сайт посвящён творческому наследию
Игоря Андреевича Голубева
и призван привлечь ваше внимание к творчеству этого выдающегося поэта
голубев

!

Друзья!   - Реклама в наши дни создаётся на основе анализа лично ваших поисковых запросов.
Поэтому просто считайте что это обращается, взывает и вопиёт к вам самоя ваша совесть!


место для рекламного блока

ЧЕЛОВЕК

(Cтихи, том 11)


ЧЕЛОВЕК

Философская поэма



Что может человек?..

Летящий на пылинке в пустоте
безжизненной, спалённой излученьями,
как будто миллиарды Хиросим
огнём клокочут на пути пылинки;
в той пустоте, которая полна
и жаром, испаряющим металлы,
и холодом, в невиданный металл
смораживающим любые газы;
в безбрежности такой, что если есть
планета-великан, внутри которой
свободно разместилась бы кривая
спирального пути пылинки нашей
за пять последних миллиардов лет,
то и планета-великан вдали
теряется настолько же бесследно;
летящий на пылинке в пустоте,
что может человек?

Живя на свете несколько секунд
(или десятков лет — одно и то же
пред вечностью, по той индийской притче,
в которой на алмазную скалу,
поднявшуюся выше Гималаев,
в столетье раз слетает ворон, чтобы
почистить клюв;  и коль представить время,
квадриллионы долгих лет, пока
он клювом в порошок сотрёт скалу,
то следует понять:  оно — ничто
пред вечностью), — глоток из океана
раскинувшихся перед ним эпох,
как бы в насмешку данный, выпивая,
живя на свете несколько секунд,
что может человек?

В великой стохастической игре
(должно быть, так назвал бы математик
игру случайностей, когда они
в любую жизнь, в любой научный опыт,
во взрывы солнц, в рождения галактик
всегда привносят что-нибудь своё,
и, как в двадцатом веке стало ясно,
все вычисленья Кеплера, Ньютона,
все формулы Эйнштейна и других —
полумертвы, пока в них нет поправок
на эту вездесущую Случайность,
поправок, не дающих новых знаний,
но всех нас оттесняющих к черте,
за коей бесполезны предсказанья:
скрипач берёт божественную ноту,
но дрогнет вдруг предательски рука;
осколок радиации, протон,
случайно поразит гриппозный вирус
в одну из хромосом, и злой урод,
свирепый вирус новой формы гриппа,
стремительно плодя себе подобных,
пойдёт гулять по всем материкам,
как новая мучительная смерть —
случайное творение Случайности;
известен человечеству закон,
описывающий чередованье
эпох и исторических формаций, —
и вдруг Европу церковь увлекла
в почти тысячелетнюю петлю,
нарушившую мерный ход истории;
остановить развитие наук,
заставить задохнуться сотни гениев
в петле тысячелетнего застоя,
стреножить сразу сорок поколений... —
поправка на Случайность?! — каково?);
в великой стохастической игре,
идущий по неверному канату
под резкими ударами ветров,
которые предвидеть невозможно,
не знающий и не могущий знать,
что встретится ему через минуту,
с полупрозрачной плёнкой на глазах,
на очертанья истинных предметов
накладывающей густые тени
прекрасных чудищ, всплывших из глубин
горячечной игры воображенья,
обязанный надеждам и мечтам
не доверять и в то же время верить,
и вновь на ощупь делающий шаг, —
что может человек?

Но нет!
Обманчива любая точка зрения,
с которой можно только разглядеть
неясный контур, не увидев сути.
Зазорно ль на колени опуститься,
чтоб насладиться красотой цветка?
Не следует ли сузить взгляд предельно,
чтоб различить пульсацию ядра
и вспышки электронных облачков?
Разумно ль вечность брать за эталон,
исследуя стремительные бури
в кипящем микрокосме?
Кто говорит, что человек так мал
перед пустынной, огненной Вселенной, —
не сможет различить, где человек,
где каменный валун в рост человека.
Кто высшей сутью представляет вечность, —
конечно, предпочтение отдаст
не человеку — камню, за его
глухое и слепое постоянство...
Ещё раз и ещё раз повторим:
обманчива любая точка зрения,
с которой можно только разглядеть
неясный контур, не увидев сути.
Кто сравнивать берётся и судить
о значимости тех, иных явлений,
пусть сравнивает сходное:  костёр —
с пожаром, наводненье — с ручейком,
слова пророка — с лепетом младенца.
И, прежде чем начать соизмерять,
пусть обнаружит существо предмета
и тщательно явленья подберёт,
имеющие то же существо, —
тогда и соотносит;  но при этом
пусть пользуется главною шкалой,
прибором, регистрирующим суть,
а не второстепенные приметы.
А много ль этих шкал?  Едва десяток,
но то и странно, как мы путать их
горазды. И когда учитель, врач,
учёный, композитор иль художник,
забывший сам себя оберегать,
когда нужна его работа людям,
и мучимый сознанием того,
что не успеет в отведённый срок
всё завершить, задуманное с юности,
и факел передать ученикам, —
прочтя в газете о почтенном старце,
сто шестьдесят спокойных лет прожившем
на склоне величавого Казбека
и сохранившем и глаза, и зубы,
и трезвость рассуждений, — когда он
себя ненужной завистью кольнёт,
то это будет значить:  он ошибся,
забыл на миг про главную шкалу,
где ценность жизни мерится совсем
не длительностью жизни...

Сказав: «Я мыслю — значит, существую!»,
философ нам подсказывает вывод:
«Я смертен — значит, смертна мысль моя».
И это — правда, но из тех, которым
иная правда противостоит.

Замечу кстати:  есть у нас привычка
всё надвое делить:  на «правду» — «ложь», —
особенно присущая нам в юности.
А между тем ни тот, ни этот полюс
не достижимы, если видеть в них
уж если правду — то всегда и всюду,
уж если ложь — в любых условьях ложь.
Вот школьник, над задачником колдуя,
вдруг получает правильный ответ,
ошибочным путём придя к решенью, —
так истина нечаянно у лжи
отхватывает часть её владений.
Всю гамму освещений делим мы
на свет и тьму. Мерцанье небосвода —
на день и ночь. Волну существованья —
на жизнь и смерть. Категоричны мы —
для простоты. Но если вникнуть строго,
окажется:  взаимоотношенье
меж истиной и ложью — посложнее
шкалы линейной типа «свет» и «тьма».
Здесь, кроме непрерывности понятий,
заметны постоянные смещенья
куда-то влево, вправо, вверх и вниз.
Скорей, сравнить их можно было б с картой
какой-то неизученной страны,
где вынужден географ указать
места, совсем не годные для жизни,
и те, где можно строить города.
Как оценить, как провести границы?..
Допустим, что заселена страна.
Двух городов похожих нет, конечно, —
какой мы предпочтём?

Вот так и «правда» — «ложь». Есть много правд
и много лжей. Необозримо много.
И нужен очень осторожный ум,
лавирующий судном между рифами,
чтоб отыскать единственную — ту,
которая необходима, — правду.
Да вот и подтвержденье слов моих:
любой философ честно правду ищет,
а что находит? — новый вариант.

Отсюда вывод видится печальный:
любое утвержденье объявить
мы можем правдой, и любое — ложью.
Различий нет. Не так ли?  Нет, не так.
Не для игры и умствований голых,
не ради праздных блёсток остроумья
в борьбе за жизнь досталось человеку
верховное оружье — острый ум.
Не надо забывать, что слух, и зренье,
и осязанье, и другие чувства
даны зверью и нам — не для того,
чтоб наслаждаться запахом сирени
и видом облаков... Кто зорче, тот
скорей уйдёт от хищника, и легче
найдёт себе добычу по зубам.
Вот так и ум. Он — не для констатации
печальных фактов бренности людской.
Он — для того, чтоб изменить я смог
суждённое почти что неизбежно,
когда бы разум мне не помогал.
И раз уж он найти способен правду,
пусть это будет та из многих правд,
с которой стану я жизнеспособней.
Вот  правильный критерий. Он — единственный,
а все другие уведут туда,
где правда станет гирею на шее
попавшего в болото.

Но клокотанье импульсов в мозгу —
явление, подобного которому
не можем мы пока найти нигде
и потому безмерно им гордимся,
настолько, что спокойно убиваем
иных существ, поскольку отнесли
мы их в разряд безмозглых от природы
(а кстати, рассуждали точно так
нацисты, неарийцев убивая...
Не будем отвлекаться), — мы должны
учесть, что вспышки импульсов в мозгу —
не высшее явленье в нашем мире.
А что же выше?  Вот родится мысль —
и каждый устоит ли от соблазна
бежать к кому-то ею поделиться?
Пример мой — малый штрих. Верховно — то,
что тоже мыслит, дышит, ест, болеет,
излечивается, идёт вперёд,
впадает в спячку, кружится на месте,
и вдруг, во мраке различив маяк,
летит к нему, к своей далёкой цели,
нередко попадает в катастрофы,
но (вот в чём соль!) не гибнет так, как мы,
живые клетки тела-исполина.
Я говорю про Общество, конечно.

(Иные предпочли бы:  Человечество.
Звучит, конечно, славно;  но пока,
сдаётся мне, пора не наступила,
чтоб называемое этим словом
считать во всём единым существом.
Скорее, мы — свидетели рожденья.
Нам выпало на долю жить в эпоху
рожденья Человечества — слиянья
различных Обществ в больший организм.
Эпохи нашей странные приметы,
к которым применяют слово «взрыв»,
как будто речь о смертоносных бомбах,
пугающие иррациональностью
своей, несоответствием их силы
с суммарной мощью той цивилизации,
которая считает их своими
твореньями, но между тем никак
не только их притормозить не может
иль предсказать развитье этих взрывов
за гранью косных выводов о гибели,
которая мерещится во всём,
нам не известном, — даже не способна
она понять, зачем бы ей нужны
все эти взрывы, как они возникли, —
как в сказке, где в лачуге лесника
родится неожиданный ребенок
и напугает и отца, и мать
стремительным развитием и ростом;
эпохи нашей странные приметы,
в которых видят апокалиптический
конец Вселенной, близкий Страшный Суд,
а перед ним — обрушившийся хаос,
который погребёт порядок наш,
творимый кропотливо сотни лет;
эпохи нашей странные приметы,
и в самом деле несоизмеримые
с тщедушностью взрастившей их культуры,
считающейся сильной и великой,
как в царстве муравьёв силён, велик
поднять способный миллиграммом больше
своих собратьев чёрный муравей;
эпохи нашей странные приметы —
на деле суть мучительные схватки.
Вниманью акушеров и врачей:
вот-вот на свет появится ребёнок,
которому давно уж имя есть,
которого считали существующим —
ошибочно:  сейчас родится он.
И эти нас пугающие «взрывы»
легко он обуздает, как коня
из сказки, непокорного всем прочим,
на нём помчавшись, увлечёт всех нас
в таинственную новую эпоху,
которую великие умы
предсказывали — и увидим мы.
Итак, вот-вот родится Человечество!)

Ну, а пока я говорю про Общество.
Иное тело — новые законы;
и я, как клетка, подчиняюсь им
и даже гибну, если это нужно,
чтоб стало Общество жизнеспособней.
Критерий — тот же. (Между прочим, он
годится для оценки философий:
из многих правд, философ, выбрал ты
единственно полезную для тела,
в котором ты живёшь, — не для себя?)
Вот и настало время нам вернуться
к той истине, к сомнительной той правде:
«Я смертен — значит, смертна мысль моя».

Приняв, что умирает с человеком
и мысль его, тем самым приравняв
наш разум к слуху, зренью, осязанью —
к сугубо личным, внутренним явлениям,
служить способным своему владельцу,
но больше — никому (и в самом деле,
поможет ли слепому от природы
сознание, что кто-то рядом — зряч?), —
мы, продолжая наши рассужденья,
к противоречью с фактами придём.
В чем роль ушей и глаз?  Они — воронки,
в которые вливается наш мир
всем буйством звуков, красок, — но откуда
не выплеснется ни единый звук,
ни вспышка света, — так они бездонны.
Вот человек умрёт — погибнет мир,
который он успел в себя впитать;
и это можно расценить как плату
за то, что так легко, без обученья
нам достаются зрение и слух.
Что найдено без тяжкого труда —
теряется бесследно.

Но допустимо ль то же говорить
о разуме?  Немало есть примеров,
когда младенец (может быть, природой
задуманный как новый Демокрит),
в лесной глуши потерянный родными,
становится воспитанником Стаи —
как Маугли;  и через десять лет
его находят, силой возвращают
в семью людей, — но никакая сила,
ни ухищренья всех учителей,
ни методы великих психиатров,
ни даже слёзы матери, — не могут
заставить мыслить это существо,
спешащее присесть на четвереньки,
чуть только отвернутся от него.
Что ж наделяет разумом ребёнка? —
лишь разум тех, кто мыслит рядом с ним.
Сознание — общественный процесс.
Оно не переходит по наследству,
Оно перетекает, как вино
из старого кувшина льётся в новый.

Природа не скупа на аналогии.
И разуму, которым человек
вооружён уже тысячелетия,
с которым обороть сумел когда-то
владельцев бивней, яда и клыков,
с которым в жажде знаний и опасностей
ныряет в космос и на дно морей, —
есть тоже аналогия, такая,
что я давно уж думаю о ней
и не найду сравнения точнее.
Огонь!  Недаром греки Прометею
вложили в руку не сосуд с водой
живительной, не чудо-талисман,
не свиток с заклинаньями, а факел.
Кто в этом мифе видит отражение
века прошедшей славы дикаря,
однажды замерзавшим соплеменникам
принёсшего пылающую ветвь
от дерева, зажжённого грозой, —
мне кажется, не так расшифровал
в легенде заключённый мудрый символ.
Судите сами:  на земле огня
достаточно. Зачем бы Прометею
красть у богов его?
Скорее, греки, нация философов,
открыли сходство разума с огнём —
и важное открытие в легенде
зашифровали и послали нам.

