Афина и Арей,
оттуда прочь беги скорей!»

А в это время там, под Троей,
буквально носом землю роет
наш ратоборец-корифей:
он всё резвее, всё сильнее
достать пытается Энея —
добыть блистательный трофей.
Воюет он не с Аполлоном —
с чего бы тот стоит заслоном?..
Но Диомеду Аполлон,
и тот сегодня не закон,
бьёт так, что аж рука трещит,
но всюду — аполлонов щит.

«Бессмертный!  Отстранись-ка малость,
пока копьё не поломалось!» —

«Ну и наглец!» —
и руки Феба
Энея соскребли с земли,
и не совсем чтобы на небо,
но в храм Пергамский вознесли.
Туда ж, почти что сразу следом,
на аполлонов громкий зов
сошли богини Феба с Летой
слагать Энея из кусков.

Но ведь пока в реанимации
лежит троянский генерал,
его вояки бросят драться,
решив, что вождь их дуба дал!..
Здесь надо что-то срочно делать,
а способов других и нет,
пока идёт починка тела,
как воссоздать его портрет.
Вы что, Энея не узнали?
Вон, позади троянских вой
стоит на камне-пьедестале,
руками движет как живой:
мол, эти — в бой, и эти — в бой!..
Вот так же правил всей судьбой
и через много тысяч лет
висящий на стене портрет.

А кстати, как там Диомед?
Так налетал, Аника-воин!..
Он был забавен, спору нет,
но не резон прощать такое.
И Аполлон спустился вниз:
что видно?  Бой заметно скис.
Афины нет. Арей скучает.
Лишь призрак ручками качает.

«Арей!  Заметил ты овцу
паршивую в ахейском стаде?
Богам — от смертных — не к лицу
быть ранеными иль в осаде,
а он богиню подколол,
да и меня теснил как вол...
Смотри-ка, битва захлебнулась.
Ты что-то здесь недоглядел!»

Бровь у Арея встрепенулась,
а Аполлон уж улетел:
Эней давно уж исцелён,
к своим вернуться должен он.

Ну, как Арей бодрил троянцев
и им сподвижных иностранцев,
как Одиссей и Диомед
своих скликали, — смысла нет
передавать... Само собой,
что снова грянул жаркий бой.
Сначала вроде бы на равных.
Легко теряла многих славных
и та, и эта сторона —
на то, понятно, и война.
Вдруг Диомед особым зреньем
увидел Гектора — и вот
со страхом, равно и с презреньем
своим сподвижникам орёт:

«Сам Гектор в бой решился?  Ишь как!
Забавней не было затей.
С чего бы храбрым стал зайчишка?
В телохранителях — Арей!
Он бог, и в этом вся причина,
что здесь нам биться не по чину,
не вправе я разить Арея,
и замахнуться-то не смею...
Арей нарушил уговор,
а Гектор — просто трус и вор!»

Что ж, богу нужно уступать.
Ахейцы стали отступать.
На пару Гектор и Арей
доспехи брали и коней.
Злодейство Гера углядела,
в конюшню молнией влетела...

...Здесь у Гомера нечто странное.
Но чтобы странность сохранить,
я должен ямб полуэстрадный
высоким дактилем сменить.

Где-то высоко над нами, незримые смертному взору,
стражей Небес и Олимпа великие высятся Горы.
В них отворяет порою ворота неведомый кто-то,
тучи большой чередою пастись выпускает в ворота.
Утром, когда нагулялись, назад запускает в ворота,
тучи сочтя, запирает ворота неведомый кто-то.
В этих Горах казематы для тех, чьи неведомы лица...
В этих Горах и конюшни верховных богов-олимпийцев.
Геба-служанка повозку собрала деталей из многих,
Гера сама в колесницу впрягла жеребцов быстроногих,
тронула — сами собою пред ней отворились ворота,
несколько туч ей вдогонку отправил неведомый кто-то.
Кони такие, что шаг их — как час для ладьи морехода,
выси такие, что видно на западе гибель восхода.
Ниже кругами и ниже, и вот уже виден Олимп,
вот и Зевес одинокий сидит среди тучных олив...

Злодейство Гера углядела,
Афину кликнула с собой
и, чтоб пресечь такое дело,
слетела к Зевсу, словно в бой:

«Творится что!.. А ты не видишь?!» —

«Арей?.. Зарвался паренёк». —

«Кольнуть его — тебя обидишь». —

«Ну, кто его кольнуть бы смог!..
Давайте, пробуйте, а я
здесь просто зритель, не судья».

Услышав это разрешенье,
как дар, ниспосланный судьбой,
богини вмиг нашли решенье,
переглянувшись меж собой.
Пошла за временем погоня.
О, как их к Трое мчали кони!
Нашла Афина Диомеда.
У колесницы он стоял,
понурый, словно без обеда,
плечо пробитое ласкал.

«Ты что, опять уже без силы?
Чуть пробежался — изнемог?
А что творит Арей постылый,
тебе, конечно, невдомёк?» —

«Но ты сама же запретила
на бога руку поднимать». —

«Ну, всё — забыл. И я — забыла.
Пора преступника унять.
А знаешь, бей любого бога,
с кем перекрестится дорога.
Сфенел!  Отдай поводья мне,
а сам постой-ка в стороне».

Стонала ось у колесницы,
когда всходила на неё
Афина, роль приняв возницы,
чтоб дело выполнить своё.
Потом незримый шлем Аида
Афина на себя надела:
Арей упустит миг, не видя,
на деле с кем имеет дело.
И — в бой направила коней,
а Диомед стоял за ней.

Вот вам загадка из загадок:
зачем бессмертному трофей?
Но оказался очень падок
до сей добычи бог Арей.
А может, он музей устроил
находок древних из-под Трои?
А может, Гектору дарил,
чтоб тот «спасибо» говорил?..
Вождь этолиян Парифас
ему попался, и как раз
того ошкуривал Арей,
как вдруг над ухом — храп коней.
Ах, Диомед?!  Попался, милый!
Считаешь, Гектор пред тобой?
С другими мерился бы силой,
а с богом — бойня, а не бой.
Сражаться с вами — ловля блох,
но щит красив, и шлем неплох...
Беру! — и бог метнул копьё
в то, что считал уже «моё».
И промахнуться очень сложно,
и уклониться невозможно,
когда противник в двух шагах.
Здесь без поддержки дело швах.

Легко Афина, в четверть силы,
копьё в полёте отклонила.
Арей был очень поражён:
не в солнце целился же он!
Теперь ударил Диомед.
Метнул копьё и смотрит вслед.
Афина щёлкнула по жалу:
«Левей!» — а по концу копья
всей мощной силой поднажала,
чуть не воскликнув: «Ай да я!»
И промахнуться невозможно,
и уклониться очень сложно,
когда противник в двух шагах...
Арею растерзало пах.

Ходили сплетни, что Афина
в то время девственной была,
а потому мужского чина
мужчин лишала где могла.

Взревел он так, что все присели,
прервали бранное веселье:
что за придурок там орёт,
как реактивный самолёт?
И вдруг накрыли землю тени:
воздвиглись тучи, как ступени,
Арей наверх — к себе, к богам —
бежал по тёмным облакам.
Вот быстро стали таять тучи,
и отдалился рёв падучий,
но всех бойцов пробила дрожь,
когда пошёл кровавый дождь.

К отцу ввалился злой Арей:
«Придумай что-нибудь скорей!
Во всём потворствуешь Афине,
подумай о любимом сыне!» —

«Ну и герой!  Ну и сынок!
С чего б ошмётки между ног?
Фу, до чего противный вид!
Жалеть приходится мне снова,
что породил козла такого —
палач, предатель и бандит...
То пакостит, то колобродит,
то с глупой жалобой приходит.
Не будь мой сын, мой кровный стыд,
тебя загнал бы под Аид.
И лгун... И на руку не чист...
Ну ладно, что ж. Иди лечись».

И Зевс отдал его Пеану,
и тот легко заштопал рану,
и вскоре с Зевсом бог Арей
сидел, счастливый до бровей.
А рядом Гера и Афина.
Все смотрят мирно и невинно.
От них всегда в восторге я:
что за прекрасная семья!

03-11.05.2004



Песнь пятая


Все боги всей толпой
свалили суматошной.
Но продолжался бой,
теперь уже безбожный.

Теперь ни одного
нечестного зачёта,
теперь уж кто кого —
по гамбургскому счёту.

Видать, ахейский стан
сильней на самом деле:
вовсю теснят троян
к стене их цитадели.

Так и до главных врат
дорвался б неприятель,
но Гектору дал брат,
Гелен птицегадатель,

совет войска взбодрить,
потом смотать к мамаше:
Афину одарить
тряпицею покраше.

Всех Гектор возбудил —
как не сражались вовсе!
Великий бранный пыл
возник в троянском войске.

Пошли ахейцы вспять,
на время им примстилось:
какой-то бог опять
явил троянцам милость.

И та, и эта рать
двумя фронтами встали,
как будто воевать
ещё не начинали.

Выходит Диомед,
великий поединщик,
троянам шлёт привет
и с кем сразиться ищет.

Шеломом воспылав
и солнцем от наплечий,
в златых доспехах Главк
идёт ему навстречу.

«Постой, ты кто таков?
Тебя не видел прежде.
Когда ты из богов,
тогда не бьюсь, хоть режьте». —

«Ну, ладно, Диомед.
Узнать на всякий случай,
кто мой отец и дед,
коль хочешь, так послушай».

И странно, Диомед
обрадовался вроде,
кто там у Главка дед,
узнать при всём народе.

«В Аргосе, в средине ахейского мира,
ты знаешь, есть град знаменитый Эфира.
Сизиф Эолид проживал там когда-то,
и сын его Главк — хорошо и богато,
и там же, как злак происходит от злака,
и сын Гиппоной появился у Главка.
Как дед и отец, он в Эфире бы прожил —
какого-то Геллера взял укокошил,
смываться пришлось Гиппоною... Вот он-то
и славен под прозвищем Геллерофонта.
Приют отыскал он в Коринфе у Прета,
но в горький наклад обошлось ему это:
жена того жаждала Геллерофонта,
а он как баран — ни в какие ворота! —
строптивцу она отомстить захотела
и мужу обратным представила дело,
и страх её только тогда, мол, покинет,
когда похотливый красавчик погибнет.
Но гостя убить даже Прет не решился,
и мести, и гнева богов он страшился,
никак не желая участвовать в драме,
решил это сделать чужими руками.
Состряпал письмо он заморскому тестю,
и — Беллерофонту: «Сгоняй к нему с вестью».
А тот проживал недалече от Трои.
Для вестника пир закатил он горою,
и, в день по тельцу, съели девять тельцов,
зато на десятый: «Ну, где письмецо?»

Прочёл и задумался:  ну и задача!..
Подумал — придумал. И вот чуть не плача
подзудил он гостя пойти на Химеру,
в бесчинствах утратившей всякую меру —
на ту, что была, к изумленью науки,
гибридом и льва, и козла, и гадюки.
Но боги, любившие Геллерофонта,
коня подарили из личного фонда
крылатого!  Он, оседлавший Пегаса,
Химеру — осилил, от гибели — спасся.
По новым заданиям бил он солимов,
потом амазонкам весьма насолил он...
Царя Иобата (ну, Претова тестя)
весьма огорчали победные вести.
А может, изысков подобных не надо,
а лучше устроить простую засаду?..
Что Геллерофонту? — опять извернулся,
вот здесь к Иобату рассудок вернулся,
о зятьей ошибке продумал всю ночь...
И выдал за гостя любимую дочь.

Потом Иобат завещал ему царство...
Но где б от гордыни сыскалось лекарство!
Под старость так страстно, так неодолимо
тянуло его долететь до Олимпа.
Однажды не выдержал, свистнул Пегаса
и небом к Олимпу неспешно потрясся,
вот так и сподобился горького часа:
от Зевса оса укусила Пегаса.
Пегас забрыкался и всадника скинул.
И как тот копыта, упав, не откинул?..
Потом он годами, слепой и хромой,
скитался, не вправе вернуться домой.

Два сына и дочь сиротеть он оставил.
Исандр этим царством до времени правил,
но вот укатил на одну из баталий,
и сверг его подлый сосед Эниалий.
А Лакодамия прельстила Кронида —
за это из ревности Фебой убита.
Из всех уцелел и дожил до седин
один Гипполох — так вот я его сын».

«Ты внук Геллерофонта?! —
воскликнул Диомед. —
Но знаешь ли, ведь он-то
мне самому как дед!

У деда, у Инея,
гостил он двадцать дней.
Сдружились — нет сильнее! —
твой дед и мой Иней.

Семейные заветы
нам рушить ни к чему.
Приедешь ли ко мне ты —
всем сердцем обниму.

И я к тебе приеду —
братаном назови,
зови меня к обеду
и к ужину зови.

А здесь глядим построже,
с кем вышло вовевать,
ведь нам с тобой негоже
друг друга убивать.

В знак братства, без утайки,
чтоб видел нас любой,
доспехами давай-ка
сменяемся с тобой!»

Кругами крик раздался:
какой для всех пример!..
В сомнении остался,
пожалуй, лишь Гомер:

кольчугу диомедью
ты, Главк, не оценял?
Обогатился медью —
а злато с себя снял?!

А вдруг — звучит намёком —
слукавил Диомед,
и в доме том далёком
гостил не Главков дед?..


Ну, а Гектор отправился в Трою
выполнять порученье второе.

Там цветочки в садах, благодать, тишина,
невозможно поверить, что рядом — война.

Вот старушка Гекуба навстречу
с материнской заботливой речью:

«Запылился, сынок!.. На, хмельного хлебни,
да приляг под кустом, отдохни-ка в тени».

«Прохлаждаться не время, мамаша,
что-то нынче удача не наша,

надо срочно Афину суметь подкупить,
видно, Трою решила она погубить!..

Вот тебе на сегодня задача.
Покрывало достань побогаче,

собери голосистых старух — и во храм.
Упросите Афину о помощи нам!

Вот тебе, мол, изысканный полог,
а поможешь — и дюжина тёлок!»

Что ж!.. Гекуба, конечно, старух собрала,
но Афина отлуп богомолкам дала.

Тем временем Гектор добраться
решил до презренного братца,

а тот на постели, зевая, сидит,
но делает вид, что берётся за щит:

«Сбирался оплакать сейчас я
свои то позор, то несчастья,

но вижу, что лучше послушать жену
и вместо стенаний сходить на войну.

Куда от советчиков денусь?..
Иди. Догоню, вот оденусь».

Елена добавила: «Раньше не мог?!
Какой же позор мне такой муженёк!»

(О, как же для женщин бесценны
все эти семейные сцены:

жена мексиканский глядит сериал —
чтоб муж поскорее из дому удрал.

Вот так же и Гектор. Смурея,
от них он сбежал поскорее

и, прежде чем заново в сечу нырнуть,
решил по дороге домой завернуть.)

. . . . . . . . . . . . . . . . 

 




СТИХОТВОРНЫЕ ПЕРЕВОДЫ






Из Германна Гессе

Как же уйти из туманного круга —
даже деревья не видят друг друга.
Каждое одиноко...

пер. 24.06.1963



ДВА ПЕРЕВОДА С ЭСПЕРАНТО

Вильфред Б. Джонсон. СОНЕТ

Я с интересом ждал тебя недавно,
Бродя в толпе по шумному перрону:
Тепло людей там было так огромно —
Кричали: «С возвращеньем!», «До свиданья!»;

И взгляд, туманясь, был пусть даже малой —
Любимому прощальною наградой;
А рядом, встрече бесконечно рады,
Друзья все вместе руки пожимали.

Но вдруг я усомнился в жесте этом,
Поняв, каким он стал обыкновенным.
Скорее под восторженным приветом
Скрывается бездушная измена.

Но ты приехал, друг, — исчезли тенью
И умерли циничные сомненья!

пер. 01.02.1964

Е. Михальски. Из цикла «БЕЗУМИЕ» (4)

Над собой вижу купол безмолвный,
безмолвный, но полный стенанья,
стенанья, тревоги, сиянья.
Сиянье струится меж молний...
Над собой вижу купол безмолвный.

Подо мною раскрылась пучина,
пучина почти что с живою,
с живой безнадёжностью в вое —
да, воя в тоске беспричинной,
Подо мною раскрылась пучина.

Стерегут меня чёрные стены.
Те стены смятенно, ужасно,
ужасно круг жуткий сужают,
сужают, и стонут их тени...
Стерегут меня чёрные стены.

Только сердце болит о Свободе,
Свободе, где сходятся звёзды,
где звёздный целительный воздух,
да, воздух... Дыхание сводит...
И лишь сердце кричит о Свободе.

пер. 01–04.02.1964



*   *   *

(Перевод — по подстрочнику — стихотворения
какого-то молодого абхазского поэта)

Туманом в час утренний окутало горы.
Бурей сражённая — кто ж виноват! —
огромная старая ольха у забора
грузно и медленно падала в сад.

И вот она рухнула, подмяв своей тушей
опустошения злые следы.
А сад наш прекрасен был, и всем он был нужен...
Но, не дозрев, раскатились плоды.

Ольха вековечная, ты бед натворила!..
Очень обидно нам, чёрт побери!
К чему применила ты огромную силу,
старая, мудрая — с гнилью внутри?