Вот сложены в костёр дрова сухие.
Но греться рано возле них, пока
не поднесли мы вспыхнувшую спичку.
Вначале первый робкий огонёк
заставит раскрутиться бересту
и вновь свернуться;  почернеет щепка,
которая решительней других;
внутри неё со щёлканьем взорвётся
наполненный смолою пузырёк,
и струйка фиолетового дыма
другим дровам расскажет об огне;
те, любопытством жадным разогреты,
вберут в себя колеблющийся жар,
и уж теперь остановить горенье
возможно, только разбросав костёр.
А ветка, извлечённая из пламени,
чадит и быстро гаснет.
Была библиотека — средоточие
накапливавшейся веками мудрости,
был город с мастерами и учеными,
прославленными в сотнях городов.
Была страна, великая и древняя.
Но в чёрный день пришли завоеватели,
и стоило им сжечь библиотеку
в Александрии — и угас костёр.
Увяла жизнь. Учёные исчезли.
К другим народам слава перешла.
Не правда ли, похоже?

История показывает нам,
как по земному шару тут и там
вдруг вспыхивали яркие костры
цивилизаций;  каждая — своим,
особенно окрашенным огнём
страницы книги жизни освещала —
и угасала, исчерпав себя
(не «умирала»:  все они живут,
невидимо для нас под пеплом тлея,
и бережно хранят свои сокровища,
которые ещё пойдут на пользу
грядущему сообществу людей).
А в наше время видно:  полыхание
таких костров по всей земле вот-вот
в единое сумеет слиться пламя,
и это будет не костёр — пожар.

Есть самовозбудимые процессы:
пожар;  лавина;  жизнь;  цивилизация;
я к ним без колебаний отношу
общественный процесс движенья разума —
цивилизацию. Вот три звена,
причин и следствий краткая цепочка:
во-первых, человек способен мыслить
(не будем в исторический аспект
явленья уникального вдаваться,
заметим лишь:  порой огромный путь
от замысла — до дела;  от возможности —
до зримого её осуществленья;
от «может быть» — до «быть». Материал
ещё сырой;  холодные дрова;
ещё совсем не мысль — способность мыслить);
и во-вторых, — шквал мысли, взлёт ума:
цивилизация (она — огонь,
сжирающий ожившие дрова
тем легче и быстрей, чем больше дров;
чем больше жара и чем выше пламя;
в трёх наших звеньях — главное звено);
И в-третьих, наконец,  — мысль человека,
философа, ушедшего в пустыню,
мечтателя, в квартирной тишине
решающего, смертна ль мысль его
(она отдельным волоконцем пламени
взвивается и никнет, привнеся
какую-то, пусть маленькую, лепту
в гудение весёлого костра;
разумно ли её первоосновой
бушующего пламени считать?
Когда б не жар вокруг, едва ль она
сумела сильно так воспламениться).

Заметьте тонкость:  мыслит человек
лишь потому, что общество вокруг,
как мозг единый, неустанно мыслит.
И вовсе не общественная мысль
(как склонен думать часто, ошибаясь
в причинно-следственном соотношенье,
тот, кто задал себе такой вопрос)
суммарным отражением является
различных мнений мыслящих людей,
слагается из них;  она, напротив,
главенствует над ними, и сама
определяет содержанье мыслей,
живущих в нас. А что они различны,
так точно так же призмой расщепляется
на миллиарды радужных лучей
в неё вошедший луч.

Настало время нам назвать шкалу,
ту, главную, которой стоит мерить
нам нашу жизнь. Она уже ясна.
И даль Вселенной, и дыханье вечности —
безбрежные мерила мёртвых сил —
ей первенство без спора уступают.
Она — в неисчерпаемом развитье
расплёсканного по Земле ума
(подобии описанного Лемом
живого Океана. Автор мог
и не считать фантазией явленье,
частицею которого — он сам).
Жить долго или кратко — мало значит
в оценке по шкале. Но важно так
сгорать, чтоб становилось жарче пламя,
и зажигать других.

Теперь решайте:  вправе ль думать я,
что мой костёр, горящий час за часом,
до самого утра несёт в себе
тот слабый огонёк вечерней спички,
которым я сумел его разжечь?
А если да — то и огонь той щепки?..
Решили мы задачу.

Человек!
Тебе зазорным может показаться,
что существует нечто над тобой,
не только поведение и моду,
твои привычки и мораль твою
диктующее строго и безжалостно;
но что оно вторгается свободно
в твою от всех запрятанную мысль,
внося в неё сомненья и прозренья
людей, быть может, живших век назад,
и вынося сомненья и прозренья
твои на общий суд, и через век
тебе обязан будет кто-то так же
нетривиальным выводом своим.
Как цепь нейронов у тебя в мозгу
участвует в единой эстафете
мышленья твоего, — так ты и сам
не что-нибудь, а мыслящая клетка
общественного мозга. Лестно ль это?
Когда нейрон от перенапряженья
перегорит, — он не угасит мысль,
промчавшуюся сквозь него, сжигая.
Ты — смертен. Но бессмертна мысль твоя,
когда она не ложна.

Остался нам единственный вопрос:
в великой стохастической игре,
идущий по неверному канату
под резкими ударами ветров,
которые предвидеть невозможно,
обязанный надеждам и мечтам
не доверять и в то же время верить, —
что может человек?

Итак, страшит нас неопределённость,
запретная печать на дневнике
событий, подступивших к нам вплотную,
готовых грянуть, лишь ударит час?
Итак, нам больше было б по душе
знать о грядущем, сколько и о прошлом,
и исключить влияние на нас
случайных ран и бед?

Игра случайностей... Возможно, где-то
есть во Вселенной тихие места,
где всё уравновесилось. И там
уже давно не движутся планеты,
не плещут волны, не плывут рассветы
над россыпями изумлённых глаз.
И ни единый атом не сместится
к другому, чтоб случайно привести
к созданию молекулы белка
и — к зарожденью жизни;
и ни единый импульс не пробьётся
сквозь разность двух потенциалов (ибо
все разности давно равны нулю),
чтоб стать зачатком мысли.

Способностью и мыслить, и бороться,
и погибать, и снова воскресать —
тому обязаны мы, что случайно
живём в бурлящей области Вселенной,
где все потенциалы не равны,
где с ужасом младенческим Природа
глядит на невообразимый хаос,
по-детски кропотливо и всерьёз
передвигает и передвигает
всё, что сместится, то есть всё подряд;
и в этом фантастическом смешенье
невольно для неё и неизбежно
рождаются на миг или надолго
локальные законы бытия.
Так математик, ряд случайных чисел
на лист бумаги выписав, найдёт
закономерность при любом наборе
случайных чисел;  всё перемешав,
он вновь найдёт законы, но другие.
Так и над нами двуедина власть
незыблемых (за наш короткий век)
законов — и случайных изменений.

При мысли, что вторична мысль его,
частица спектра сложной мысли Общества,
иной закоренелый фаталист
немедленно ответственность сложить
за все свои сомнительные действия
готов на плечи Общества. Всегда
искали те, кто духом слаб, виновных
за каждый опрометчивый свой шаг.
Всегда, когда вступает в чёрный год
история, бандиты от политики
сажают к микрофону ницшеанца,
готового на голову свою
принять проклятья, гнев и суд народов
за бандой учиняемый разбой.
(Подумать, до чего неистребимо
в твоём потомстве, хитрый Герострат,
стремление стать притчей во языцех!)
Когда ж не находилось человека,
готового ответствовать за всё, —
так что ж?  Тогда козлами отпущения
считались одиозные фигуры
под именем богов.

В наш просвещённый век прерогативы
божественного звания весьма
потрёпаны. Сейчас наука в моде.
Так что ж?  Находят идолов и в ней.
Диапазон огромен:  от кометы,
задевшей ослепительным хвостом
когда-то нас, — до водородной бомбы.
Мальтузианский Бог голодной смерти;
леметровский Бог Атома-отца;
Бог сартровской бессмысленности жизни;
Бог угасанья и Бог взрыва солнца;
ущербный Бог наследственной преступности;
Бог чистой расы... Всех не перечесть!
Во имя их и под прикрытьем их
то здесь, то там царило беззаконие.
Как говорится, Боже упаси
от чести стать творцом такого Бога!
А между тем, когда оставить мысль
мою не доведённой до конца,
в Зависимости — Предопределённость
открыла б нам свой неподвижный лик,
та самая, которую Хайям,
то веря в Неизбежность, то не веря,
высмеивал в безбожных рубаи:

«Невинен я, коль много лет назад
Господь мне предписал крамольный взгляд.
А если Он насмешек не предвидел, —
я прав, смеясь. Кто прав — не виноват!»

Когда предначертал тебе все мысли
Бог, дьявол или Разум мировой, —
твори, что хочешь, и забудь про совесть!..
Опровергая, вспомнить мы должны:
живём в бурлящей области Вселенной,
где все потенциалы не равны.

Опять вступает в силу диалектика.
Одна СЛУЧАЙНОСТЬ? — Человек пред ней
беспомощней попавшего в лавину.
Она в глаза немедля пустит пыль,
бежать заставив, заарканит ноги,
в мороз — разденет, в зной — не даст воды.
С ней краток путь от счастья до беды.
Одна ЗАВИСИМОСТЬ?  («Я только клетка мозга;
мой разум — эхо мысли мировой».)
Она — огромный беспощадный Молох;
пред нею человек — ничтожный раб,
лишённый воли робот.

Но вот они столкнулись в человеке,
и каждая из этих мощных сил,
способных смять его своим напором,
соперницу старается осилить.
Его душа напряжена — струна,
звенящая под пальцами событий,
лук, втягивающий в себя стрелу
по воле человека.

Я — слаб. Но в центре битвы этих сил
я (триедин, как Бог, — подумать только!)
являюсь воплощением союза
вселенского стихийного начала,
общественного разума и — воли
моей. Теперь, Случайность обуздав,
я сам творю — и сам несу ответственность.
И если я — достойный сын Огня,
и если я пропитан тем же жаром,
я должен в этот миг, пока горю,
помочь костру всем, что способен сделать.
(Художник, композитор, архитектор,
поэт, писатель, скульптор, педагог
и все другие, чья работа — творчество, —
конечно, подтвердят, что весь их труд
есть погруженье в океан случайностей,
и только самым опытным пловцам
дано увидеть в этом океане
за тем, что громко, ярко и эффектно,
ещё и то, что нужно их творенью,
чтоб стало нужным Обществу оно.)
Жизнь человека — это поиск правды.
Случайность мне подсказывает их
немало. Но на то дана мне воля
и сила окружающего пламени,
чтоб всё отвергнуть, выбрав ту из правд,
с которой мой костёр взовьётся выше.

С печалью смотрят в будущие дни
апологеты страха и бессилия,
любой цивилизации предсказывая
и даже человечеству всему
глухую старость, долгую агонию
и жалкую, мучительную смерть.
Они бесспорно правы в предпосылках,
так часто смерть повсюду наблюдая,
что их она волнует и влечёт,
как нож — ребёнка.
Они верны логической конструкции,
расчерчивая строго «да» и «нет»
в расчётах судеб дальнего потомства.
Когда б «логично» означало «правильно», —
без колебаний мужеству людей,
определивших, что идём мы к пропасти,
рискнувших в эту пропасть заглянуть,
отдал бы я поклон.
Но вот что настораживает сразу:
их правда — точка. В ней разброса нет.
А даже при расчёте «дважды два»
не в школьной арифметике, а в жизни
«четыре» мы получим не всегда.
Нет расхожденья — нет игры случайностей,
как будто мы в том неподвижном мире
(в том самом, где не вертятся планеты,
не плещут волны, не плывут рассветы
над россыпями изумлённых глаз...),
которому пошло бы имя Смерть.
Вот вычисленья и приводят к смерти
того, кто слишком мало верит в жизнь.
Когда ж, поскольку правда стохастична,
качнуть пессимистический ответ
немножко вправо, влево, вверх и вниз,
то в будущем откроются просветы,
полоски жизни возле мёртвой точки;
не лучше ли нацелиться на них?

Опять напоминаю:  много правд!
Одну из них разумно выбирая,
мы управляем будущим своим.
Его детали нам не различимы;
и всё ж оно зависит от того,
каким себе представим мы его.
Что может человек?..

02.03 – 04.06.1971
 




МЕТАКОСМ




Поэма



...Невмоготу!  Порву!  И лягу спать,
внушу себе беспамятным проснуться,
чтоб этот день — долой!  Невмоготу!
Бессильны все слова — как лапки мух,
пытающихся приподнять булыжник.
Вам не случалось головой долбить
глухую стену?  Так и я сейчас.
Как напишу?  Слова пустопорожни.
Слова способны только исковеркать
и исказить...
Но — ладно. Вновь начну.
Как передать, что «время» там — не время,
«пространство» — не пространство, 
                         «вечность» — нет
намёка на знакомую нам вечность?
Рискну...

Итак, сегодня он пришёл
задолго до условленного часа,
молчал, смотрел, и я вообразил,
что с ним — неладно. Совестно сказать!
Какой безмозглый бред:  неладно — с ним!
Припоминаю, даже порывался
расспрашивать, собрался утешать.
А он молчал. Смотрел. Молчал. Смотрел.
Когда уж я измучился тревогой,
вдруг он заговорил:

— «Сегодня — день,
единственный в истории Вселенной:
надтреснуло случайно мирозданье,
и можно в эту трещину проникнуть,
на весь наш мир взглянуть со стороны.
Решайся — хочешь?»

— «Да!  Давай!  Хочу!»

— «Постой!  А если ноша не по силам?»

— «Какая ноша?»

— «Знаний».

— «Для меня?
Не выдержу, так брошу».

— «В пустоту?
В безумие?  Прилипнув к этой ноше,
ты сам — туда же. То-то жалкий вид!
Я не спасу, а насмеюсь — до колик».

— «Зачем же предложил?»