И как проморгали мы — какая досада!
Решиться б заранее, взять топоры,
срубить это дерево, направить от сада...
Очень досадно нам, чёрт побери.

пер. в конце 1965



Янина ДЕГУТИТЕ.  ЛИТВА
(перевод с подстрочника)

Ты — мала. В ладонях королей
не тебя ль подглядел Чурленис?
Ты — едва заметный ломтик хлеба
на столе, ломящемся от лакомств.

Ты — на глобус лёгший лоскуток;
блик стальной на грюнвальдских латах;
кровь Пирчюписа и свет пожарищ
в родниковой голубинке неба.

В пашнях, влажных от зелёных утр,
в площадях, утонувших в солнце, —
ты легла на огромный глобус
чистой каплей янтаря, впитавшей
аромат сосны и крови отсвет.

Но всегда огромна ты — для нас,
негасима — в ладонях наших,
сказочно светла — в печали нашей,
сказочно нежна — для наших глаз.

пер. в начале 1966



Омар ХАЙЯМ. РУБАИ
Экспериментальные переводы

109
Пути за тайной пеленой не различит никто...
Души, готовой в мир иной, не различит никто...
Другой могилы, не земной, не различит никто...
Конца у сказки (пей вино!) не различит никто.

120
Да смог ли кто, пройдя свой путь, вернуться в мир тщеты
И рассказать, что видел там, у краевой черты?
Смотри!  Где алчность перешла тропинку нищеты,
Не позабыто что?  Назад не возвратишься ты.

142
В одном круг — наш первый час и наш последний час;
Его предел сокрыт от нас, неразличим для глаз.
На всех устах — один вопрос, уже в который раз:
Откуда круг приводит нас?  Куда уводит нас?

пер. 15.06.1966

26
Я в грозный мир вошёл... А небу безразлично это.
Намучившись, ушёл... А небу безразлично это.
Зачем я был рождён?  За что испепелён?!  Ответа
Я так и не нашёл. А небу безразлично это.

40
Рок тебя гонит, как мяч. Он игрой разъярён.
Вправо ли, влево — для бегства не хватит сторон.
Он заигрался, и жизнью ли кончится гон? —
Он знает, он знает, он знает, он знает, он!

пер. 23.08.1966

40
Рок тебя гонит, бьёт човганом, слышатся плач и звон.
Ты, словно мяч, то сброшен в пропасть, то опять вознесён.
И не пытайся даже спрашивать, будешь ли ты спасён:
Он это знает, Он играет, Он это знает, Он!

пер. 06.01.1968

38
Если б тень для привала удалось мне найти!
Иль увидеть скорее завершенье пути!
Если б знать, что возможно через тысячи лет,
Как трава молодая, из земли прорасти!

пер. 20.11.1978

79
Ах Роза, ах резвушка!  Не скажет: «I love you!» —
Пока шипом не вспорет сердечко соловью.
Так недоделанный, беззубый, непорочный,
От женщин слышит гребень: «Таких не признаю!»

пер. 06.02.1981

54
Коль не намерен Бог желать того, что я желал себе,
Слепым стихиям не создать того, что я желал себе.
Когда любую благодать Господь успел уж пожелать,
То в благодатях нет, видать, того, что я желал себе.

     123
На милосердного Творца, на избавителя от бед,
Хотя отменно грешен ты, не думай, что надежды нет.
И если ты, мертвецки пьян, сегодня рухнешь и заснёшь,
Так Он уж завтра поутру простит истлевший твой скелет.

     126
Я всё трезвее становлюсь, и ликованье всё скромней...
Но не работал разум мой, когда заметно был хмельней.
Сейчас — пора, когда равны и трезвость лет, и прежний хмель,
И как не стать её рабом, когда вершина жизни — в ней!

     256
Наверно, этот ледяной кувшин с водой для батрака —
Из сердца ханского слуги и злого шахского зрачка.
А чаша с ласковым вином, что обогрела старика, —
Из девичьих невинных уст и жарких щёк весельчака.

     259
Не он виновник, что ему бежать пустыней суждено
И что в решенье дел своих принять участья не дано.
Подбрасывают на пути как бы случайный камень, но
Споткнётся там он и тогда, как в небесах предрешено.

     272
Будь весел!  Как тебе прожить, сполна предвидели вчера,
Во всём, что можно попросить, уж не обидели вчера.
А что?  Прошений от тебя пускай не видели вчера,
Но все решения по ним прекрасно выдали вчера.

     279
Коль одного сюда ввели, другая жизнь — унесена.
Не говорят нам почему, а кривотолкам грош цена.
Однако:  скрытницей-судьбой давно подсказка нам дана,
Что жизни — что-то вроде мер, по ним ведут учёт вина.

     335
Всевышним брошен в эту жуть, не понимаю одного:
Ошеломление моё — неужто прибыль для него!
Я с отвращеньем ухожу, не понимая, для чего
Сюда пришёл, потом ушёл и не нашёл здесь ничего!

пер. 06–08.04.1984



МИЛЬТОН.  ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ
(Перевод фрагментов 1-й и 2-й глав)

I глава

Воспой, восславь, о, Муза, человека,
И ослушанье первое, и древа
Запретного тот плод, горчайший вкус
Которого, людей лишивший Рая,
В наш мир принёс и горести, и смерть,
И только величайший из людей
Нам возвратил блаженное жилище,
Когда пришёл он, чтобы нас спасти.
И не тобой ли, Муза, на Хориве
И на вершине дикого Синая
Был вдохновляем Пастырь в час, когда
Избранному народу Он впервые
Поведал, как земля и небеса
Из Хаоса поднялись... Может быть,
Тебе приятней высота Сиона
И Силоамский медленный ручей,
Что тёк у прорицалища Господня,
Тогда оттуда я к тебе взываю:
Моей отважной песне помоги!
Она не будет робкой и бескрылой:
Вершину Аонийскую внизу
Она оставит, чтоб поведать то,
К чему ещё не прикасалась проза,
Чего ещё не смел коснуться стих.
Но более всего тебя молю я,
О, Дух Святой, Ты выше гордых храмов
Возносишь чистоту и честь сердец,
Молю, вложи в мой разум всё, что знаешь:
Творенья первый миг ты наблюдал,
Паря подобно голубю, раскрыл
Могучие крыла над жуткой бездной
И силу плодотворную ей дал.
Где тьма в моей душе — наполни светом,
Что низменно во мне — возвысь, и силой
Духовной одари, и я тогда,
Достойный говорить об этом, людям
Дам вечность Провидения узреть
И оправдаю все его пути.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .

II глава

. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Они глядели молча. Перед ними
Открылись тайны первобытной бездны
И мрака беспредельный океан,
В котором всё:  и время, и пространство,
И малый шаг, и самый дальний путь —
Теряется в ничтожности своей;
Где пращуры Природы — грубый Хаос
И древняя властительница Ночь —
Под грохот войн, не помнящих начала,
Жестоко, беззаконно правят бездной,
Страшась порядка, гибельного им.
Там жар и хлад, иссушенность и влага
Сражаются, бросая в лютый бой
Тьмы атомов — зародышей планет.
Тот — лёгок, тот — тяжёл, тот — твёрд иль мягок,
Тот — быстр или медлителен... Они
Расходятся под разные знамёна,
И легионы их в извечной битве
Бесчисленны, как злой песок пустынь,
С которым тяжелеют крылья ветра.
Кто атомов чуть больше привлечёт,
На краткий миг одерживает верх.
Но Хаос, их судья, и Случай, тоже
Правитель их, всё смешивают вновь.

Над этой дикой бездной — колыбелью,
А может быть, могилою природы,
Без моря, суши, воздуха, огня,
Которые пока — одно броженье
Слепых, могучих плодотворных сил,
Сражавшихся бы вечно, если б Он
Не прерывал их битв, повелевая
Из праха строить новые миры, —
Над этой бездной, на краю пучины,
Оставив за спиной пределы Ада,
Стоял и думал осторожный Враг
О странствии в клокочущих пространствах.
Они грохочут, поражая слух:
Не так Беллона, буйствуя, шумит
(Коль малое сравнить с великим можно)
С орудьями у осаждённых стен;
Гремел не так бы даже свод небесный,
Обрушься он;  сорвите с неба землю,
Бунтующие атомы пространств,
И то б вы не услышали такого...
Вот крылья расправляет Сатана,
Как паруса большого корабля,
И, резко оттолкнув ногою почву,
Вонзается в клубящийся туман.