— «Забавно мне
понаблюдать, как ты в своей гордыне,
венец творенья, Человек Разумный,
не то увидишь и поймёшь превратно,
всё мигом истолкуешь вкривь и вкось,
что только сможешь — 
                втиснешь в свой мирок,
а что не сможешь — плюнешь и забудешь.
Хочу повеселиться. Опиши!
Одно условье:  опиши!»

— «Согласен».

И вот — пишу. Увы!  Невмоготу!..

Он подошёл.  Зажмуриться велел.
В лицо дохнуло холодом и жаром.
И больше — ничего. Секунда... Нет,
секунды не прошло. — «Открой глаза!»

О, вид был странен, но ещё понятен.
Висели мы в пространстве над Землёй,
внизу неспешно плыл какой-то спутник,
как искорка, как дальний самолёт.
Он пропадал на фоне облаков,
а в их разрывах снова появлялся.
Внизу был полдень. Я материки
угадывал с трудом. Темней Земли
была Луна. Болезненным наростом
она казалась на огромном диске
моей планеты. В сочетаньях звёзд
я узнавал созвездья. Вдруг ожгло
глаза испепеляющим сияньем.
Но спутник мой опять сказал: «Гляди!» —
и я без удивленья убедился,
что солнце больше не слепит. Оно,
в похожем на амёбу ореоле,
пускало пузыри протуберанцев
так медленно, что стала мне страшна
стремительность дыхания и сердца.
Мой спутник усмехнулся:

— «Кстати!  Солнце
не столько светит, сколько отражает
безмозглость вашу. Был Фламмарион,
так он недавно, помнится, писал,
что солнце топят чуть ли не дровами.
Пред ним какой-то грек или римлянин
вообразил, что солнце суть дыра,
за ней — кусочек светозарной сферы.
Не правда ли, смешно?  А между прочим,
он угадал. Почти что угадал.
Увидишь сам. Из всех догадок ваших
нет остроумней. А сейчас?  Решили,
что вся основа, корень мирозданья —
кипенье термоядерных процессов...
Вот так за печкой паучку паук
втолковывает:  дескать, этот камень
способен временами нагреваться,
такой, мол, у него природный дар.
Вы — не умнее. Сквозь кирпич нагретый
не видите огня.
Закрой глаза!»

Порою он брюзглив невыносимо,
но я терплю. К чему разубеждать?
В таких делах гордыня неуместна.
Не обижаться надо. Познавать.

Летим. И дольше. И, конечно, дальше.
Открыл глаза. В полнеба — осьминог:
Галактика. Как будто ятаганы
звездой сложили, центр прикрыв щитом.
Молочное сияние лучей
и неподвижность.

— «Вот она, беда, —
сказал мой спутник, — короткоживущих.
Представь себе, какой-нибудь микроб,
живущий миг, — зато большой учёный! —
ваш мир весьма подробно описал,
деревья, травы, горы, города.
Он всё познал, до атомов дошёл
и разглядел строение галактик...
Но для него всё это неподвижно.
Он знает воздух, но не слышал ветра.
Видал волну, волненье — упустил.
И прочего:  вращения планеты,
землетрясений, смены лет и зим, —
их нет в его картине мирозданья.
Да что там!  Даже вашей беготни
по кожице измученной планетки
он не заметил. Вас, людей, он счёл
огромными амбарами, в которых
хранится пища.
Кстати, вдруг он прав?
Гриппозный вирус, грозный царь природы,
создатель всех земных цивилизаций,
незримо управляет изнутри
движеньем ваших рук и мыслей;  он
решил проблему перенаселенья,
заставив вас создать пенициллин
для ущемленья негриппозных рас;
он подучил вас возводить жилища,
чтоб сохранялась пища много лет;
он любит путешествовать — и стал
творцом очередей, трамвайных давок
и учреждений:  словно в ресторанах,
там славный выбор всевозможных яств!
Ну, я шучу. Я просто показал,
что всё определяет точка зренья.
Вернёмся же к учёному микробу,
который даже вашей беготни
по кожице планеты не заметил.
Вы чуть счастливей. Всё же и для вас,
учти, незримы главные движенья
Вселенной. Ну!  Внимательней смотри!
Пойду навстречу:  время подхлестну».

И я увидел, как неторопливо
пошло вращаться это колесо.
Оно заметно ускоряло бег
и на глазах менялось. Из ядра
вдруг вырвалась горящая струя
в пустую бездну меж двумя ветвями
и зарябила мириадом искр.
И сразу  (я глазам не мог поверить!)
от ветви новорожденной — соседки
шарахнулись, ей место уступая,
чтоб точность расстановки сохранить.
Она их словно развела руками.
Но — пустота?  Но — тяготенье масс?
Насмешка над законами природы!

— «Насмешка?  Странно. Вспомни, на реке
однажды ты с течением боролся,
старался, грёб, а всё сносило вниз.
Неужто и тогда ты сомневался
в законах физики?.. Смотри!  Смотри!»

Галактика стремительно вращалась.
Мигали сполохи внутри ядра,
там что-то клокотало и бурлило
и растекалось струями наружу.
Я видел, как ползли потоки звёзд,
как будто струи лавы, как они
мерцали, меркли, вспыхивали, гасли.
В ядре рождались миллионы звёзд;
неукротимый огненный клубок,
однако ж, и не думал расширяться.
Достигнув края, струи растворялись,
как будто превращались в пустоту,
и я себе твердил:  «Не может быть!..»
Потом спросил:

— «Должно быть, эти звёзды,
остывши и невидимыми став,
неспешно возвращаются обратно,
ныряют в галактическую топку,
которая их вновь омолодит?»

Конечно, снова спутник мой смеялся:

— «Пора уже забыть земные мерки.
У вас кощунством было б усомниться
в законе сохраненья вещества,
не правда ли?  А здесь уклад иной.
Творится — и спокойно исчезает.
Неужто ты, шагая по шоссе,
считал, что всюду мир горизонтален?
Потом поймёшь. Закрой глаза. Летим!»

Закрыл. Открыл. Не понимаю. Тьма.

— «Смотри!»

— «Куда?»

— «Вот бестолковый малый!
Куда угодно!  Всюду!  В даль и в близь!»

— «Не вижу. Тьма».

— «И только?»

— «Разве пятна
туманные, самообманы глаз,
пытающихся видеть и во мраке.
Фантом».

— «Ура!  Вселенная — фантом?!
Хотя ты прав, она — такая мелочь,
её со стороны не разглядеть.
Но мы пока находимся внутри,
а уж тебе отказывает зренье.
Что будет дальше?.. Впрочем, способ есть:
Вселенную уменьшить до коробки
конфет. Уж то-то б ты налюбовался!
Боюсь, однако, ради изученья
в галактики запустишь пятерню
и ну ловить их скользкие комочки,
крутить, давить и пробовать на вкус.
Хоть ты смешон, а что-то делать нужно,
не то начнёшь потом корить меня:
мол, где-то был, а ничего не видел.
Сейчас тебе придётся подрасти
и, кстати, с телом временно расстаться,
не то взмахнёшь нечаянно рукой —
и уничтожишь махом полвселенной.
А я не собираюсь отвечать,
мой друг, за неуклюжего верзилу.
Зажмурься. Приготовились... Смотри!»

И я увидел... Да, теперь я видел
огромный синевато-сизый холм,
весь испещрённый зёрнами мозаик.
Сперва напомнил он лицо Луны:
пять ярких пятен и лучи от них,
как трещины, рассёкшие поверхность —
да, трещины в безмерной пустоте!
Вдоль них толпились группы мелких пятен.
Галактики?.. И в самом деле, их
с ладони на ладонь пересыпать
хотелось, будто горсть пшеничных зёрен.
Но эти зёрна жили и ползли,
любая группа явно расползалась,
как молодняк из общего гнезда.
Они ползли в открытое пространство. —
такому ли учил Ньютон? — Они
отталкивались!  В воду бросить горсть
табачной крошки — и увидеть можно
такое ж разбегание крупиц.
Потом они как будто уставали,
всё медленнее делался разлёт,
они тускнели, гасли. Вот одна
предсмертно засияла с прежней силой
и — как микроб! — распочковалась на две
галактики!
А в это время там,
где пусто и темно, на ровном фоне
клубящихся в пространстве излучений
слепяще вспыхнул яркий огонёк
и — точное подобие салюта! —
рассыпался весёлым фейерверком.
Всё чаще эти вспышки здесь и там
с сознательным как будто постоянством
уничтожали тёмные места,
рассеивали зёрнышки галактик
на всём пространстве, будто кто-то поле
незримою рукою засевал,
швыряя их туда, где есть огрехи.
Затягивались прежние лучи
густой и мелкой сеткой новых трещин,
как будто каждый новый фейерверк
одновременно был ударом лома
по звонкой толще молодого льда.
Конечно, я про трещины спросил,
заранее к издёвке приготовясь.
Но спутник мой ответил мне всерьёз:

— «Они и есть, и нет. Взглянув поближе,
ты счёл бы их иллюзией. Они
похожи на фантом Скиапарелли:
не правда ли, печально было слышать,
что чудо — марсианские каналы —
не состоялось?  И во много раз
скромнее стала вера и надежда
на встречу с чьим-то неземным умом...
А трещины?  Скорее — есть, чем нет.
Там, где граничит облако пространства,
рождённое одной семьёй галактик,
с другими облаками, — там пространство
разреженней, и, словно по обочинам,
ползут по тем невидимым границам
скопления галактик пожилых,
оттиснутых нахальной молодёжью».

Я вспомнил детство:  как я счастлив был,
с фонариком и картой выйдя в ночь,
смотреть на небо и учить по карте
расположенье Неподвижных Звёзд!
Блужданьями Юпитера и Марса
не нарушался вечный звёздный строй.
Себя подготовляя к взрослой жизни,
чтоб не погрязнуть в мелкой суете,
я тайно приобщался к эталону,
с которым научусь соизмерять
волнения своих минутных вспышек,
накал страстей и значимость трудов...
Как любим мы могуществом гордиться!
И как сквозит из этой похвальбы
подслушанное в колыбельных песнях,
в бреду больного, в бормотанье старца,
к семи годам вползающее в душу
глухое чувство бренности своей!
И — до чего ж оно необходимо
ленивой человеческой натуре!..
Не верь тому, кто сетует на финиш,
кому подай десятикратный срок,
и он стократ свои труды умножит.
Нет!  Он замрёт и жиром обрастёт.
Спешит, кто обречён. Я это видел.
Недаром где-то в глубине сознанья
гнездится страсть выведывать приметы
суровой краткосрочности своей.
И мы, чтоб ощутить её живее,
наркотик принимаем:  пирамиды
и Колизей... Но чаще — звёзды, звёзды!
Их неподвижность нам нужна, как хлеб,
нетленность их, незыблемость... И что же?
Сперва узнали:  движутся они.
Ну ладно, но зато они почти
ровесницы Вселенной?.. Оказалось:
не очень-то. Ну, ладно!  Пусть она,
Вселенная, нам служит эталоном:
она-то, уж конечно, беспредельна,
она живёт, не ведая начала,
и не достигнет никогда конца...
И вдруг — конфуз:  пришёл юнец Эйнштейн,
с галактиками Хаббл на нас свалился,
такой пошёл вселенский кавардак,
что до сих пор не можем отчихаться!
Вселенная, как шарик надувной,
грозящий лопнуть, пухнет, пухнет, пухнет;
в раздутом чреве — 
             в замкнутом пространстве! —
болтается, совсем как горсть горошин,
конечное количество галактик,
и в сумасшедшей мешанине звёзд
кому помогут контуры созвездий?
Кому нужна нелепая картина,
в которой смысла нет и постоянства?
Невесть откуда взявшийся булыжник
правещества — болтался в прапространстве,
и бесконечно долгое правремя
насвистывало песенки ему.
Булыжнику болтаться надоело,
он чувство равновесья потерял
и, вспыхнув, оглушительно взорвался.
(Наука говорит, что было так.)
Обязанное хитрым свойствам взрыва,
в секунду эту зародилось время,
которое привычнее для нас.
Мы, в крошечный кружащийся осколок
вцепившись и пытаясь осознать
смысл Бытия и цель его — не меньше! —
вначале в идиотской слепоте
разгадываем линии созвездий
и принимаем их за письмена
Всевышнего, за вечные скрижали;
сейчас — едва ль умней! — визжим, зажмурясь
от тошноты, от головокруженья,
от долгого паденья в никуда.
А завтра что?  А завтра?  Завтра?  Завтра?!

— «А кто за этим завтрашним умом
летит? — спросил язвительный мой спутник. —
Ты ж обещал всё это записать.
Запишешь — и пускай читают люди.
Поймут — прекрасно, не поймут — не надо.
Успеется. К чему перетруждаться?»

— «Писать-то что?!
Вселенная растёт?
Подумаешь, открытие!  Слыхали!
А дальше что?  Рассеется?  Исчезнет?
Рассыплется на множество вселенных,
когда звезды с звездой прервётся связь?
Как будет неуютно, одиноко!..
Не верю я, что вечность миновала
в инертной, скучной, мёртвой неподвижности
до взрыва...»

— «Взрыва?»

— «...сгустка праматерии;
уйдёт мгновенье (миллиарды лет —
по сути, срок ничтожный!) — на кипенье
Вселенной. — Угасание. — И вновь
бессмысленная вечность без развития?!
Всё станет снова скучно и мертво?
Немыслимо!»

— «А если всё не так?»

— «Пульсации?  Они ещё нелепей.
Туда-сюда — один и тот же цикл.
Без изменений. Тысячный, как сотый.
Движенье без движения. Качели —
Вселенная?  Забава для детей!»

— «Смотри, дружок!  Смотри!  За разговором
ты пропустил семь миллиардов лет.
Как?  Изменилась?»

— «Кажется... Конечно!
Как на дрожжах, раздулась раза в два,
да и галактик стало много больше...
Как больше?!  Но откуда же они?
Так значит, их число не постоянно?»

— «А фейерверки?  Ты же видел сам
рождение галактик».

— «Я решил,
они — случайность, малая прибавка,
а может даже просто перекачка
того же вещества внутри Вселенной
на новые места».

— «Хитро, хитро!
Но всё гораздо проще, уверяю.
Увидишь, милый мой. Закрой глаза!»

А то, что было дальше, невозможно
пересказать. Я восемь раз писал
и перечитывал, смеясь и плача.
В последний раз попробую.
Итак...

Что я увидел, было непонятно,
непостижимо. Более того,
бредово. Смысла и предназначенья
не мог искать я — потому хотя бы,
что не успел бы ни о чём спросить:
над формами бесформенность царила,
как показалось мне. Но между тем
в любой момент любое сочетанье
всех этих призм, шаров, воронок, волн,
кривых зеркал, парабол, струй тумана... —
слова, слова!.. Иначе описать
я не могу, но в этом описанье
читающий совсем не то увидит!.. —
в любой момент сложенье этих форм
внимательному взгляду выдавало
гармонию, предшественницу смысла.
Возможно, смысла не было. Но в ней,
в гармонии, веками разбираться,
ловить её законы и причуды —
прекрасно было б. Разум человека
тому и посвящён. От египтян
до нынешних учёных;  от Гомера
до нынешних поэтов;  от Орфея
до нынешних певцов — любой изыск
тем и прекрасен, и волнует сердце,
что в этот миг всем детским существом,
всем жаждущим младенческим сознаньем
мы впитываем каплю молока,
доверчиво припав к груди Вселенной.
Восторгом, вдохновеньем и экстазом —
тем, что зовём мы радостью познанья —
пронзает нас, коснувшихся на миг
гармонии. Тепла её хватило
на сорок тысяч прежних поколений,
и хватит впредь 
         на всех, на всех, на всех...
Но что я должен чувствовать, скажите,
когда в бреду мятущихся миров,
нет, даже не миров, того, что выше, —
в фантасмагории вселенских форм
улавливаю странные, чужие
витки и сгустки мировых гармоний,
таких богатых, что в любой из них
хватило б пищи многим человечествам
для жадных и восторженных умов?
Но что я должен чувствовать, поймите,
когда в любой момент передо мною
их сотни, миллионы, миллиарды,
и их объединяет высший пласт
гармонии, скользящей сверх сознанья?..
Но что я должен чувствовать, представьте,
когда не в силах зацепиться взглядом
ни за одну из этих странных форм:
они стремглав меняют очертанья,
и я, как Фауст, должен был бы крикнуть:
«Останови мгновенье!» — и нырнуть
в один из этих замерших витков;
плескаться в нём, вникая, восхищаясь,
и насыщаясь новизной познанья,
и впитывая в одного себя
всю щедрость неожиданной вселенной, —
но не могу, затем что новый миг
безумной вакханалии слепого,
неистового самосотворенья
безмерной сверхвселенной, сверхприроды —
мне кажется прекраснее, чем прежний?..

Почти не рассуждая, не вникая,
глазами только поглощая нечто,
клубящееся в буром полумраке,
я ощутил, однако, страшный смысл
насмешливого предостереженья
о смерти иль безумии. Я чуял
их близость. И, зажмурившись, воззвал
к безжалостному спутнику с мольбою.
Я был бы рад сейчас любым насмешкам,
я поклонялся б голосу его:
пускай смеётся, только бы отвлёк
моё сознанье. Он, однако, сам
встревожился:

— «Прости, я не учёл,
что ты рождён в простом трёхмерном мире:
особенности зренья твоего
не позволяют выйти за границу
трёхмерности. Представь себе, мой друг,
что плоский, будто лезвие, мудрец
глядит на белый мир цепочкой глаз,
рассыпанных по острию, по кромке,
и видит только в плоскости своей.
И вот ты, сам того не замечая,
пересекаешь плоскость его зренья
щекой, потом плечом, потом рукой...
Что видит он?  В изменчивости форм
нашел бы он намёк на постоянство?
Немало превосходнейших теорий
создал бы он, чтоб как-то описать
все эти появленья, измененья,
потом бесследные исчезновенья
частично повторяющихся форм.
Объединить их — не дано ему.
И не дано тебе. Но предлагаю
войти в глаза мои, взглянуть из них.
Согласен?  Это будет непривычно,
но всё ж четырёхмерное пространство
хоть разумом ты как-то постигал,
а здесь оно коснётся ощущений.
Увидишь сам, не так уж и страшна
пугающая вас четырёхмерность».

Да!.. Ощутив, попробуй приобщи
своих друзей к причудам ощущенья.
Внуши им. И попробуй обуздай
их память, своевольную их память,
которая не может допустить,
чтоб нечто незнакомое возникло
на белом полотне воображенья.
Поэты, уж казалось бы, вольны
вдыхать в слова живую незнакомость,
внушать нам непривычные картины,
но как картины эти несовместны
с тем, что пытался описать поэт!
Прошлась по ним редакторским пером
предательница-память, — и пейзаж,
описанный, казалось, цельно, зримо,
слагается из памятных частей:
овраг знаком, и дерево знакомо,
и размещенье в склоне птичьих нор,
хоть видел эти гнёзда — на Валдае,
овраг — в Крыму, а дерево — в Сибири,
и вдруг они сомкнулись и слились.
А если память не найдёт подобий?
Так юный горец, не знакомый с морем,
ручьём огромным море представлял,
прозрачным великанским водопадом,
катящимся с небес куда-то в бездну.
Художники в средневековых книгах,
вникая в мемуары капитанов,
живописали всех морских чудовищ
похожими на ящериц и рыб.
А тут передо мной раскрылось нечто...
Я видел. Помню. Даже что-то понял.
Перед глазами этот страшный мир
маячит, заслоняя мне бумагу.
Но описать... Да, вот вам проба сил,
рискните испытать воображенье:
представьте, что вы видите назад,
затылком. Что сомкнулось поле зренья
в единый круг. Внимательней представьте.
Коль удалось — без хитрых подтасовок,
а просто удалось, — ну что ж, тогда
читайте дальше.

В первое мгновенье —
потерянность, похожая на то,
как если б я сейчас стоял на твёрдой,
надёжной мостовой, и вдруг — лечу
куда-то вниз, в кружащийся колодец...
Вся зрительная сфера раскололась
на мириады сверхтончайших срезов,
и каждый, раньше видимый с торца,
теперь ко мне бесшумно развернулся
всем радужным своим великолепьем.
Я чувствовал простор, какого раньше
не мог представить. И восторг во мне
смеялся, пел, кричал, свистел, аукал...
Мой спутник усмехнулся и сказал:

— «Учись, дружище, видеть чуть побольше,
чем прежде, — и в пространстве сотворил
четырёхмерный куб и куб трёхмерный. —
Сравни!»

На них смотрел я, как ребёнок
на редкостную, дивную игрушку.
И что ж?  Трёхмерный куб мне показался
каким-то странно плоским. Я его
скатать бы в трубку смог, как лист бумаги.
Он непрозрачен был. Но, повернув,
все внутренние тайные дефекты
я видеть мог. Но не со всех сторон.
Взглянув с торца на куб, я находил
его таким же точно, как в привычном
пространстве.
А четырёхмерный куб
меня очаровал. Его двуликость
была сродни причудам бытия.
И я вертел его и наслаждался
изменчивостью форм.
В торец — квадрат.
Чуть наклонить — знакомый куб трёхмерный,
как весточка из моего мирка.
Но дальше повернуть — и многогранность
внезапно вспыхнет за его фасадом.
Трёхмерный куб, став непривычно плоским,
окажется гранёною чешуйкой
на панцире пузатого созданья,
от глаз скрывая внутренность его,
зато свою — открыв для обозренья.
Да, вот ещё, для тех, кто не поверит,
кто усомнится в этом описанье:
чем ближе я глядел на куб, тем чаще
казался он трёхмерным. Отстранив
его от глаз подальше, я едва
мог находить такие положенья,
дающие привычную картину.
Уж дома, позже, понял я секрет;
понять — легко. Но это надо видеть!..
Увлёкшись любопытною игрой,
я захотел четырёхмерной сферы.
«Пожалуйста!» — и сфера предо мной.
Но как я ею был разочарован!
Она ничем, ничем не отличалась,
по крайней мере внешне, от того,
как выглядят трёхмерные шары.

— «Ну хватит, хватит. Оглядись вокруг
и расскажи, что видишь».

Я увидел...

Как будто беспредельный океан
Нас окружал, и штормовые волны
будили глубину, вздымали муть,
и мощные глубинные теченья,
петляя, извиваясь и дробясь,
искали выход первозданной силе,
шли напролом, безжалостно крушили
ажурные узоры кружевные,
творимые по тихим закоулкам
не то безмозглой плесенью, не то
разумной человеческой рукою...
Да что я!  Слишком быстро я привык
к немыслимым, к чудовищным масштабам,
и если уж конструкции те были
действительно твореньем сил разумных,
то возводил их сверхмогучий разум,
который развивался триллионы —
для нас как вечность — лет или веков,
и гибель их, коль это так, была
трагедией, которую осмыслить
мой разум до сих пор не в состоянье,
как если б я, пастух, нет, муравей,
стоял перед подножием Олимпа
и наблюдал, как умирают боги...
Но я отвлёкся. Мощные теченья
росли и угасали. Буйство струй
рождало всплески и круговороты.
Их столкновенья словно уплотняли —
пространство?.. вещество?.. ну скажем так:
Субстанцию. И в месте столкновенья
зловещее багровое сиянье
вздувалось, как кошмарная заря,
и расплывалось, мерно угасая,
и расползалось струйками огня.
Мой спутник, презирая жар и пламя,
привлёк меня к одной из этих струй
и приказал внимательней вглядеться.
Что ж я нашёл?  Субстанция струи,
текущая среди себе подобной
Субстанции, как будто натыкалась
на некие незримые пороги,
распластывалась лужицей, потом
порог одолевала, чтобы вновь
застыть на миг пред новою преградой.
Я огляделся пристальней, чем прежде,
и уловил пульсацию огня,
и синих струй, и светлых паутин, —
всего, что попадало в поле зренья.

Тогда мой спутник вновь открыл мне взор —
не знаю уж, в какое измеренье, —
и я увидел противотеченья
стремительно скользящих друг сквозь друга
пластов или пространств сверхбытия.
Они друг другу не принадлежали;
взаимно рассекаясь, формы их
не смешивались, не соприкасались.
Но нечто — может быть, из высших свойств
структуры мирозданья — заставляло
их чувствовать друг друга. И тогда
всю толщу их пронизывала рябь
стоячих волн, сгущений и пульсаций.

— «А дальше что?»

— «Что дальше?.. Я не знаю.
Признаться, здесь кончается мой мир,
и дальше я бессилен. Но поверь мне,
движенье вверх возможно без конца,
как и движенье вниз. Сейчас ты видишь
ничтожную крупицу мирозданья.
Порой я ощущаю на себе
прозрачные пронзительные взгляды
оттуда, сверху, из иных пластов, —
как я тебя недавно изучал,
так и меня неспешно изучают.
И я надеюсь, верю, что ко мне,
из жалости к беспомощности духа,
мечтающего как-то осознать
основы мирозданья, — и ко мне,
как вот к тебе сегодня, снизойдёт
оттуда, сверху, проводник по сферам
обширного чужого бытия.
Я буду счастлив, и смешон, и жалок,
как ты сейчас;  почти сойду с ума,
но — приобщусь... Не эта ли мечта
меня к тебе заставила спуститься?..
Теперь пора обратно. По пути
расспрашивай. Что знаю, то отвечу».

Я огляделся вновь, теперь надеясь
в скрещении мерцающих пластов,
стремительно пронзающих друг друга,
найти какой-то признак интеллекта,
стремящегося всё преображать,
всё втискивать в неласковые формы,
рассудочные, чуждые природе,
как «дважды два четыре» чуждо ей.
Должно быть, поводырь меня доставил
к себе домой, в рабочий кабинет,
и это всё — хронометры, приборы,
столы и полки с залежами книг?..
Увы, увы!  Безжизненность и хаос,
бессмысленность и дикость бытия
царили в первобытной свистопляске
по вечности кружащихся подобий
водоворотов, облаков и бурь.

Мы двинулись назад. И вновь знакомый
четырёхмерный мир окутал нас
своим пыланьем.

— «Что это такое?»

— «Пожалуй, ближе слова не найти,
чем Хаос, первозданный Хаос древних,
та смесь из окончаний и начал,
причин и следствий, смысла и бессмыслиц,
которая в своих переплетеньях
рождает воду, твердь, огонь и воздух,
творит миры, как пузырьки в потоке,
творит, уничтожает и творит...
Законы здесь просты и примитивны,
не то что в вашем сложном странном мире,
здесь возникают грубые структуры
с намёками на физику;  они,
конечно, далеки от совершенства,
и сразу гаснут иль идут вразнос
(ты видишь взрывы?), но порой бывает,
в живучем вихре, в боковой струе,
с вибрацией попавшей в резонанс,
во всех стоячих волнах возникают
конструкции, которые сложнее,
чем внешний мир, в котором я живу.
Чем мельче мир, тем яростней природа
за скромность форм стремится взять реванш,
и есть среди бесчисленных вселенных
такие, что могли бы уместиться
на ногте твоего мизинца;  но
они стройны, божественно прекрасны,
и разум, порождённый ими, может
величием и сложностью природы,
как музыкой, как счастьем, наслаждаться».

— «Есть и такие?!»

— «Что ж ты!  Оглянись!
Вселенных — и не счесть нам. Мошкарой
они роятся там, в багровых струях.
Вглядись, прищурь глаза, и ты найдёшь
крупинки, пузырьки и замутненья
среди прозрачной, как кристалл, струи.
Смотри, перед невидимой плотиной,
рождённой вездесущим резонансом,
одна из них висит, как частый бредень,
речушку перекрывший поперёк,
сквозь эту сеть Субстанция сочится —
и вынуждена ей отдать частицу
энергии своей — на то, чтоб там
возник и устремился к совершенству
огромный сложный мир, один из тех,
которые ты жаждешь познавать,
вникать, воссоздавать в своём мозгу,
писать, и прозревать, и... ошибаться.
Но там, вглядись, а впрочем, не увидишь,
но там, поверь, полно своих ученых,
полно своих гипотез и теорий
о сущности великой их вселенной,
и мало кто хоть на иоту прав;
полно догадок о начале мира,
о цели и путях его развитья...»