Отважно он летит сквозь бури, словно
Воссев на трон из облаков и пара;
Но вдруг всё рассыпается под ним,
Кругом оставив только пустоту.
И бесполезны всплески крыл:  свинцом
Он падает в пустую глубину —
Летел бы вниз до нынешнего часа,
Когда бы, на несчастие людей,
Пахнувший жаром сильный взрыв селитры
Из тучи пепла, пролетавшей мимо
И в глубине светившейся огнём,
Не подшвырнул его своим ударом
На те же десять тысяч стадий вверх.
Взлетел и замер ураганный вихрь,
Сгущаясь быстро в зыбкое болото,
Которое — ни суша, ни вода.
То встать пытаясь на ноги в трясине,
То взмахом крыльев колыхая топи,
К далёкой цели рвётся Сатана.
Вот так Грифон по следу Аримаспов
Через пространства гор, пустынь, долин
Стремится, чтобы золото вернуть,
Похищенное из-под зоркой стражи, —
Так цель свою преследует наш Враг,
Одолевая топи и стремнины,
И пустоту, и вязкие стихии,
Упрямо пробиваясь головой,
Руками, телом, крыльями, ногами;
Он в душный мрак ныряет и плывёт,
Где дно найдётся, переходит вброд,
Ползёт, летит, пока лететь возможно,
Срывается, и вновь — летит, ползёт...

И вдруг он поражён безумным рёвом
Донёсшихся из пропасти бездонной
Живых, жестоких, жутких голосов.
Сворачивает он туда бесстрашно
В надежде, что Владыка или Дух,
Царящий в глубочайшей из пучин,
Подскажет, где найти к пределам света
Из беспредельной тьмы кратчайший путь.
И видит он:  на чёрном троне — Хаос,
За ним — шатёр над необъятной бездной,
И рядом на таком же троне — та,
Которая древнее всей вселенной,
Та, чьи одежды тьмы чернее, та,
С которой Хаос правит вместе, — Ночь.
Толпятся подле трона Оркус, Гадес,
Демогоргон (страшнее нет имён!),
Молва, Мятеж, и Случай, и Смятенье,
И жуткая, озлобленная Распря,
Горланящая тысячами уст.

Подходит Сатана к подножью тронов
И говорит: «Владыки вечных бездн,
Ты, Хаос, ты, древней древнейших, Ночь,
Не хитрым соглядатаем я прибыл,
Не трону ни одной из ваших тайн;
В пустыню эту я забрёл невольно,
Поскольку путь мой, мрачный путь мой к свету
По царствам вашим, вижу я, пролёг.
Один, во мраке, я случайно сбился
С пути туда, где Неба глубина
Теснит владенья ваши;  где-то там
Царь Неба отобрал у вас недавно
Часть ваших царств;  так я спешу туда.
Дорогу укажите, и награда
Не будет малой:  если мне удастся
Изгнать Его (а в этом цель моя),
Вам возвратятся прежние владенья,
И в ту страну опять вернётся мрак,
И знамя Ночи полыхнёт над ней!
Плоды победы — ваши. Мне — отмщенье!»
Сказал он. Помрачнев, Анарх ему
Ответствует:  «Я знаю, чужестранец,
Ты вождь могучий, Ангелов поднявший
Недавно в битву на Царя Небес
И побеждённый Им. Я видел, слышал
Ваш бой:  да и могла ль такая рать
Низвергнуться беззвучно с высоты
И тьму не испугать своим паденьем?
Вы падали стремглав;  смятенье, страх
И разрушенье охватили бездну;
Потом Врата Небесные разверзлись,
И по пятам преследовали вас
Мечи победоносных легионов.
Я восседаю у своих границ,
И еле сил хватает уберечь
Остатки царств;  от ваших кровных распрей
В опасности они;  и даже Ночь
Не может сохранить свою державу:
Сначала Ад, тюрьма для непокорных,
Раскинулся в глубинах наших бездн,
А следом новый мир:  Земля и Небо —
С той стороны Небес на золотой
Цепи повис, откуда свергнут ты.
И если ты туда решил добраться,
То недалёк, но знай, опасен путь.
Ну что ж, спеши!  Умножь мои богатства:
Руины, опустенье и смятенье!»

Не дав ему ответа, Сатана,
Возликовав, что близок берег странствий,
Взмывает и ныряет в ураган
Клокочущих со всех сторон стихий
И, огненной подобен пирамиде,
Стремительно пронзает пустоту.
Не столь коварно нависали скалы
Над кораблём Арго, когда Босфором
Он проходил;  не столь была страшна
Судьба Уллиса на пути зловещем
По жуткой грани между двух пучин:
Харибдой и подобной ей... Но путь,
Которым Сатана летит над бездной,
Опасней и труднее тех дорог.
Когда ж он всё прошел и человека
Обрёк на гибель — что за перемена! —
По воле Неба по его следам
Поднялись Грех и Смерть, над чёрной бездной
Мостя широкий бесконечный путь.
Зловещая пучина, клокоча,
Покорно держит мост необозримый
От Ада до поруганной Земли.
И по мосту снуют на горе смертным
Несущие погибель злые Духи.
Избавлены от них лишь те, на ком
Печать особой милости Господней.
Вот наконец забрезжил дивный свет!
От стен небесных в глубь угрюмой тьмы
Святой зари мерцанье проникает.
Природа начинается отсель;
Как враг разбитый, Хаос отступает
От прежних рубежей, уже не смея
Шуметь, как встарь:  стихает гул его.
Стихий сопротивленье исчезает,
Полёт тяжёл всё менее, и вот
Уж без усилий Сатана скользит
В мерцанье отдаленного рассвета
По зыби успокоившихся волн.
Корабль, разбитый яростною бурей,
Измученный, лишённый всей оснастки,
Так облегчённо входит в тихий порт.
В пространстве лёгком, словно бы воздушном
Парит, раскинув крылья, Сатана.
Он может различить уже вдали
Ему родное Небо Эмпирея,
Простёртое в такую высь и даль,
Что глазу недоступна форма Неба:
Квадрат иль круг... Опаловые башни
Своей былой отчизны видит он
И из сапфиров зубчатые стены.
Вот обнаружил он и новый мир,
Подвешенный на золотой цепи
И кажущийся крохотной звездою,
Полуприкрытой серпиком Луны.
Туда, к теперь уж различимой цели,
Туда, гонимый мстительною злобой,
Помчался Дух проклятья, Сатана,
В зловещий час, проклятьем заклеймённый.

пер. 25–26.12.1966,
04–05.06.1968,
08–09.12.1969



ПЕРЕВОДЫ с эсперанто стихов Валерия ЕРОХИНА

1. НЕЧТО ВРОДЕ ФАНТАЗИИ

Когда со мною рядом шла впервые в жизни ты,
Когда я слышал от тебя впервые слово «ты»,
Когда в ответ я говорил впервые слово «ты»,
Когда ко мне, ко мне вошла впервые в жизни ты,

Я думал:  я в конце концов — живу!
Всё это сон, или всё это — явь?
И говорил себе: «c'est fantastique»,
И, неумело пусть, слагал уж этот стих.

2. СОНЕТ

Воспеваема — и не воспета,
Мой давно желанный образ идеальный,
Пусть совсем невероятно это,
Но я знаю:  Вы вошли в мой мир реальный!

Я открыл из сказки чудо зримое,
Среди этой повседневности — открыл Вас.
Я открыл Вас, существо неповторимое,
Девушку невероятную — открыл Вас!

Так теперь, когда свершилось чудо,
Диссонанс мой обретёт ли благозвучье?
Нет, в аккорд, о гармоничности зовущий,
Этот дивный звук вплетается так чуждо!..

Как же быть:  про цель свою забыть стараться
Иль всю жизнь к недостижимой цели рваться?

пер. 21.02.1971



ПЕРЕВОДЫ С АНГЛИЙСКОГО

Dante Gabriel Rossetti. ЛЕСНОЙ МОЛОЧАЙ

Был ветер буйн, был ветер нежен,
Он изгонял из леса нежизнь;
Пройдясь лесным простором свежим,
Я сел в траву. Стал ветер нежным.

И меж колен мой лоб исчез;
Умолкли губы про Элес;
Травинки спрятав под навес
Своих волос, я слушал лес.

Травинки с солнцем разлучал я;
Оно тянулось к ним лучами,
А я сидел, и различал я
В траве трёхцветье молочая.

Не надо помнить ничего,
Но не забыть мне одного:
Цветка живое волшебство,
Три грустных чашечки его.

пер. 06–07.01.1973

Dante Gabriel Rossetti. Из «ДОМА ЖИЗНИ»

В траве легко упрятаться рукам,
В ней пальцы розовеют, как бутоны.
В твои глаза, где брезжит свет бездонный,
Понравилось смотреться небесам.
Луг лютиков приютом служит нам,
Оправленный в серебряный кустарник.
Мы видим:  тишина подобна старым
Часам песочным, медленным часам.

На голубом луче, на светлой нити
Над бездной стрекоза висит в зените:
На нас нисходит окрылённый час.
О!  Слышим мы смятенными сердцами,
Какую песнь любви поет над нами
Молчанье, осеняющее нас.

пер. 09.01.1973

George Darley. ПЕСНЬ ЛИЛИАН

Слушай!  Слушай!
Как легко звенят ландыши вокруг,
С ними ветер играет — слушай!
Что за нежный и дивный звук!

Слушай!  Слушай!
Волны говорят с берегом реки!
Как по иве вздыхают — слушай! —
Вздыхают тихие тростники.

Слушай!  Слушай!
Синей мошки «вззз...» — звук волосяной,
Он летит на прозрачных крыльях — слушай! —
Что за песенка надо мной!

Слушай!  Слушай!
Воркованье птиц заполняет лес,
Звону дальнего кукованья — слушай! —
Вторит долгая трель с небес.

пер. 11.01.1973



В.Шекспир.  Сонет CXLVI
(Перевод с англ.)

Венец земли, мой скорбный дух, смотри,
Как ты обманут:  ты живёшь как нищий.
Откуда ж эти бедствия внутри
Наружно столь роскошного жилища?

В него вселившись на короткий срок,
Не дорого ль ты платишь за дворец свой?
Или тебе доселе невдомёк,
Что он червям достанется в наследство?

Давай, мой дух, оставим этот путь,
Обычай нищей роскоши нарушим:
Пора лечить от хвори нашу суть,
А не приукрашать ее снаружи.

Кто смертный страх осилил, тот постиг:
Бессмертна жизнь, а смерть — один лишь миг.

пер. 01–02.12.1973, 13.12.1974



АБУ-ЛЬ-АТАХИЯ  (718–825 гг.)
СТИХИ
Перевод с арабского (по подстрочникам)

1.

Искусством рук своих был потрясён Творец,
вдруг вылепив тебя, владычица сердец.
Такими ж девами решил Он рай украсить,
волшебный облик твой приняв за образец.

2.

Кто знает, что несут с собой струящиеся дни,
едва ли он забавам рад и отдыху в тени.
Ведь понимает он:  пускай смеётся он, играет,
но беспрестанно что-то в нём сникает, умирает...

3.

Пока богат, благополучен, благоговенья все полны;
пока у власти повелитель, уж так-то все ему верны...
Когда ж тебя придавит время, тогда и верный друг не прочь
исподтишка поднавалиться, трудяге-времени помочь.

4.

Мы строим — чтоб рушилось. Мы умирать рождены.
И даже слова на забвение обречены.
О, Смерть, бесполезно искать от тебя избавленья,
нигде не спастись от бесстрастной твоей тишины.
И вот ты явилась, стоишь над моей сединою,
как в юности, помню, явился кошмар седины.

5.

Я никого не встретил отродясь,
кто ближним восхитился бы хоть раз.
Ах, люди, люди, на одну колодку,
в единой форме отливали вас!

6.

Людской беспечный рой хлопочет о делах;
а Смерть ведёт помол на жадных жерновах.

7.

Ты видишь?  Нищие живут надеждой на богатство.
А богатеям каково?  Всё обнищать боятся.

8.

Как только каждый встал и взял свой узелок,
я понял наконец, как этот путь далёк;
мой взор по их следам на привязи тянулся;
пытался их догнать и плакал мой зрачок.

9.

Сколь ни чурайся благ мирских, соблазны там и тут...
Увы, и тот, и этот путь в могилу нас ведут.

10.   (вар.1)

Твой взор всё время жаждет обладания,
и сердце не выносит ожидания.

То зов добра, то побужденья зла, —
то близко, то не знаешь расстояния.

Ни покаянье, ни душевный друг —
не поднимают выше прозябания.

Каким же в людях словом размягчить
повальное сердец отвердевание?!

О, Господи, помилуй, прекрати
греховности — как моря — расползание!

Любой из нас, надев любой халат,
свой пот не утаит при всём старании.

А сколько новых грешников прикрыть
свои грехи стараются заранее!..

Глашатай рока путь им возвестил
и помутил их скудное сознание.

Вот — человечность:  многим из людей
других людей приятно умирание.

Любому стать однажды суждено
душою без телесного дыхания,

я вижу у любого на челе
клеймо его грядущего заклания.

Беспечные!  А Смерть-то день и ночь
не умеряет своего старания.

Сыны Адама!  Обольщает вас,
внушает мир своё очарование.

Вы в путь идёте, облачась в парчу,
но в саван обратится одеяние:

Судьба-то знает тайный день и час,
когда прервать никчёмные скитания.

10.   (вар.2)

Ты, доверясь изменнику — алчному взору,
погружаешься, сердце, в трясину позора.

Зло с добром, как обманок ночных огоньки, —
там и тут, пропадают, близки, далеки...

Остановишься, каешься, плачешься Богу —
только встретится ль друг и подскажет дорогу?

Где спасительный путь для заблудших вконец?
Чем лечить ядовитые язвы сердец?

Я в отчаянье к милости Божьей взываю:
расползается грех, как зараза чумная.

Даже в самый роскошный халат облачась,
проступившего пота не спрячешь от глаз;

но смотри:  копошатся грешащие скрытно,
прикрывают порок и считают, не видно.

Вестник рока созвал их трубой роковой,
на дорогу порока позвал за собой.

И поверь, если кто-то из них подыхает,
даже племя его облегчённо вздыхает.

Но, однако ж!  Ликуй, до упаду пляши, —
станешь телом однажды, лишённым души,

ибо лоб твой, пока развлекаешься песней,
Смерть уже припечатала кованым перстнем.

Ты беспечно заснул, и в дому тишина...
Только Смерти ни ночью, ни днём не до сна.

Опьянённые миром, о, дети Адама,
что ни день то азартней хлопочем с утра мы,

уходя, надеваем парчовый халат,
чтоб одетыми в саван вернуться назад.

Срок назначить — Судьбы неизменное право,
уж она не упустит последней забавы.

Так что плачь, горемыка!  О жизни скорбя,
может, ты и успеешь оплакать себя.

Дольше прочих прожить — лишь умножить страданья...
Есть у жизни другое названье:  рыданья.

11.

Ты прилепился к бытию надеждою,
ты подпираешь жизнь свою надеждою,

ты к мельтешенью суеты привязан, —
о, человек, как крепко ты привязан!

А потому с роднёй готовь прощание,
накопленным заполни завещание:

как ни петляй, а Смерть найдёт тебя,
она за поворотом ждёт тебя.

12.

Когда к деньгам почувствуешь ты страсть,
получат деньги над тобою власть.

Лишь те, что трачу, вправе звать своими,
а что храню, — утратил власть над ними.

Спеши скорей истратить злой металл,
отложишь впрок — считай что потерял.

13.

А говорили, богач лежит!..
Ему лишь саван принадлежит.

14.
СТИХИ-АФОРИЗМЫ. Парная урджуза.
(Фрагменты)

****
Лишь в годы молодости могли вы
весёлой видеть любовь свою.
Лишь в годы молодости счастливой
благоуханны сады в раю...

****
Голодный губит стяжаньем душу,
хотя лишь надо наполнить рот.
И даже пищи так мало нужно
тому, кто тут же, поев, умрёт.

Твои глаза до всего охочи,
тебе же нужен один ломоть;
от хлеба к небу подъемля очи,
спасай надежды, смиряя плоть.

Ты так подробно меня обсудишь,
мой ненавистник иль доброхот!..
Ты промахнёшься, не зная сути,
а вот судьба без промашки бьёт.

Обида — что это?  Шрамов нету,
однако боль претерпеть невмочь!..
Попробуй бодрствовать, и к рассвету
увидишь, сколь бесконечна ночь.

Всё человека ведет к растратам,
и только мудрость к нему щедра.
Делами добрыми быть богатым —
важней, чем ворохами добра.

С порочным рядом — и полдень жуток;
с благим — скитанья в ночи легки.
Сражённым шутками — не до шуток,
коль забавляются шутники.

Себя сдают сатане в добычу
внимающие клеветнику.
Поверь злословящим, и — накличут,
стрясётся так — на твоём веку.

Людей богатство, как горб, увечит,
а также молодость и досуг:
три червоточины в человеке,
язвящий душу тройной недуг.

От скверны внешней освободишься,
когда в себе её порешишь.
Когда в решении усомнишься,
намного правильнее решишь.

Что — жизнь?  Легко отравиться жизнью,
всех бедствий более жизнь страшна.
Обречены мы давиться жизнью:
из смерти вся состоит она.

Зато бывает:  прибитых бранью —
и нет уж сил превозмочь хулу —
Аллах утешит и без взыванья,
не ждёт, когда вознесёшь хвалу.