— «Постой, смотри, смотри:
она исчезла!»

— «Действительно!  Увы, иссяк поток,
дававший жизнь ей. Чаша бытия
исчерпана. Так говорят у вас?
Но погляди правей:  какой фонтан
сейчас забушевал!  Как много струй,
несущих холодеющее пламя
в безжизненное синее болото!
Скорей вглядись, попробуй сосчитай
в одной из них все пузырьки и всплески,
помножь на миллиарды триллионов,
и ты узнаешь, сколько новых жизней,
весёлых, грустных, мудрых и наивных,
возникли здесь и начали вникать
в загадку своего возникновенья!..»

И вновь иссякли струи... Лишь теперь
я понял, как стремительно несёмся
мы с ним сквозь время.
Мой привычный мир
стомиллиардолетним промежутком
вместился где-то в пару наших фраз
и, отгорев, угас и растворился,
а я и не заметил за беседой
и под ноги себе не посмотрел,
чтоб вздохом иль сочувствующим взглядом
сопроводить агонию его.
И тут меня хлыстом ожгла тоска
по родине... по солнцу... по Вселенной...
По эдакой безделице!  Комочек,
ничто, секундочка, кровинка... Пшик!
Зловещая трясина ностальгии
замкнула ощущенья на одном:
как одиноко!..
В множестве вселенных,
одновременно жалких и великих,
невыносимо, если нет своей —
той, где плывёт одна среди галактик —
та, где летит одна из многих звёзд —
та, у которой третья из планет,
похожая на милый школьный глобус,
несёт на нежных бережных ладонях,
не расплескав, живое озерцо
в оправе камышей и белых лилий...
Не знаю почему, но озерцо,
которое и видел-то однажды,
вдруг отозвалось болью нестерпимой:
я сдался. Я зажмурился. И стоном
невидимому спутнику открыл,
что любопытство сгинуло. Осталось
одно страданье.

— «Всё!  Домой!  Домой!..»

Что он ответил?.. Головокруженье
подсказывало, что опять куда-то
он мчит меня, в очередную бездну...

Гляжу. И вновь багровая струя
почти у самых глаз моих сочится,
иззубренная множеством порогов.
И вдруг во всплеске одного из них
я вижу как бы сгусток плотной слизи
и узнаю в кружащемся комочке
тот самый синевато-сизый холм,
огромностью которого недавно
я был ошеломлён и восхищён!
Немного успокоившись, я ближе
склоняюсь. Непонятно:  это что же?
Не так он раньше выглядел!  Комок
расплющен и, как пуговка, нанизан
в ряду таких же многих на струю.
Струя растёт, она в поре развития,
и вместе с нею поперёк потока
растут, вспухают юные вселенные,
соприкасаясь тесно, как страницы
вселенской книги.

— «Что-то здесь не так!»

— «Конечно!  Ты в четвёртом измерении
сейчас их видишь. Ну!  Тебе остались
минута, две:  скорее постигай,
как родственны и всё же непохожи
вселенные одной семьи. Они
питаются — по струйке и по капле
процеживая тщательно, подробно
живительную жаркую Субстанцию;
передают друг другу по теченью,
и каждая себе берёт немного
от жара первобытного её
и тем живёт.
Смотри, сейчас нырнём мы
в шар или диск твоей родной Вселенной
и изнутри внимательней вглядимся
в те яркие несложные процессы,
которые у вас перед глазами,
но что-то их никак истолковать
вы не хотите правильно. Смотри же!»

Нырнули мы, как в розовую воду.
И вновь со всех сторон нас обступили
знакомыми спиральками галактики,
и я подумал радостно:  «Я дома!»
Но спутник мой напомнил мне опять,
что надо торопиться, чтоб увидеть
частичку сути. Сантименты — прочь,
смотри!  Запоминай!..
На этот раз,
привыкнув, или по другой причине,
я разглядел:  подобием тумана,
прозрачного, тончайшего, Субстанция
откуда-то сочилась и текла,
Вселенную собою заполняя.
И вдруг знакомо вспыхнувший квазар
излил её стремительным потоком,
весенним наводнением. Она,
упругая и плотная, в округе
галактики, как щепки, подхватила
и понесла их на своей волне
прочь от квазара.
Точно как ученый,
прозрением внезапным осенясь,
небрежною ладонью со стола
сметает все бумаги и кладёт
перед собой мятежно белый лист.
Знакомый буйный ритуал рожденья
галактик — был теперь обогащён
открывшейся картиною распада
живительной струи — на много струй.
Сама себя на клочья разрывая
растущей силой своего потока,
разбрасывая их, как семена,
струя себя сгубила. Но теперь
в том месте било множество источников —
её клочков, потомков и подобий, —
и в каждом, в середине их сиянья,
творилось и кипело вещество.
Оно аннигилировало, гасло,
вновь зарождалось, разносилось прочь
потоками Субстанции... но вот
возросшей массой скоро ощутило
мучительные силы тяготенья,
которые старались превозмочь,
тянули к центру и — превозмогали
движенье растекающихся струй...
Так начинались юные галактики.

Тогда я пригляделся к тем, другим,
которые давно уже возникли
и доживают тихо и степенно.
И в центре каждой я нашёл фонтан,
заметно стихший, этой же Субстанции,
нашел такое же противоборство
её потоков с силой тяготения.
И в этом я увидел путь к разгадке
того, что далеко не по Ньютону
галактики живут.
Что говорить,
я даже в звёздах, в сердцевине каждой,
нашёл источник, тоненькую струйку
Субстанции, текущей, словно топливо,
в прожорливую огненную топку.
Теперь я понял шуточный намёк
на тот «кусочек светозарной сферы».

В четвертом или в третьем измерении,
уж сам не знаю, но теперь я видел
черты и той вселенной, из которой
вливалась к нам Субстанция. Она,
соседняя вселенная, была
немного сходна с нашей:  те же звёзды,
с таким же, как у нас, расположением,
галактики, — но всё без вещества,
одним намёком, контурами скважин,
пробоин между нашими пространствами.
Она была топорна, грубовата,
и жизни в ней я усмотреть не смог.
Её простые звёзды и планеты
по тем же шли, что и у нас, орбитам,
и потому источники Субстанции
пылали точно в центрах наших звёзд
и совпадали с нашими планетами.
(Одна и та же мерность у соседок;
пространство одинаково измято
давлением извне... И потому
у них одни законы тяготения
не только в общем, но и на местах.)
Хотя порой бывают неприятности.
Вот, например. Космическая пыль
всей массою блуждающего облака,
я видел, отклонила путь звезды, —
и сдернула её с её источника.
Тот вновь заполыхал, освобождённый,
творя поспешно новое светило, —
и вот уж рядом две звезды сияли,
два близнеца. Но скоро, очень скоро
та, что осталась без привычной пищи,
ещё и без напора изнутри,
на всех частотах в ужасе завыла,
в предсмертном взрыве сбросила одежды
и рухнула — упала внутрь себя.
И вот уже, гляжу, нейтронный карлик
на месте лучезарной исполинши,
стремительно вертясь, на всю Вселенную
вопит, сигналит о своей беде.

— «Похоже было в Солнечной системе,
когда она рождалась. У планет,
ты понимаешь, тоже в центре есть
такие же источники — помельче,
которые их делают живыми.
Вот так однажды сдвинуло и Землю
с источника. Планета умерла,
а рядом с нею выросла другая.
Вот ты на ней, второй, и обитаешь».

— «А первая Земля?»

— «Луна, конечно.
А раньше приключилось и такое.
Источник тот, что породил Юпитер,
настолько мощен был, что долго он
не позволял сплотиться веществу
вокруг себя, рассеивал в пространстве.
Он сам-то — в той вселенной — подчинялся
всемирному закону тяготенья
и чинно шёл по кольцевой орбите;
но здесь он был фонтаном, разгонявшим
всю пыль;  и той, что за его орбитой,
не удавалось приближаться к Солнцу,
а ту, что ближе, к Солнцу отметало.
Возникло любопытное явление!
Коль ты планеты в космосе размажешь,
и блин первичной пыли восстановишь,
и плотность пыли нанесешь на график, —
увидишь не одну, а две кривые,
а между ними красочный разрыв,
след шалостей младенца пра-Юпитера.
Вот так у вас работает Субстанция».

— «Ну, и куда она теперь течёт,
куда уходит?  Я не вижу стока.
Субстанция, как понял я, должна,
Вселенную омыв и освежив,
катиться дальше».

— «Да, ты прав. Но знаешь,
мой путь уже приблизился к пределу,
и дальше уменьшаться мне — опасно,
тебе — не знаю... Что ж, давай рискнем».

На этот раз зажмуриваться я
не стал. А поводырь мой осторожный
шажком-тишком со мной спускаться начал
по лестнице масштабов. Зримый мир
вначале не менялся, только звёзды
затягивались дымкой и тускнели,
зато глухой межзвёздный мрак — светлел,
белила в тушь по капле добавляя.
Мерцающая пелена распалась
на мириады искорок-пылинок
(я думаю, межзвёздный водород);
когда они заметно подросли,
одну из них объектом изученья
избрал мой гид. Полупрозрачный шар,
с арбуз размером, словно бы дышал,
пульсировал, вздувался бугорками...

— «Перед тобой протон, — услышал я, —
несчастный, одинокий, потерявший
свой электрон...»

— «А почему он дышит?
И — чем?»

— «Ну, что ж. Давай заглянем вновь
в четырёхмерность».

Похудел протон,
расплющился и лёг плашмя на сетку,
возникшую неведомо откуда,
сплетённую безумным пауком:
её многоугольные ячейки,
как люди на базаре, суетились,
выстраивались в очередь, бежали...
Протон наш оседлал одну из них.
Над этой сетью в клочковатой дымке
летело нечто вроде хлопьев снега,
взметённого январскою пургою
под тучей, навалившейся на мир, —
протиснувшийся в тесный промежуток
меж зыбкой сетью и тяжёлой тучей,
спешил куда-то бесконечный рой
каких-то квантов, что ли, или кварков...
Протон вдыхал их, будто пылесос,
глотал и содрогался от восторга.
Усердствовал он так, что становилось
вокруг него просторнее, и хлопья,
тесня друг друга, вынуждены были
с намеченного курса отклоняться —
лететь туда, в прожорливую пасть...

Из любопытства я взлетел повыше
и вдруг увидел, что протон — дыра!
Не чавкающий шар, каким он сбоку
казался мне, а просто дырка дыркой,
прореха в паутине бытия.
Над нею вихрем, словно в водосливе,
кружились эти хлопья как-бы-снега,
меня и самого чуть не всосало
в стремительный губительный Мальстрем.
Я рвался прочь — казалось, до одышки,
а уж напуган был весьма реально,
но вот сопутник подхватил меня
и оттащил подальше.

— «Недотёпа!
Я за тобой туда нырнуть не смог бы,
здесь для меня предел. Я ж говорил!..
Ну, ладно. В наказанье за беспечность
не я тебе, а ты мне объясни,
что видим мы вокруг».

— «Ты что, серьёзно?..
Попробую. Но вздумаешь хихикать,
я сразу замолчу на полуслове!»

Он согласился. Я решил рискнуть.

— «Итак... Начну, пожалуй, с этой плёнки,
с её живых и суетливых кружев.
Я утверждаю:  эта пленка суть
Вселенная. Та самая — моя.
Я полагаю, здесь переплелись
вибрации — особо прочной сеткой,
вот этой сумасшедшей паутиной.
Над головою — брюхо той вселенной,
что выше по течению. Меж ними —
неизмеримо тонкая прослойка,
ничтожный квант в четвёртом измерении,
куда мы чудом втиснулись с тобой.
А в той вселенной, что над головою,
как я и думал, реже паутина:
отсюда вижу я лишь пару нитей,
и если там — дыра, так уж дыра!..
В неё лавиной рушится Субстанция
и сразу попадает в промежуток
меж плёнками-вселенными. Она —
вот эти хлопья снежные, не так ли?!
Молчишь?  Согласен?  Ну и хорошо.
Теперь — протон. Довольно неожиданно,
что он — всего лишь сток для этой жижи;
на взгляд жильцов, стучащих снизу шваброй, —
квазар? — куда там! — капли с потолка.
Блистательная прочность нашей плёнки
не позволяет пробивать её
иначе как тончайшими проколами
диаметром с протон... или нейтрон.
Их нужно много, чтобы процедить
всю эту массу дикого потока.
И там, где хлещет, буйствует квазар,
давлением ворвавшейся Субстанции
во множестве дырявится граница
со следующим миром. Возникает
(ученые, скорей заткните уши!)
средь пустоты вселенской — вещество,
как бы само собою!..»

— «Превосходно!
Позволь подсказку:  антивещество...»

Я воспарил на крыльях вдохновенья.

— «Прекрасно!  Значит, там, где бьёт квазар,
там возникают антивещество
и вещество — в замесе, без разбору.
Допустим... — я прервался, посмотрел,
как чавкает протон, — ...они различны
лишь тем, куда вращается воронка,
направо ли, налево...»

— «Ну и что?»

— «А то, что микромир насквозь квантован!
Представь, сошлись протон с антипротоном, —
два встречных вихря. Пригасить друг друга
частично?  Невозможно. «Нет» иль «да»,
квантованность не знает полумеры.
Мгновенье, вспых, и вихри исчезают.
А если нет воронки, сквозь дыру
Субстанция течёт не так активно,
и плёнка, подловив момент, поспешно
захлопывает скважину. Причём
с хорошим гидравлическим ударом!
Воде, и той струю перекрывать
мгновенно — не советую. А тут
Субстанция, да под таким напором!
Исчезло «эМ», зато возникло «Е»...
Постой-ка!  Значит, я нашёл разгадку
блужданий вещества внутри квазаров!
У нас на это чудо астрономы
устали удивляться, наблюдая,
как плещется в квазаре вещество,
стремглав перетекает влево-вправо
со скоростью куда быстрее света.
А я скажу:  иллюзия, друзья.
То вещество, вчерашнее, исчезло,
оно аннигилировало за ночь,
зато сегодня — новое возникло,
на новом месте».