И солнца на небе появленье,
и погруженье земли во мрак —
послушны дивному повеленью,
так вечно было и будет так.

Любому сущему есть причина,
в любой причине сокрыта суть.
Зрим средний слой;  наяву личина...
В ядро центральное б заглянуть!

Смешон, кто чистого в мире хочет,
ведь перемешано всё и вся.
И страх, и страсти в груди клокочут,
борьбой, как пульсом, её тряся.

Вернётся всё по незримым нитям
к своим корням, окунётся в суть.
Иди, ничтожный, путем наитья
в своё величье душой нырнуть.

А этот мир называем все мы
юдолью горестей и обид,
где родниковую воду Время
всё время всяким дерьмом мутит.

Здесь как-то встретились, обвенчались
и поженились Добро и Зло.
Добрят не слишком плодить старались,
но Злят — достаточное число.

Где купишь чистое?.. Купишь, верно,
коль то согласен ты чистым счесть,
что ощутимо воняет скверной,
но благоухание тоже есть.

Есть две природы в твоей природе,
и два начала в тебе всегда:
Добро и Зло, и они в разброде,
толкают, тянут туда, сюда.

Мы знаем тленный душок всего, но
рискни, понюхай разок скупца,
и убедишься:  вот он — зловонней
чего угодно, хоть мертвеца.

Понять единое мирозданье,
сравнить хотел я Добро и Зло...
Не сопоставило их сознанье,
единой меры им не нашло.

Здесь я почувствовал Разум Высший,
перед которым я слеп и глух.
Непостижимое не постигший,
растерзан ум мой, напуган дух.

От века так суждено Аллахом.
Здесь мне, как всякому, путь закрыт.
Слова об этом — лишь горстка праха.
Так пусть Молчание говорит.

15.
ПОХВАЛЯЮЩЕМУСЯ РОДНЕЙ

Отцами похваляться и дедами — не смей,
не делай славу рода добычею своей.

Похвально — благочестье. Вдали мирских услад
тропой повиновенья восходят в райский сад.

Мы не минуем Смерти. К её ручью прильнуть
кто посуху подходит, а кто — в трясину, в муть.

16.

Пока приятеля ничем не утруждал ты,
казалось, ты ему родней родного брата.

Но если будешь ты заботой омрачён,
попросишь подсобить, — тобою сплюнет он!

17.
ПЕСНЯ

Неужто жилище спокойное где-нибудь встречу!..
Но Время опять о другом —
о том, где живём мы;  готовый разрушиться дом
рисует его красноречье;

хибару, в которой случайные гости — поверьте! —
и радость, и горе в глазах,
где мы неимущи:  душою владеет Аллах,
тела наши — пленники Смерти,

где, если пора умирать,
с собой заберёшь из добра лишь заплатанный саван,
где будешь богат, если с юности стал собирать
одну только добрую славу.

18.

К тебе привязанный надеждой, связавшей по рукам меня,
я разрубаю этот узел, спускаюсь с этого коня:

пусть ледяным прикосновеньем отчаянье остудит грудь,
от вечных странствий и привалов пора немного отдохнуть.

О, ты, надменный, чьи суставы назавтра расчленит трава,
смотри, гонец твоей надежды засучивает рукава,

он будет к истине стремиться и рваться в новые бои,
не замечая, сколь безмерны, чрезмерны чаянья твои.

Своим делам сыны Адама ведут обманно-хитрый счёт,
но неизбежно бритва Смерти все ухищренья пресечёт.

Узнал я, сколько стоит просьба!.. У просьбы страшная цена,
вручённого взамен подарка всегда стократ ценней она.

И если честь твою на просьбы душа вконец не извела,
опомнись и остатки чести потрать на честные дела.

И если видишь, в этом месте дела твои не хороши,
чем исхитряться и лукавить, в другие страны поспеши.

Терпи в безвременье достойно и не спеши впадать в печаль,
распутаются беды так же, как развязать легко укаль.

19.

Ты тяготиться стал сердечностью былой,
ты позабыл любовь, убитую тобой.
Нелепости судьбы!  Погибла наша дружба,
я друга хороню... А ты ещё живой!

20.

Ещё мы свидимся, коль не покинем свет:
ведь лишь покойнику до прочих дела нет.

21.

Я спрятался:  друзьям и знать нельзя,
что жжёт меня постыдная слеза.

Я другу так ответил на упрёки:
«Чтоб я когда слезами залился?!

Я просто отошёл переодеться
и кончиком плаща задел глаза».

22.

Остерегайся!  Любит мир постылый
прихлопнуть нас нежданною бедой.
Вон, посмотри, украденный могилой, —
не разобрать, распутник иль святой.

Надеешься, Судьба с тобой поладит?
Убыточны, учти, дары её.
Тебя рука Судьбы так нежно гладит...
Вот-вот найдёт сокровище твоё.

23.
ПЕСНЯ О РАЗЛУКЕ С ЖЕНОЙ

Кто влюблённое сердце спасёт от полночной печали?
Дни разлуки так долго томящую страсть омрачали...

Я тоскую по ней, ожидающей дома меня,
а надежда на встречу всё менее день ото дня.

Не хочу я других, моё сердце не тронут искусы,
равнодушно гляжу я на их ожерелья и бусы.

Ярче солнца любовь озарила бы свод голубой,
если б дал мне Аллах поскорее слиянье с тобой.

пер. 22.07 – 04.08.1984

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Трясину жизни, жуть душевного гнилья,
сама гниющая, клеймит душа твоя.
А гниль в ответ: «Брюзглив. Ко мне несправедлив...
А впрочем, стих красив, Абу-ль-Атахия».

03.08.1984



ШЕКСПИР. СОНЕТ 66

По горло сыт!.. Смерть, выход мне открой!
Отвратный фарс:  Честь — нищий лицедей,
Ничтожество — удачливый герой,
И Праведность — залгавшийся злодей,

И Звёзды лепят не на тот мундир,
И Девственностью тешится разврат,
И Совершенство опозорил мир,
И Силу изуродовал диктат,

И Вдохновенью рот зажала Власть,
И Глупость лечит нас от Мастерства,
И Правда о Безмозглость обожглась,
И Доброта — рабыня Воровства...

По горло сыт всем этим — как сбегу?
Тебя одну оставить не могу.

пер. 18.11.1985



НИЗАМИ. ГАЗЕЛИ
(Переводы с подстрочников)

Газель N 2

Скоро юность откочует. Житель города, пойми,
Кто уехал — не вернётся с караванными людьми.

Почему согбенны спины по земле бредущих старцев?
Вновь найти себя мечтают — теми, прежними, детьми.

Все утраты, все находки назови, как надо:  Жизнью.
Воздавая жизни жизнью, тайну жизни восприми.

А потом и в путь готовься. Не проспи, как тот пропойца,
И беспечностью из жизни жизнь свою не изыми.

Всуе на ветер пускаешь дорогие годы жизни,
А за них купил бы вечность — там, за тайными дверьми.

Если б золотом за душу ты платил, так знал бы цену;
Так индус не видит блага в том, что даром, не взаймы.

Разве горя ты убавишь, коль весёлым притворишься?
Разве радость ты унизишь, истязая плоть плетьми?

Низами, о сердце вспомни, о любви запой и чашу
Под напевы органона с тем, багряным, подними.

пер. 25.04.1986

Газель N 19

Из твердокаменных зароков себе святилище построй —
Любовь разрушит эти стены хмельной любовною игрой.

Вот так и я сжигаю сердце, но имя идола скрываю:
Возревновав, не встанет солнце вослед за утренней Зухрой.

В огне твоём сердец немало, но где ещё найдёшь такое,
Что, кровоточа над жаровней, мечтало б жар усилить твой?

Глаза игриво обещают: «Твоя!.. Но потерпи немного».
О, Боже!  Я-то терпеливый, но жизни прикажи: «Постой!»

Меня любимая терзает. Скажите ей, пускай измучит,
Терпенью вечному научит, лишь только б не гнала долой.

Газель на что уж востроглаза, зато во сне её поймали;
А та — газельими глазами — вот так же сон поймала мой.

Кто Низами убить решится, грехом великим исказнится;
Одна любовь имеет право, так пусть убьёт своей рукой.

пер. 25–26.04.1986

Газель N 58

Где бы имя прохожий твоё ни назвал, —
На себе я одежды в отчаянье рвал.

Чтоб на торге купить тебя, как безрассудно,
Как беспечно я там же собой торговал!

Верно, ты про свою намекала неверность.
Я не верил, я «верной» неверную звал...

Но за что же ты крылья мои изломала?
Я ведь ради тебя в поднебесье взмывал!

Для того ли, чтоб ты Низами убивала,
Тягу к лучшим друзьям он в себе убивал!