— «Так им и скажи».

— «Спасибо за совет. Они, бедняги,
ждут не дождутся путевых записок
о личных встречах с дальними вселенными
и с бесконечно близкими протонами...
Постой-ка!  Что-то есть про электрон...
Поймал!  Ну, слушай!
Я почти уверен:
давление Субстанции над плёнкой
всегда вблизи критической черты.
Оно сильней — в квазарах. Плёнка рвётся.
Но даже там, коль вихрь остановить
и тем ослабить течь, у нашей плёнки
уже хватает силы, чтоб зудящий
прокол захлопнуть, — хлопнуть комара.
Чем не девиз: «Живу, пока вращаюсь!»
Но вот что любопытно:  во Вселенной
не вправе даже столь ничтожный вихрь
возникнуть без своей зеркальной пары,
не то... не то лишится равновесия
Вселенная — от головокружения,
когда её навстречу повернёт.
Конечно!  Встала поперёк Потока —
куда ей поворачиваться?  Вдоль?..
А это значит (микромир квантован,
напоминаю!), это значит, что
всегда с возникновением протона
попутно возникает рядом вихрь,
кружащийся навстречу, но — пустой,
без дырки. Вот разгадка электрона!»

— «Неплохо. Но давай слегка вернёмся.
Недавно ты сказал, что «эМ» исчезло.
Нельзя ль подробней?»

— «Что тебе ещё?
Вот были два нуклона, массой «эМ»,
взаимно уничтожились, исчезли,
а вместо них, напуганные, словно
котята-сорванцы под простынёй,
два-три фотона полетели прочь —
два бугорка на плёнке мироздания».

— «Исчезло «эМ». Так, значит, было «эМ»,
а там, где масса...»

— «Там и гравитация?
Намёк понятен. Дескать, ты разумен,
так делай по открытию в минуту,
решай тысячелетние загадки...»

— «И новые попутно создавай.
Ты прав, конечно. Жду про тяготение!»

— «Ну, знаешь ли... Нельзя ли нам взглянуть
хотя б на три, на два протона — вместе?»

— «Поищем. Полетели!.. О!  Пылинка!
Откуда занесло её сюда?»

Пылинка, значит?  Я подумал — город
лёг на равнину тысячей огней.
Он так активно поглощал Субстанцию,
гонимую вселенскою метелью,
что искривлялись нити снежных струй.
(Все путники спешат на огонёк,
хотя и не для всех найдётся место...)
Скользит навстречу атом водорода,
как самолёт, попавший в ураган.
Он словно б держит курс с учётом ветра.
Но ветер поменялся — и его
всё ближе сносит к городу-пылинке.
Столкнутся?  Нет. Он, описав дугу,
уносится — неведомо куда...

— «Не знаю, как учёными словами
сказать... Когда Субстанция течёт
потоком ровным, для протона пищи
количество — со всех сторон одно.
Но вот возникло где-то разрежение,
меняет направление поток,
и сыплется уже несимметрично
в протон его добыча, в стенки бьёт
сильней — оттуда, где давленье выше,
упорно гонит вниз по градиенту».

— «Уж эти мне учёные слова...
Чтоб было так, должна иметься масса
и у снежинок этих — у Субстанции!
А между тем само понятье массы
ты с тяготеньем намертво связал.
Что скажешь?»

— «Я устал!  Хочу домой!»

Всё в голове моей перемешалось.
Навязчиво, как клоун, ухмылялся
как-бы-пустой междувселенский шар —
тончайшая прослойка меж вселенными,
где плещется незримая для нас
Субстанция — создательница наша...
Как много слов придумали философы!
«Первопричина...», «Пятая стихия
надмирья...», «Эманация Творца...»
Надменный клоун заслонял собою
потрёпанные временем картины —
вселенные — преграды для Потока,
которые — и плёнки, и шары,
которые лишь тем и интересны,
что в них не одинаковы рисунки
стоячих волн — сплетённых паутин,
и потому у них различна физика,
которая в любой вселенной сводится —
к чему? — взаимодействию прорех!

Как могут возникать из этой рвани
Эйнштейн, Ватто, трагедии Шекспира?!
Дырявый мир — и ощущенье Бога?!
Субстанция — и цель метемпсихоза?!
...Я чувствую, вот-вот сойду с ума.

— «Ну, что ж... Ты, в общем, прав.
И в самом деле:
аннигиляция — огонь Вселенной,
всё прочее — лишь отблески его.
Однако вам и отблесков достаточно,
чтоб жизнь кидала вас и в жар и в холод,
подсовывала страсти и загадки —
хитрее, чем проблема тяготения,
хотя... Куда хитрее?!  Рассуди:
твоё живое тело — просто сито,
которое затем и существует,
чтоб нечто сквозь него сочилось дальше,
в нездешний мир, закрытый от тебя...
А ты мечтаешь в тело возвратится!
Не лучше ли — скитаться, изучать?
Вот, посмотри, убогая твоя
трёхмерная Вселенная. Возьми
и пальцем ткни в любую точку, — видишь?
Здесь где угодно и фонтан квазара
ударить может, и протон возникнуть...
И здесь же вездесущая Субстанция
течением своим определяет,
куда ты должен падать. В каждой точке —
три сущности, три разных ипостаси.
Здесь есть над чем задуматься, мой друг.
Как только ваш сверхмощный ускоритель
из вакуума парочку нуклонов
сумеет выбить, это полбеды.
С границей нижней забавляться можно.
Но посмотри наверх:  висит над вами
раздутая чудовищным напором
энергии, стремящейся прорваться
и схлынуть вниз, скатиться по течению
лавиною огня, — смотри, над вами
висит преграда, тонкая плотина —
не очень, кстати, прочная вселенная!
А ну как вы проколете её
в одном из силовых экспериментов?
Тогда уж нам с тобой не говорить.
Не знаю точно, не успел проверить,
но в вашем мире я порой встречал
лохмотья искалеченных галактик —
похоже, любознательный учёный
перестарался. Ох уж разум, разум!..
Мне стало б жалко:  я уж к вам привык».

От этой иронической сентенции
я содрогнулся. Неужели мы
и в самом деле, развивая разум,
приблизились к запретному порогу?
Коль до сих пор:
                Дерзай!
                Дерзай!!
                Дерзай!!! —
священным заклинаньем полыхало
над Архимедом, Ньютоном, Ферми,
и разве только косность интеллекта
развитие науки тормозила,
то что теперь?  Действительно, всё чаще
мы, спохватившись, восклицаем:  стоп!
Ни шагу дальше!  Этот путь — опасен! —
и обрубаем веточки и ветки
на дереве познанья своего...
Едва ль верны наивные надежды,
что сможет мудрость новых поколений
природные запреты одолеть.
Ну, оттеснить их — я ещё согласен,
но одолеть...

Мне показалось, я,
точнее, мой бессильный, бедный голос
птенцом прозрачным мечется повсюду:
по всем материкам, по всей истории,
но люди писка птичьего не слышат,
они, большеголовые как дети,
серьёзно, неумело водят серой
по спичечным огромным коробкам.
Кричу... До боли жжёт мои глаза
огонь... Огонь...

Очнувшись, я увидел,
что кончился полёт наш в Мегакосм,
что я опять в своём привычном теле,
что говорю не мысленно, а вслух
и чувствую вибрацию гортани,
что вновь передо мною лампа, стол,
записки, книги... За окном — сиянье
скользящих фар, мигающей рекламы
и неподвижных ртутных фонарей.
И, как всегда, над этими огнями
неразличимы звёзды, и о них
легко забыть в житейской суматохе...
Мой спутник, в человеческом обличье,
изобразив усталость на лице,
лениво развалился в жёлтом кресле,
в единственном приличном мягком кресле,
за что и отведённом для гостей.
А я всерьёз, действительно измотан,
и словно бы в какой-то тусклой дымке,
почти полусознаньем замечаю,
что он опять мне что-то говорит.
И я усильем, рвущим сухожилия,
себя из обморока выдираю
и слышу:

— «...Никогда и никому.
Но ты поверь мне, что внутри структуры,
которую считаешь самой малой,
под уровнем фотонов и нейтрино
таится новый любопытный мир.
Мне не дано, зато тебе возможно
туда спуститься и — как знать? — найти
разумное живое существо,
измученное сложностью загадок...
И точно так же сможешь ты его
промчать по верхним уровням природы.
Поймёт он мало, так же как и ты,
зато по крайней мере убедится,
что и под ним, возможно, кто-то есть,
кому он передал бы эстафету...
Как знать, как знать: а вдруг замкнётся круг,
и до меня всё с той же эстафетой
из внешних сфер посланник доберётся?
Подозреваю, ты сейчас убит,
тебе мирок твой кажется ничтожным,
Вселенная — снаружи — ерунда,
которую не жалко и под ноготь?
Поверь:  и ты, и я, и тот, к кому
тебя я направляю, — равноправны
на бесконечном замкнутом кольце,
пронзающем структуры мирозданья.
Пусть мы живём на разных этажах,
пусть я в твоих глазах подобен богу
(хоть, как и ты, я смертен, хил и глуп),
но вдумайся:  над нами и под нами
так много населённых этажей!
На каждом жизнь по-своему прекрасна,
полна загадок и противоречий,
полна печали и несовершенства,
полна любви и светлых всплесков счастья,
поэзии и музыки полна.
Я тоже и тоскую, и надеюсь,
как ты, бываю счастлив и несчастлив,
как ты, порой стою в остолбененье
над необъятной бездной бытия...
Прощай. Пора... Ты помнишь обещанье?
Не поддавайся слабости. Сейчас же
садись и опиши... Ну, всё. Прощай».

И вот пишу — и, кажется, закончил.
Захлопну ненавистную тетрадь,
свидетельницу тщетности стараний,
заброшу её в угол — и уйду
всю ночь бродить безлюдными аллеями,
глядеть на лампы в ореолах зелени,
прислушиваться к отдалённым шёпотам,
рукой росу с озябших листьев стряхивать,
не думать ни о чём и наслаждаться
ночным медовым воздухом Земли.

10.08.1974—26.01.1976,
20.12.1983, 20–26.12.1996
 




ГОРОД СОЛНЦА



Приснившаяся поэма




Мосты

Юные настырные прозрачные мосты
солнцем раззадорены и синью залиты.

А под ними кружится окраинный канал.
В лодке в тёплой лужице — оброненный опал.

Дивное изделие, серебряная цепь,
их когда-то делали, не признавая цен.

Где его владычица — хозяйка тонких чувств?
Если не отыщется, я очень огорчусь.

Где вы, волны-волосы и выдуманный взор,
голубого голоса гортанный разговор?

Поднимаю голову на верхние дворцы —
золото и олово, венцы и бубенцы.

Городу наградою за день без суеты —
гордые оградами затейные сады

с гротами и с нишами и с чашами в тени,
строчкою приснившейся воссозданы они,

южные, просторные...  Но корень красоты —
юные настырные прозрачные мосты.


Сиеста

Лениво по мидиям шаркает плот.
Медуза ленивая мимо плывёт.
Верёвка причальная сонно провисла.
Лениво ползут календарные числа.
Для здешних в диковину жить на плоту.
Сиеста. Лениво гляжу красоту.
Сиеста. Весь город забрался в прохладу.
Здесь тень под мостом, и палат мне не надо.
К плоту подберётся смягчившийся свет,
и — в город отправится праздный поэт.


Облако

Погуливает облако.
Куда оно летит? —
нагуливает облако
здоровый аппетит.

Домой вернуться — долго ли,
чтоб к ужину попасть...
Теперь — представьте облака
разинутую пасть.



Камушки

Если облако в небе — плывёт,
то плот по реке — летит.
Однажды на устричную скалу
неосторожно наткнулся плот
и принял плачевный вид.
Рядом — пещера. В сумрачный грот
загнал я несчастный плот.
И вот

в этой влажной пещере я
стал налаживать быт.
За входом сияет речная струя,
а здесь факел коптит,
рисует его допотопный свет
наскальные надписи, которых нет.

Утром купался я в той же пещере.
И почерпнул со дна
чёрную горсть... По крайней мере,
показалась чёрной она.
Я выплыл наружу, в ясное утро.
Галька с глянцем из перламутра.
Любуюсь, камушки вороша:
обманка — но хороша!
Шарик чёрен, на солнце — ярок,
и нежно бархатен под рукой.
Подруге-горничной — какой подарок,
чтоб, глядя, вспомнила:  был такой!..

Приплыл я в город. Один из них
подсунул торговцу. Он
стоял — и сел. И надолго стих.
Потом прохрипел: «Сон!» —
и, чтоб купить его у меня,
деньги ходил занимал два дня.


Вечерняя звезда

Одиннадцатый день
сияния Венеры,
одиннадцатый день
безвинно-грешной веры.

Смятение умов —
одиннадцатый вечер,
все люди из домов —
одиннадцатый вечер

глядят на белый серп
в магические трубы,
погашен каждый сквер,
блестят глаза и зубы.

Погода — благодать,
душа — полунемая,
и трудно угадать,
кого ты обнимаешь.

Звезда уходит прочь,
предвестьем беспокоя:
двенадцатая ночь
устроит нам — такое!..


Тосты графа из Монадо

Всегда за то я пью сперва,
чтоб не мутнела голова,
чтоб отпустили нас тревоги
и сами в пляс пускались ноги.
За дев? — Потом.
Ну что же, пьём!

Вторую выпьем, мужики,
чтоб не скудели кошельки,
чтоб мы за всё платили сами,
чтоб были — в силе мужиками.
За дев? — Потом.
Ну что же, пьём!