пер. 27.04.1986

Газель N 55

Луна моя!  Ко мне средь ночи зашла бы на дом — хоть на час.
Не всё ж любовь терзать разладом, порадуй ладом хоть на час.

Увидь болезненную бледность, больную грудь спаси от жара,
Предстань, недуг мой постоянный, целебным ядом хоть на час.

Уста — живой воды источник — раскрой, дарительница жизни.
Я разве не тобой истерзан?  Присядь же рядом хоть на час.

Ты стала мне степным пожаром. Довольно гнать меня, довольно!
Приди на пир, тогда б весельем меня зажгла ты хоть на час.

О, вкруг Луны завитый локон!  О, брови лунного изгиба!..
Ты мой султан, я раб, и в это поверить надо хоть на час.

Ты — кипарисовый, лилейный, благоуханный сад Ирена,
Укрой же Низами от бури под сенью сада хоть на час.

пер. 03.05.1986




ХАФИЗ. ГАЗЕЛЬ
Перевод с фарси

Пусть очи тюрчанки ширазской навеки меня полонят,
И пусть Бухару с Самаркандом отдать ей за родинку рад!..

Начерпай вина, виночерпий. В раю мы уже не услышим,
Как здесь по брегам Рокнабада сады Мусаллы шелестят.

Увы мне!  Цыганки-смутьянки украли мою терпеливость
Быстрее, чем стол угощений — вояками вдруг нарасхват.

Нельзя с недозрелой любовью идти к ненаглядной подруге:
К лицу ли прекрасному лику обманки румян и помад?

И все ж красотой побеждён я, подобно влюблённой Зулейхе,
Которую прелесть Юсуфа лишила стыдливых преград.

Язви надо мной, издевайся, я буду тебе благодарен:
Насмешки твои ядовиты, но сахар-уста их сладят.

Душа моя!  Хочешь совета?  Ведь юные более жизни,
Внимая почтенному старцу, брюзжание мудрое чтят.

Вином занимайся, певцами, но только не тайнами Рока,
Всесильное Время распутать не смогут ни разум, ни взгляд.

Хафиз, жемчуга нанизавший!  Приди и порадуй напевом —
Газелью, в которую небо вплело ожерелье Плеяд.

пер. 04.06–02.07.1989



СТИХИ
(неизвестных авторов)
из романа П. Андерсона «КОЗЛИНАЯ ПЕСНЬ»
переводы с английского

=== 1. ===

Золотым венцом золотого дня
На закате пылает холм,
Но померкнет вдруг:  это первый испуг
Перед мертвенной мглой кругом,

Перед ночью — мистерией мрачных тайн;
Вот и тьма, как безмолвный страж;
Будет пляс теней, хоровод огней
И для зрителя — смертный страх.

Мне однажды во тьме на таком же холме
Уловить нездешнюю речь,
В ней тревогу прочесть и расслышать весть
От свидетелей наших встреч.

Поведут перекличку с холма на холм
Небеса, и земная твердь,
И ручьи, и ветра, и огонь костра —
Про твою, вдруг пойму я, смерть.

=== 2. ===

Ты пришла, и солнце пришло с тобою,
Позолотой залило зелёный дол;
Назывался трепет листвы — любовью,
И ликующий ирис, сверкая, цвёл.

=== 3. ===

Я был так счастлив, был так молод!
Теперь знобит предсмертный холод,
Я в дряхлом теле как в тюрьме...
Timor mortis conturbat me.

Мы все мечтой о славе живы —
Надежды суетны и лживы,
Во прахе плоть, душа во тьме...
Timor mortis conturbat me.

Судьба как флюгерами вертит:
Из пляса в плач, от смеха к смерти,
От чудных праздников к чуме...
Timor mortis conturbat me.

Любые царства мировые
Развеют ветры вековые.
Вот пыль былых сует на мне...
Timor mortis conturbat me.

Равно печать грядушей смерти
Лежит на принце и на смерде,
Хоть бы богач, хоть при суме —
Timor mortis conturbat me.

Смерть — и прелату средь молитвы,
И рыцарю на поле битвы,
И победителю в войне —
Timor mortis conturbat me.

И годы города и мира,
И дни банкрота и банкира
Идут по бросовой цене.
Timor mortis conturbat me.

И смех, когда играют дети,
И скорбный взгляд прелестной леди —
У Смерти в траурном ярме...
Timor mortis conturbat me.

Всемилостивому вельможе,
Всезнающему клерку — тоже
Не отсидеться в стороне.
Timor mortis conturbat me.

=== 4. ===

Розы, станьте её покровом,
Но только не мрачный тис.
Мне таким же покоем новым
Осталось обзавестись.

Дан ей домик настолько тесный,
Чтоб даже вздохнуть не сметь!..
Ей открыла дворец чудесный,
Чертог свой обширный Смерть.

=== 5. ===

Когда бы знать, что близок срок,
Была бы скорбь не столь безмерной;
Любуясь, думать я не мог,
Что ты была простою смертной;
Не представлял ещё за час,
Что годы лишние начнутся;
Что я взгляну — в последний раз,
А ты не сможешь улыбнуться!

=== 6. ===

Навек недвижной и немой,
Ей даже не узнать,
Что вздрогнул, замер шар земной
И покатился вспять.

=== 7. ===

Ведьма, и голодный гоблин,
И мертвец, мутящий омут, —
Коль, по книге Луны, за тобой нет вины,
Никогда тебя не тронут.

Эти пять надёжных чувств,
Где уютно, будто дома,
Не спеши покидать, чтоб безумцем не стать...
Иль бродягой вроде Тома.

Войском дьявольских видений
Я командую отныне.
С закалённым копьем, с запылённым конем
Я скитаюсь по пустыне.

Звал меня на поединок
Рыцарь — призрак василиска.
И не так уж вдали, возле края Земли,
Я считаю, это — близко.

=== 8. ===

Впредь не страшны ни летний зной,
Ни вой пурги над хрупким льдом;
Исполнил я урок земной
И, взяв расчёт, покинул дом —
Оставил новой детворе,
Уже пылящей во дворе.

пер. 24.04–28.05.1992



Л. КЭРРОЛЛ.
Четверостишие из «Алисы в Зазеркалье»
(перевод для повести James E. Gunn «The Listeners»)

Когда б семь горничных семь лет
Метёлками пылили,
Вы думаете, — молвил Морж, —
Здесь меньше стало б пыли?

10.05.1993



Эдгар ПО.  ВОРОН

Било полночь. Был я болен, духом пуст и обездолен,
Заблудился в старой Книге, в неразгаданных словах.
Пробужденьем от кошмара прозвучали три удара,
Как когда-то — три удара старой битой на дверях.
Я подумал:  там прохожий зябко ёжится в дверях,
Заблудившийся в полях.

Только я привстал со стула, лампа, помню я, мигнула,
Пламя словно бы от ветра закачалось на свечах.
И внизу качнулись тени — сумма смуты и смятений,
Не вопросы, просто тени, молча лёгшие во прах...
Ах, Ленор, моя утрата, ночи, лёгшие во прах...
Ты ушла — и мир зачах.

Зашуршало что-то в шторах, из угла донёсся шорох,
Будто ночи одиночеств отражаются в вещах,
Довершают мне потерю приглашеньем к суеверью,
Тут же кто-то ждёт за дверью с чёрной ночью на плечах...
Я нарочно медлю, что ли?  Поневоле смутный страх,
Если полночь на часах.

Впрочем, хватит!  Может, хуже там — кому-то — в зимней стуже.
Я откинул крюк тяжёлый и за дверью нараспах
Огляделся: «Гость иль гостья, здесь темно как на погосте,
Где же вы?  Не прячьтесь, бросьте!..» — Пустота и снежный прах.
Леденеющий от злости, ветер гонит снежный прах,
Стонет в клёнах и в кустах.

Но озноб бежит по коже не от ветра, не похоже,
Вроде б что-то или кто-то, заблудившийся в мирах,
Из глубин декабрьской ночи сообщить мне что-то хочет,
Передать мне что-то хочет знаком или на словах.
Вдруг «Ленор» шепнуло эхо... Может — я позвал впотьмах,
Может, просто шум в ушах.

У меня замёрзло сердце, я вернулся в дом согреться,
Сел к камину и услышал тот же стук, вернувший страх.
Но сказал себе: «Так часто клёны полночью стучатся,
Нам мерещатся несчастья, людям, жмущимся в домах, —
Будто призраки стучатся к людям, жмущимся в домах,
А всего-то — ветки взмах».

Но едва окно раскрыл я, вижу клюв, глаза и крылья —
Мне шагнул навстречу Ворон, и крыла тяжёлый взмах
Чадо Вечности и Ада перенёс на бюст Паллады...
Мне за слёзы так и надо — слишком горем я пропах.
Хоть какой, да собеседник:  если горем я пропах,
Скажет «Крра!» в ответ на «Ах!..»