А третий тост по-детски прост:
за то, чтоб нам на сотый тост
вина и времени хватило.
Итак, друзья, не будем хилы!
За дев? — Потом.
Ну что же, пьём!

Четвертый тост — во славу драк,
за то, чтоб нас боялся враг,
за то, что все мы — не зеваки,
а забияки и рубаки!
За дев? — Потом.
Ну что же, пьём!

Теперь, конечно, пятый тост —
за наш гостеприимный мост,
его харчевням и тавернам
всегда певцом я буду верным.
За дев? — Потом.
Ну что же, пьём!

Теперь — во славу вышних звёзд
мы пьём седьмой по счёту тост,
за благосклонные их знаки...
Вы? — тоже звёздочки, однако
за дев — потом.
Ну что же, пьём!

Восьмой... Постой, дружок, постой,
куда-то делся тост шестой.
Ну что же, раз он выпал,
я просто так бы выпил!
За дев? — Потом.
Ну что же, пьём!

Восьмой... Про что-то где-то там...
Тогда — во славу милых дам!
Сей дивный тост незабываем,
когда мы память пропиваем.
Чтоб я — вдвоём...
И ты — вдвоём...
И все — вдвоём!
Ну что же, пьём!


Жирафий менестрель

Жираф по набережным бродит,
ничейный, как и я.
Не любит спать он при народе
и пить, где толчея.

Я тоже пить люблю спокойно.
Собрата угадав,
пятнистый, ростом до балкона,
пришёл ко мне жираф.

Внезапное увидев чудо,
я ахнул. Охнул он.
И это про- (судьбы причуда)
-звучало в унисон.

Мой гость забавен бесподобно!
А счастлив ли? — вопрос.
И я две трети булки сдобной
над шляпою вознёс.

Как половинка крепостного
моста, он начал вниз
движенье (я сказал: «Здорово!»)
И надо мной повис.

Своей серьёзностью забавен,
морщинкою на лбу,
чтоб не задеть меня зубами,
он вытянул губу.

И — надо ж! — булка не исчезла:
я не шутник, а друг,
похоже, тот, кто будет честно
кормить его из рук,

и петь на пару вечерами
молитвенный мотив,
который временем подранен,
но светел и красив...

И в самом деле:  каждый вечер,
коль я гулять не шёл,
мычали мы мотив без речи,
вдвоём сойдя на мол.

Звенели листьями оливы,
взлетал из замка смех...
Жирафы очень молчаливы,
он — пел один за всех.


На разных берегах

Облаком изогнутый мост
обликом узорным не прост.
Сломанный рисунок перил
словно бы крыло оперил.

Бляхи непонятных эмблем —
плахи не поднявшихся тем,
словно был поэту намёк:
словом он об этом не смог.

Праздная по небу дуга
разные свела берега.
Видимо, я здесь, а ты там...
Выйти б нам не к разным мостам!


Летучий остров

Тяжёлый жёлтый летучий остров
вошёл в просвет меж чугунных туч...
Не сказочный... Толстый и тучный, просто
по магии Слова он летуч.

Его капитан научился в детстве,
пугаясь чёрных теней в ночи,
за грань разумных причин и следствий
слова забрасывать, как мячи.

И что-то такое всегда случалось:
то вдруг зажигалась в углу свеча,
то кот бродячий молился, сжалясь,
пичуге, пойманной сгоряча,

то мама снова его любила,
то вождь сходил — и пустел пьедестал...
А впрочем, не очень удачно было,
как папа его из могилы встал.

И вот сотворил он летучий остров,
команду набрал из лихих вояк:
одни подкупали наколкой пёстрой,
другие — уменьем ломать пятак.

Пиратский зуд их легко пресёк он
уменьем золото создавать.
Летучий остров был как бы соткан
из слов Блаженство и Благодать.

Но захотелось — увы нам, слабым,
прости нас, грешных, помилуй нас! —
совсем не власти, совсем не славы,
а просто — женщины, здесь, сейчас.

Каким поветрием это было!..
Молчком терзавшийся капитан
не знал, что острову под стропила
уже подстроен подъёмный кран,

и самый жадный в окошко снизу
уже следит за землёй в трубу,
юнцы развесились по карнизу,
и с ними даже паяц-горбун.

А вроде б цели совсем иные,
и плоть подвластна, и дух летуч,
всего и дел-то, что надо ныне
пройти меж тяжких чугунных туч.


Страшная баллада как способ знакомства

Да, мы не знакомы!.. Но сразу узнал.
Я видел тот замок у Плачущих Скал,
ну да, по дороге в Макасту.
Недавно я там на плоту проплывал.
Решил поглядеть. Перелез через вал.
Что в замке — не ново. Для вас-то!..

Давно ль вы оттуда?  Что делали там?
Ходил я за вами, по дивным следам,
простите поэта за дерзость.
Ну да, понимаю, не верится вам,
что тайны не выдам, за грош не продам,
но я этой тайной истерзан.

Заброшенный замок — он ваш?  Или чей?
Чем вызвана дрожь его страшных ночей?
Опасен ли дух-зазывала?
Что значат разлёты полночных лучей
и звуки как будто арабских речей,
взлетающие из подвала?

Простите, простите:  вопрос на вопрос...
Но попросту я озадачен всерьёз:
вы здесь, а не там, это счастье.
Я сердце в тревоге оттуда унёс:
вот в эту волну непокорных волос
влюбился я там, но сейчас-то!..

Неужто вы вправду не та и не там,
и что в этом замке — неведомо вам?
Я мог рассказать бы немало.
Конечно, вы вправе не верить словам.
но если я вам доказательство дам?..
Пойдёмте гулять по каналу.


Рассказать ли вам...

Рассказать ли вам — да про вас?
Чтоб сложился сам мой рассказ,

по таким словам пробегусь,
где и радость вам, где и грусть.

Был сегодня день лишних лиц,
а на сердце — тень от ресниц;

слышу — звук речей как в мечте,
гляну в глубь очей — нет, не те.

Так за часом час увядал...
И внезапно вас увидал.

Сердце пало ниц:  красота!..
Да и тень ресниц — вроде б та.

Как ночная мгла на зарю,
я смотрю и благодарю —

что?.. Свою гульбу?  Злой ли рок?
Добрую ль судьбу?.. Невдомёк.


Душа нараспашку

Мы ко мне пригуляли домой.
Этот мост — вот он, лапушка! — мой.
Что вы смотрите — где же мой дом?
А вот здесь и живу, под мостом,
я теперь сам себе мажордом.
У меня нараспашку душа,
потому даже нет шалаша,
весь насквозь — на свету, на ветру,
окунаюсь в канал поутру.

А сосед мой, лучший друг мой — жираф —
говорит, я в этом деле не прав,
доверяет только звёздным лучам,
и купается он лишь по ночам.
Между прочим, это он и плывёт,
потому-то и качается плот.
Мы с ним дивно вечерами поём,
мы сейчас для вас исполним вдвоём...
Или лучше — соглашайтесь! — втроём!


Подарок

Я, пришелец, прям и прост,
не ловлю я с неба звёзд,
подарю тебе я лучше
вместо перстня новый мост.

Вот сейчас возьму луну
за рога и поверну,
и воткну её рогами
в охладелую волну.

Мост мечтателей-гуляк,
мост любви и просто так,
никуда и ниоткуда,
но зато сияет как!


Под окнами с гитарой

Неужто сон тебе милее, неотразимая моя,
чем луноликие аллеи, невыразимая моя,
луна всё выше и светлее, неубедимая моя,
а я стою и сожалею, непобедимая моя,

что ты живёшь не на Луне, но
всего и только на Земле:
нелепо жить обыкновенно,
и слишком знатно в том числе.

Я твой балкон не одолею, полупечальная моя,
я под балконом околею, полупрощальная моя,
и ты, смущаясь и алея, полубезгрешница моя,
меня немножечко жалея, полунасмешница моя,

пошлёшь воздушный поцелуй, но
не скажешь тихое «люблю»,
для поцелуя слишком лунно,
и я его не уловлю.

Неужто ты меня не видишь, неочевидная моя,
неужто из дому не выйдешь, судьба обидная моя,
тогда вконец меня обидишь, недальновидная моя,
а может, песни ненавидишь, подруга скрытная моя,

тогда, конечно, я молчу, но
хоть на прощание учти:
сегодня в парке просто чудно,
и я опять богат почти!


Гондола напрокат

Сегодня я опять богат.
Берём гондолу напрокат,
попутно разорим харчевню:
вино, жаркое и салат
друзей и нас развеселят
на вольной трапезе вечерней.

Кого ещё с собой возьмём?
А хочешь — только мы вдвоём,
а хочешь — дюжину флейтистов.
Граф из Монадо? — идиот.
Любитель раковин? — идёт,
он в каждой выдумке неистов.

Но из подруг его — одну,
не то ковчег пойдёт ко дну,
а нам с тобой не хватит места.
Ещё возьмем того певца,
что возле Бражного дворца
поёт про Светлое Семейство.

Вдвоём?.. Отлично, что вдвоём!
А вот и наш плавучий дом.
Уж так совпало, как ни странно,
что я и рад бы видеть их,
но места — только на двоих,
а остальное — вот — тюльпаны!..


Глаза озер

Я долго-долго плыл рекой,
Забыл про всё, любил покой,
и думал, думал над строкой,
случайно найденной в тетради.
Она парила надо мной,
она дарила тишиной:
«Рассвет изнеженной рукой
глаза озёр безвестных гладит».

Они невинны, ты права,
они наивны, как листва,
протяжно-свежие слова,
как блеск зари на водной глади.
Откуда странный слог такой,
не ясно чей и вряд ли мой?..
«Рассвет изнеженной рукой
глаза озёр безвестных гладит».


Приметы

Обещала, не пришла,
ну и что же!
На прощальные дела
не похоже:

Были б вихри в облаках,
злые знаки,
и кричали бы «Ах-ах»
мне собаки.

А пока они «Гав-гав»,
всё как надо...
Подошёл знакомый граф
из Монадо,

приглашает выпить с ним,
где обычно...
А вот это уже сим-
птоматично,

и закат как будто ал
слишком мало,
и неверный сумрак пал
на каналы...


Под окнами, но без гитары

Неужели ты не видишь
грустного меня?
Неужели ты не выйдешь,
серьгами звеня?

Неужели мне доверья
больше ни на грош,
неужели в эти двери
я не буду вхож?

Неужели даже строки
искренних стихов
не способны злой и строгий
отомкнуть засов?

Окна милые погасли!..
Это неспроста.
Через миг ли, через час ли —
сбудется мечта.

Жду. Туман вечерней ватой
твой окутал дом...
Я, конечно, виноватый,
да не знаю в чём.


Кому пожалуешься...

Я на облаке сижу,
в небо с облака гляжу.
Ни архангела, ни Бога,
никого не нахожу.

Звёзды — рисинки... Таков
стихотворческий улов.
Мне, наверно, надо б выше
на двенадцать облаков.


Трёхзелье

В соседнем, фасона старинного царстве,
в засеянном синим овсом государстве
трудился придворный колдун —
проворен, красив и юн.

Без нервов, размеренно, верно служил он,
но вот слишком сильно заклятье сложил он
на то, чтоб луга и леса...
Короче, на рост овса.

Овёс-то подрос, но — под выплески Слова —
немало в округе случилось такого,
чего и не думал никак
устраивать юный маг.

В овсе поселились летучие мыши,
у сторожа пиво закапало с крыши,
Аиду похитил дурак,
а идол упал в овраг.

Короче, всё вышло не очень красиво.
Коснулось и мага излишнее диво:
своим заклинаньем сражён,
внезапно влюбился он!

Совсем перестал появляться у трона.
Скучала без дел колдовская ворона,
и попусту ждал у ворот
хозяина чёрный кот.

За девой бродил отощавший гулёна.
Она принимала его благосклонно,
поскольку надумала мать,
что это — приличный зять.

Король разузнал от своей половины,
невесту велел привести на смотрины;
причин увильнуть не нашлось...
Вот тут-то и началось.

Невеста и вправду не дева, а диво.
Король посмотрел поначалу спесиво,
вдруг мявкнул, как мартовский кот,
и замер, разинув рот.

Его королева под рёбра толкала.
А он проливал на себя из бокала —
забавно, да не смешно —
трясущееся вино.

Невеста полночи дрожала от страха,
когда вспоминала восторги монарха,
колдун её глупенькой звал,
голубил и целовал.

Но вот через пару недель, и не боле,
проснулся жених от загадочной боли,
примчался к подруге чуть свет,
а той уже нет как нет.

В тревоге, в печали, туда ли, сюда ли:
«Нигде не встречали, нигде не видали?» —
врывался в любое жильё...
И вдруг отыскал её.

Своей наготы не смущаясь нимало,
она у столичного замка стояла
и страже кричала: «Люблю!..
Впустите же к королю!»

Сперва улюлюкала стражная рота...
Но вдруг перед девой раскрылись ворота.
Колдун догадался:  она
трёхзельем опоена.

Жестокий напиток:  в любом человеке
внушённая страсть остаётся навеки.
На счастье она или нет? —
кто знает пути планет!..

Назавтра ушла в монастырь королева.
На свадебном пире прекрасная дева,
свершившимся ослеплена,
глядела сквозь колдуна.

Он рядом стоял. И над каждым бокалом
рукой проводил, когда раб подливал им:
чтоб корчи и колики — прочь! —
спасал молодых от порч.

Слуга как слуга. Просто делает дело...
И вдруг на минуту невеста прозрела:
«Не пей!  Ах, не пей же!  В вино
он что-то подсыпал!..» Но

не сразу слова её въехали в разум.
Увы, опоздала. Тот вылакал разом,
потом — побледнел... Колдуна
велела схватить она.

...«Не вышел, мальчишка, 
                предательский номер, —
смеялся палач. — А король-то не помер.
В нём, будто у юноши, сил.
Жену на руках носил!»...