Как он важен, как вальяжен, хоть и чёрен, да не страшен,
И едва ль его жилище — на Летейских берегах.
Если был бы он и вправду Вестник Рая, Ворон Ада,
Мне узнать бы было надо, как зовётся в тех мирах.
Ну, давай!  Ответствуй, Ворон, как ты звался в тех мирах!
Ворон горько каркнул: «Крах!»

Я отпрянул:  ну и диво!  Птица дьявольски учтива,
Хоть запуталась, бедняга, в разных птичьих именах.
Вышло чётко;  но, однако, имя — нечто вроде знака,
Можно звать и так и всяко, но своих домашних птах,
Даже пусть больших и чёрных, но никто домашних птах
Не терзает кличкой «Крах».

Как он прочно сел над дверью! — видно, чувствует доверье.
В этом чудится мне что-то, встарь мелькавшее в мечтах.
Где мечты?.. Где шатья братья?.. Не могу друзей собрать я,
Словно некое проклятье на моих лежит друзьях.
Что же нужно, чтоб остался хоть бы ты — в моих друзьях?
Ворон горько каркнул: «Крах!»

Вздрогнул я. За чёрным словом — жалким жизненным уловом —
Чей-то чёрный крест увидел на надеждах и делах.
Был хозяин птицы — нытик, духом полный паралитик,
Вы таких не окрылите, — он почти с восторгом чах.
Ворон слушал это слово, а хозяин чах да чах —
Сам себе накаркал крах.

Вещий Ворон, тощий Ворон, чей-то горестный позор он
Поневоле выдал миру:  что ему в людских речах!..
Я придвинулся:  наверно, понимает он неверно,
Но — сиянье или скверну слышит он в таких словах?
Что он, Ворон, смутно видит в человеческих словах —
Для примера, в слове «крах»?

Не «любовь» ли?.. Вдруг воскресло, как она садится в кресло,
И опять сидим мы рядом и мечтаем при свечах...
Может, ей, такой прекрасной, к высшим таинствам причастной,
На земле — такой несчастной, место — там, на Небесах?
Для неё, кого с рожденья ждали там, на Небесах,
Смерть — Призванье, а не крах?..

И в ответ мне — полузримо в клубах ладанного дыма
Появились серафимы с горним светом на челах.
«Вот мне знак!  Теперь я знаю:  горем я Ленор терзаю!..
Жечь, как я сейчас дерзаю, душу на ночных кострах —
Пусть оставлю! — и тогда мне вместо жизни на кострах
Будет...»  Каркнул Ворон: «Крах!»

«Ты!  Подделка под пророка!  Не казни меня до срока!
Будь ты птица, будь ты демон, ты — знаток в таких вещах.
Не в пустыне злого Рока, так на папертях Востока,
Не в твоей стране порока, так в иных каких краях —
Подскажи — какое средство стать беспамятным как прах?!»
Ворон горько каркнул: «Крах!»

«Ты!  Подделка под пророка!  Ты — не морок, ты — морока.
Хоть бы видимость надежды отыскать в твоих словах!..
Подтверди мне не переча, что блаженной будет встреча,
Что Ленор, затеплив свечи, ждёт меня на Небесах.
Что же — ну, ответствуй, демон! — ждёт меня на Небесах?»
Ворон горько каркнул: «Крах!»

«Вот и знак, пернатый дьявол:  ты мой враг, ты вновь слукавил,
Ты пронзил мне клювом сердце, — изыди, вселенский страх!
Не переча, не пророча — прочь, порочный отпрыск Ночи,
В дверь, в окно — решай, как проще, каркай там, в пустых полях.
Что тебе в моих мученьях, что тебе в моих мечтах?..»
Ворон горько каркнул: «Крах!»

Так сидит и до сих пор он, и следит за мною Ворон,
Белый бюст и чёрный Ворон сторожат меня в дверях.
Взгляд — как огненная спица, и хотя недвижна птица,
Тень под нею шевелится, как крыла протяжный взмах,
Мне из глуби этой тени всё виднее каждый взмах,
Всё роднее слово «крах».

Пер. 10–16.04.2000
 


ПРИМЕЧАНИЯ

РОЖДЕНЬЕ РАЗУМА

Эту поэму, помнится, я предлагал в журнал «Знание – сила» и получил ответ, что «гипотеза такого рода уже высказывалась». Словно бы я посылал им научную статью!..

ВЛАДЫКА ШАМБАЛЫ

Когда я писал эту поэму, было ощущение одобряющего внимания и подсказок, включая даже довольно разборчивые картинки.

НЕДОСТРОЕННЫЕ ПИРАМИДЫ

Это крупные произведения, по той или иной причине до сих пор не завершенные. Здесь выбраны те из них, которые и в неполном виде представляют, как мне кажется, какой-то интерес.

ПРАВНУК ОНЕГИНА

Попытка стилизации пушкинского романа, спровоцированная тем ленинградским Онегиным, у которого в трамвае перчатки кто-то спер, «за неименьем таковых смолчал Онегин и притих». Первая попытка начать этот «роман» относится к сентябрю 1962 года. Первая глава — в окончательном виде — была дописана в апреле 1969 года. Потом дело застопорилось, и понятно почему. Одно дело опробовать себя в такой стилизации и убедиться, что получается неплохо. Некоторые строфы первой главы звучат очень даже по-пушкински, хотя и с легким склонением в мой характер звукописи. Совсем другое дело — на базе этого умения действительно писать объемистый роман. По тем временам это было делом совершенно бесперспективным, роман получался неприемлемым для цензуры. В нынешнее время — вся крамольная красота той же первой главы непонятна и неинтересна молодому поколению, а работать только для утехи ностальгирующих по прошлому стариков — нет времени.

У НИХ ОРЕХ ЕРОХИНУ

Чисто мемуарный текст, без выдумок и преувеличений, с изображением только подлинных событий и называнием настоящих имен. Взять хотя бы детали первого нашего прихода к Ерохину: и бугай, спящий на полу перед его дверью, и провал в полу, где споткнулась Люся, и моё рисование пирата на газете — всё так и было в тот поздний вечер первого знакомства. Забыл только упомянуть, что в качестве дверного засова Валера использовал ножницы...
Владик (Владислав Иванович Окладников, ныне доктор медицинских наук, директор Иркутской клиники нервных болезней, любимый ученик и преемник на этом посту великого невропатолога Ходоса) — первый из всех моих иркутских друзей. Мы познакомились в магазине грампластинок и очень быстро сдружились. Он-то и ввёл меня в «аркадиево братство», в среду юных «интеллектуалов» вокруг Аркадия Егидеса. Тот брал всех апломбом, громогласностью и эрудицией, почерпнутой в Москве (откуда их семья вынуждена была переехать вместе со ссыльным отцом — кандидатом философских наук Марком Петровичем Егидесом, который позже стал эмигрантом и даже выступал обвинителем во время «суда» над КПСС, однако повел себя как скандалист и оскандалился). Ровнёй себе Аркадий признавал только Ерохина и почему-то меня. Только чтобы вытащить Владика из-под его влияния, я затеял авантюрную эпопею с «художником Иннокентием Глессом»...
Люся (Людмила Бендер) — самоуверенная молодая поэтесса, красивое миниатюрное создание. Дочь Софьи Левандовской, авторши знаменитой тогда пьесы «От щедрости сердца». Очень удивлялась, что Ерохин в нее не влюбился. Ерохин Валерий Алексеевич — выпускник Московской консерватории по классам ф-но и теории гармонии, преподаватель Иркутского музыкального училища. Композитор (прививка джаза на жанры серьезной музыки), полиглот, поэт (на русском и немецком — редко, в основном на эсперанто). Позже — автор новой теории гармонии, работник редакции журнала «Советская музыка».
«У них орех Ерохину» — перевертыш, сочиненный либо кем-то из коллег-преподавателей, либо раньше, когда Ерохин учился в консерватории.

ИЛИАДА

Предполагалось пересказать в таком стиле целиком «Илиаду» и «Одиссею». Мой энтузиазм угас после слов Ю. Бокшанина, что «это не следует делать». Через несколько лет выяснилось (но поздно, увы), что Юра имел в виду не весь замысел в целом, а только «подсчет кораблей» в третьей главе.

СТИХОТВОРНЫЕ ПЕРЕВОДЫ

Здесь собраны все мои стихотворные переводы, кроме крупных опубликованных: Абулькасим Лахути и Омар Хайям. Хайяма следовало бы привести целиком, со всеми вариантами перевода каждого четверостишия, но это заняло бы несколько книг.

!

Друзья!   Взгляните также и сюда,
возможно вам будет интересно.