Ну, значит, удачно сварилось трёхзелье.
Сто лет королеве любви и веселья!
Пусть будет, бедняга, она
на счастье обречена;

однажды припомнит казнённого парня
и будет за жертву ему благодарна,
за принцев — своих сыновей,
за чудо судьбы своей...


Пора собраться вчетвером

День Солнца праздновали мы
на Вьющемся мосту.
Торговец раковинами
слагал из них звезду.

Её шипастый перламутр
и каждая спираль
вобрали краски летних утр
и времени печаль.

А в самом центре, как звено,
связующее всех,
в кувшине высилось вино.
Мы пили за успех,

за тех красавиц молодых
в гондолах под мостом,
за недописанный мой стих,
за дружбу, а потом...

Кувшин внезапно опустел,
и мой последний тост
остался как бы не у дел.
Прощай, прекрасный мост.

Мы раковины соберём,
мы разберём звезду,
пора собраться — вчетвером,
но — на другом мосту.


Геометрия

Я ошибся в этот раз,
будто школьник,
получается у нас
треугольник.

Даже пьётся нелегко,
пустовато:
трём бокалам далеко
до квадрата.

Что ни миг бросаю взгляд:
стул не занят.
Знать, я в чём-то невпопад
сдал экзамен...

Речь какую-то не ту
говорю я.
До свиданья!  На плоту
догорюю...


Той же ночью — на плоту

Друзья!  Сегодня я в печали,
но вы, мой сердобольный граф,
и ты, мой длинный друг жираф,
меня утешить обещали.

Я тост последний говорю...
Когда забрезжит на востоке,
отчалю и — по той протоке —
уйду навстречу сентябрю,

и про меня забудут вскоре
и вы, любвеобильный граф,
и ты, доверчивый жираф,
и пляжи солнечного моря.

Речной торговец на буксир
возьмёт забытого поэта,
и тот увидит из-под пледа,
как лето покидает мир...

Нет — вру я! — память остаётся
на много дней — на горстку лет,
как спящий клад былых монет
на дне забытого колодца.

Итак, за то я пью сейчас,
чтоб не обиды — эка малость! —
и не к себе слепая жалость,
а лишь весна любви осталась
в сентябрьской памяти у нас.


Взгляд назад издалека

Лодка рыбацкая села на мель.
Солнце себя нанизало на ель.

Плёс отраженьями света рябит.
В лодке рыбак упоённо храпит.

Слева — загадочный холм за рекой,
дерево с поднятой к небу рукой;

справа — обрыв, синусоида вод,
кольца от рыб и причаленный плот.

Вскоре пора мне спускаться к нему.
Грустно, конечно же, плыть одному,

мне бы — шалаш, а тебе бы — мечту:
«Ах, соблазнителен рай на плоту!»...


ОТ АВТОРА.
Эта поэма приснилась мне
утром 15 августа 1999 года.
Потом 40 дней я воспроизводил ее наяву.
И вот, наконец, передо мной 
пачка желтоватой бумаги
с принтерной распечаткой — точно та самая,
которую я видел во сне.



ПРИЛОЖЕНИЕ

Стихи приблудного поэта, 
подаренные городу Солнца
Песня, написанная для озорного гондольера

Солнце весело заходит.
Солнце весело восходит.
Просыпаемся опять
солнце вёслами черпать.

Ах, какая в лодке дама!
Ах, какая в сердце драма:
эта дама не одна
и как будто влюблена.

Смотрит он на вас учтиво,
на меня глядит спесиво,
видно, я и впрямь не плох,
вот и чувствует подвох.

Я и сам могу со спесью,
я его вставляю в песню,
он краснеет будто медь,
но ему такой не спеть.

Он, наверно, очень важный,
образованный, отважный.
А управится с веслом?
Иль окажется ослом?

Допускаю, что в попойке
одинаково мы стойки,
но с похмелья он и груб,
и совсем не женолюб,

а теперь меня проверьте —
два ведра вина отмерьте —
и, бесценное ценя,
вы полюбите меня!


Пророчество для цыганки,
практикующей близ Бражного дворца

Что-то странно заклубилось,
а поэтому — постой!
Что-то страшное слепилось
на дороге за чертой.

Никаким чертополохом
эту тень не объяснишь,
то ли смехом, то ли вздохом —
то ли с плахи, то ли с крыш.

Над тобою — с обелиска
утомлённая рука
опускается так низко,
что цепляет облака,

и они ползут над нами,
образуя в небе нить,
чтобы рваными краями
никого не зацепить.

Это значит, на неделе
всё свершится, но пока
главной глупости не делай:
не гляди на облака!


Дразнилки для нищего,
промышляющего там же

Эй, прохожий! Любезный,
подари-ка мне грош,
для тебя бесполезный,
всё равно же пропьёшь!..
Вот попался мне прохожий!
Так вельможно крутит рожей —
люди! — Боже! — крутит рожей,
на ночной горшок похожей.
Что болтаешь и лепечешь?
Не болтай, а то расплещешь,
на себе испортишь вещи,
как потом отчистишь плечи?
Золотарь спесивый, стой,
ты мне должен золотой!..
Ну, спасибо за должок,
а теперь иди, дружок.

Ну, а ты — не спесивый?..
Ай, спасибо. Спасибо!..

Эй, угрюмая личность,
что ты делаешь тут?
Подари всю наличность:
всё равно украдут!..
Нет, постой, не делай ноги,
мы и сами не убоги,
здесь особый интерес —
забежать наперерез.
За фальшивую монету
я тебя сживу со свету,
а таких я вижу три —
в кошельке твоём — внутри!
Стало ясно, что за птица.
Видишь — лавочник косится?
Подавай сюда вещдок
и пускайся наутёк.

Эй, с бутылью и с дамой!
Щегольни перед ней,
докажи, что ты самый
дорогой из парней.
Ишь ты, прячется за шляпой,
прикрывает рожу лапой,
будто мы подобных лап
не видали или шляп.
Где же гонор и бравада?
Развернись, дружок, сюда...
Граф?!  Постой, пусти, не надо,
оторвётся борода!.
Обознался, вот досада,
извини... Привет Монадо!


Записка любителю раковин

Ещё недавно летучий остров
Качал тебя на своей ладони,
и ты не пел, не кричал, а просто
горланил блюзы, мугамы, дойны.

Когда пастушки глазели в небо,
ты им подмигивал, будто ангел,
и сыпал сверху (вот так бы мне бы!..)
экспромтом оды, сонеты, танки.

А спуск был каждый незабываем.
Любой ценитель раскатит губы:
как много раковин по Гаваям,
какие дивные — возле Кубы!..

И вот — напала хандра?  Да брось ты,
скучать и хныкать — не твой обычай.
Зачем ты, дурень, покинул остров
с мешком довольно смешной добычи?

И вот сидишь ты, беглец из рая,
частицы сердца распродавая,
хотя всё так же горланишь песни —
всё вдохновенней, всё интересней.


Послание, приплывшее с верховьев

Приснилась поэма. Как будто родная, моя,
но в том-то и дело, 
          что мне она только приснилась.
Вчитаться бы снова... Но Музы лукавая милость
её не пустила на круг моего бытия.

Слова, отзвенев, замолчали в момент пробужденья
(как будто насмешником выплеснут в речку улов),
и только невиданных, созданных ими мостов
в растерянной памяти тень проплывала за тенью.

И странно:  казалось, 
              я будто и впрямь вспоминал
речные пороги, бредущие берегом скалы,
и город у моря, похожий на груды коралла,
и в логово лени — в лагуну ведущий канал.

Я будто и впрямь вспоминал огорченье гитары
(которой в руках никогда не держал наяву):
мол, как ни стараюсь, рыдаю, звеню и зову,
не выманить нынче её на ночные бульвары...

Струится река за окном — вроде б та и не та.
Растерянно думаю:  в яви — уж так ли уверен?
Приснившийся город на будничной карте потерян.
И если я плавал — то где же обломки плота?

Я на берег вышел. Сижу, сочиняю посланье
в тот сон разноцветный — из этого серого сна.
Листок покружившийся примет речная волна,
и поздно я вспомню:  
           девятая строчка — нескладна...

А мне — то ли жить, то ли, 
                    якобы бодрствуя, спать,
и ждать, и поглядывать каждое утро на карту
с упрямой надеждой... 
           Тогда — приблизительно к марту —
письмо доплывёт, и мой город возникнет опять.

1999

КОНЕЦ



ИЗ ЧЕРНОВИКОВ
(Стихи и варианты, не вошедшие 
в окончательный текст поэмы)


1. ЯДОВА ЯГОДА
(«Трехзелье» — 1-й вар.)

В Северном царстве придворный колдун
был и красив, и удачлив, и юн.
Царь одарял его множеством благ.
В редкостной роскоши нежился маг;
дюжина дев из поместий окрест
гордо считали себя за невест.

Так и служил бы он, так бы и жил,
но сочинил Заклинание ржи,
слишком могучее:  рожь-то взошла,
но и мышей развелось без числа,
идол свалился с обрыва в овраг,
и — вот что страшно! — влюбился наш маг.
Девушка эта (не дева, а диво!)
слушала юного мага учтиво,
ручкой, завидев, махала с балкона
и становилась к нему благосклонна.
Родичи втайне готовили свадьбу...
Вот бы, влюбившись, о завтрашнем знать бы!

Деву увидел на празднике царь,
и — как водилось не нынче, а встарь —
через гонцов предлагает ей он
руку и сердце, и шлёт ей поклон.
Что ей поклоны!  Строптивая дева
всех исцарапала в приступе гнева:
тоже мне, дескать, монархи-повесы,
есть у меня и свои интересы!
Так и спустила с крыльца их... Итак,
вроде бы стал победителем маг.

Но через день, через два или три
что-то её заскребло изнутри,
от жениха, как бы страха полна,
даже шарахаться стала она,
а по ночам она — рёвушка-рёвой,
и представляется облик царевый.
Словом, однажды — и мукам конец —
слово согласия шлёт во дворец.

Маг — и в любви, разумеется, маг.
Вычитал нечто из древних бумаг,
вызвал из бездны одиннадцать Сил,
карты раскинул, травой начадил,
и обнаружил, и ахнул:  она
ядовой ягодой опоена!
Ладно бы что-то иное, тогда
всё ерунда, поправима беда;
ядова ягода, корень-звезда,
если влюбляет в кого — навсегда!

Свадебный пир был, конечно, горой.
Пассы творил безутешный герой,
в тигле расплавливал жёлтый металл
и заклинания счастья читал,
в шуме волынок и пляшущих ног
был только он озабочен и строг.
Вдруг перекрыла мычанье оркестра
страшным, паническим криком невеста:
«Царь мой, не пей!  Поменял он бокалы!..
Милый, не пей!» — но она опоздала.
Замер за горло схватившийся бражник.
Мага свалил спохватившийся стражник.
Ночь, заклинания, травы и хмарь...
Впрочем, не умер отравленный царь.
Утром, проспавшийся, чувствовал он,
словно бы заново на свет рожден,
и, окончательно выпав из сна,
вспомнил:  сегодня казним колдуна.

«Чем опоил меня?  Много ли с ней
месяцев я проведу... или дней?» —
«Может, часы. Может, долгие годы.
Знать бы вперёд, где покой, где невзгоды...
Может, столетие. Или же — дни...
Счастья вам!.. Хватит. Казни, не тяни».

...Был то ли стон, то ли бред, то ли плач,
слышал палач — и не понял палач:
«Будет навеки любовь и услада вам —
Боль моя адова — ягода ядова!»


ПАРОДИЯ НА ГРАФА ИЗ МОНАДО
(Написано для «Приложения»)

Первый тост — за полный пост.
А второй — за пир горой...
На прощанье — сто седьмой:
сволоки меня домой!


И НА ЕГО ПОДРУЖКУ

Она поводила очами,
она пожимала плечами,
Когда ж попадала в объятия,
лицо украшала апатия.

Хихикала шатия-братия...
Она разжимала объятия,
потом поводила плечами,
потом пожимала очами.
 

ПРИМЕЧАНИЯ

ЧЕЛОВЕК

Поэма, как я сам считаю, неудачная. Слишком прямолинейно, настойчиво, дидактически проводится ее основная мысль. Однако она дала практический навык перед работой над «Мегакосмом».

МЕТАКОСМ

Конечно, не самая читабельная, однако это самая важная из моих поэм. В ней в зримых впечатлениях дана моя концепция Мегакосма. Впрочем, некоторые детали, подсказанные поэтическим наитием, за рамки этой концепции выходят, в частности — замыкающееся кольцо «этажей».
Планировался цикл таких поэм — «путешествий» с этим же загадочным персонажем по истории и пр.

ГОРОД СОЛНЦА

Это действительно приснившаяся поэма, хотя случай иной, чем с «Альтами». Приснились только первая строка, примерное знание объема поэмы и, что самое главное, весь комплекс эмоционального ощущения от нее. Эта первая строка оказалась очень жизнеспособным зародышем, она всю поэму сама раскрутила из себя — по ощущению именно такой, как было во сне. А вот Приложение — это уже за пределами приснившегося, и одновременно это новый смысловой слой, сделавший поэму многомерной. Перечитывая поэму, я сам удивляюсь реалистичности многих деталей, а также их перекличке, которую обнаруживал в уже написанном тексте. Они свидетельствуют о том, что мир этой поэмы во сне действительно возник, персонажи и многие события — тоже, только сразу (во сне, который продолжался всего-то секунду) они не проникли в сознание, а реализовались в процессе «вспоминания», «восстановления» поэмы, на которое ушло 40 дней. О том, что оно так и было, говорит и резкая граница (в моем собственном ощущении) между «восстановленным» основным тестом и «написанным наяву» Приложением.
Пример таких перекличек «я теперь сам себе мажордом» и «нелепо жить обыкновенно, и слишком знатно в том числе». Отсюда видно, что мои герой и героиня из одного социального слоя. Одна читательница призналась мне, что то и дело «убегает» в эту поэму, чтобы восстановить нервы после житейских передряг.

!

Друзья!   Взгляните также и сюда,
возможно вам будет интересно.